Мой сорванный голос.

По пути к её дому после вечера в кафе я вновь заснула и проснулась от сигнала автомобиля. Испугавшись и вытерев слюну, стекающую по щеке, я огляделась и увидела весёлого брата на водительском сиденье. — Зачем ты это сделал? — хриплым голосом проговорила я, потягиваясь. Женщины нигде не было — видимо, уже зашла в дом, и мы стояли у неё во дворе. Прищурившись, я это поняла. Дом оставался домом, и во время нашего отсутствия ничего с ним не произошло, но я была рада сюда вернуться, ведь уезжала со стойким ощущением «навсегда». — Наташа разрешила тебя так разбудить. Она тебя тоже будила. Стас вышел из машины и позвал меня. Я выползла на негнущихся ногах, затёкшем теле и с болью в голове — возможно, от сигнала машины, возможно, от недостатка сна. Я до сих пор чувствовала ноющий живот. Брат закрыл двери машины с брелка и побежал в дом. Немного постояв на улице и глядя на звёздное небо, я пошагала за ним, ощущая слабость и пронизывающий холод. Меня встретил пустой коридор, в котором горел свет, разбросанная обувь Стаса и стена. Та самая стена, к которой меня прижимала женщина, оставляя после себя следы, покрытые одеждой уже сегодня, — смелые поцелуи, горящие глаза и её руки везде, где ей захочется. Внутри что-то засело. Зудящее, просящее внимания, причиняющее боль своим игнорированием. Сегодня было «сегодня», и, похоже, то, что было вчера, оказалось ошибкой для женщины — но не для меня. Постояв в коридоре несколько минут, просто глядя в одну точку, я разулась, повесила свою куртку на крючок поверх куртки Стаса, ведь свободных крючков не было, и шагнула дальше по коридору. Наталья Васильевна сидела на диване с телефоном в руках и погружённо на него смотрела. Видимо, там было что-то неприятное — сжимание переносицы и нахмуренный взгляд были тому доказательством. Стас уже был в своей комнате; оттуда на всю громкость доносился динамик моего телефона и его глупая игра про обезьянку, прыгающую по верёвкам. Каждый был занят своим делом и работал словно шестерёнка в огромном механизме под названием «жизнь». И одна лишь я стояла в проёме и не знала, куда себя деть. Наверх подниматься тошно — мысли сожрут. Я уже чувствовала бессонную ночь, ведь выспалась, похоже, в автомобиле. Плюнув на всё, ища в себе хоть каплю смелости, я шагнула к Наталье Васильевне. Она не заметила меня. Или сделала вид, что не заметила — в общем, ничего не изменилось. А между тем я уже стояла напротив неё и смотрела. И ей было нормально под моим взглядом. Она не подняла глаз, никак не показала, что я ей мешаю или что мне стоит уйти. Можно ли это считать знаком остаться? А моё нахождение здесь — вопросом «можно»? Женщина не переоделась с улицы, лишь сняла пальто, оставаясь в светлом пуловере и строгой юбке чуть ниже колен, в телесных капроновых колготках. Медленно выдохнув, давая себе ещё один маленький шанс уйти, давая капельку времени, я опускаюсь на колени рядом с её ногами, опираясь спиной о диван, и прикасаюсь к её ноге, ощущая прохладу ткани после мороза. Маленькое, нежное и почти невесомое соприкосновение — проверить, жива ли она. Или я. Всё это — действительность или проделки мозга, и завтра я проснусь на обшарпанной и скрипучей койке приюта: утром пропуская занятие, днём зависая в почти разрушенном здании, вечером возвращаясь в свою комнату и вновь засыпая. Через месяц меня никто не заберёт. Стас останется здесь до своих восемнадцати — кому нужен не свой ребёнок? А если и нужен, то детский дом плодит плод. Мы так и не узнаем, решит ли тётя из Питера нас забрать, я не познакомлюсь с Настей, а Наталья Васильевна останется маленьким отголоском где-то в памяти, и мы не пересечёмся. Сидя на полу у её ног, ощущая отголоски её парфюма и энергетику стойкости и стали, непоколебимости, решительности и просто холода, я осторожно беру перекинутую через правую ногу левую и опускаю к себе на грудь. Начиная от пальцев — с большого до маленького, от ногтя к основанию пальца — я массирую каждый, уделяя равное время всем. Далее перехожу к стопе: надавливаю усиленно большими пальцами на пятку, расслабляясь, поднимаюсь выше, жму и массирую. Наталья Васильевна не останавливает меня, но и комментировать происходящее, похоже, не собирается. Закончив с первой ногой, я делаю то же самое со второй, желая ощущать её кожу в полной мере, не испытывать барьера. Хочется, чтобы она расслабилась, увидеть её умиротворённой и спокойной. Взгляни на нас со стороны — задержали бы взгляд. Я слишком близко, откровенно и чутко трогаю её, и даже появись сейчас Стас — он бы не нашёл, что сказать. Дверь не закрыта; сообрази он двигаться тише — мы могли бы не заметить. А он, скорее всего, ничего бы и не понял. Но страх быть пойманной присутствовал. Взглянув на её слегка нахмуренное и напряжённое лицо, складывалось ощущение, что она меня не замечает, и в комнате сейчас она одна. Приняв всё это за одобрение, а явного сопротивления не наблюдая, я поднимаю пятую точку с пола, но до конца не выпрямляюсь — пододвигаюсь к её ногам ещё ближе. Наклоняюсь и оставляю ощутимый и долгий поцелуй на её коленке. Я зажмурилась. Ожидала, что меня отшвырнут, посмеются и колко заденут. Возможно, не только словом, но и кулаком, или лягнут ногой. И хоть со стороны я ощущала себя собакой, или мисс Наивностью — той, которую лишили девственности, и она подумала, что человек с ней навсегда… Не знаю, могла ли я остановить её в тот момент, и остановилась бы она. Но это произошло. Ни единого сожаления — моё полное согласие, подписание всех документов с пометкой «не навсегда» и закрытием папки. Перемещаю поцелуй выше, к бедру другой ноги. Через капрон чувствуется её жар — вечный конфликт с характером ледяной стервы. Руки сжимают её икры в самонадеянной мысли подчинить и чувствовать, как хочется мне, а не как позволит она. А она позволяет. Она позволяет мне оставлять мокрые поцелуи на её ногах, перемещаясь всё выше, двигая руками под узкую юбку, едва дотягиваясь до начала колготок, и начинаю тянуть их вниз. Спроси сейчас теорему Пифагора, чему равен косинус или таблицу умножения — я буду мычать как умалишённая, и ответа от меня никто не услышит. Только тихий стон от ощущений её тела своим лицом. Моё сбитое, горячее дыхание — словно я бежала марафон. Мокрые ладони, отключившийся мозг — всё это было направлено на женщину. За её молчание весь день, за неполученные ответы на мои неотправленные вопросы, за ощущение ненужности… Даже сейчас: поднимись я и уйди — она бы не шелохнулась. Ей нет дела, что у меня внутри, какие дискуссии идут и к каким выводам я прихожу. Капрон снимается легко, доходит до коленей. После него — мои жаркие поцелуи на голую плоть, вдыхание аромата и закрытые глаза. Она позволяет полностью снять колготки, и я осторожно делаю это, не зная, какая точка будет крайней и что последует за ней. Откладываю их в сторону, встаю на колени, тянусь к юбке и подталкиваю её наверх, задирая, пробираясь поцелуями выше: минуя колени, бёдра, доходя до края нижнего белья, где утыкаюсь в неё. Так удобно, тепло и приятно. Невзирая на то, что я на коленях — не чувствуя от неё реакции, и кажется: подними я глаза — увижу равнодушие. Поэтому взгляд не поднимаю, глаз не открываю. Ощущаю её тело на ощупь. Провожу носом по её нутру, скрытому бельём, и маленький неприятный червь сомнения засел во мне. Сухо. Хотя, конечно, я не ожидала, что она встретит меня с распростёртыми ногами. Но я рада, что она позволяет мне эту «шалость». Целую всё, что покрывает бельё, и удовольствие получаю я. Не слышь она меня — я бы замурчала. Не видь — я бы уткнулась в её шею, нашла маленький уголок, обняла и крепко прижала к себе, сказала бы, что я рядом, что ей есть на кого положиться, что можно быть слабой. Она поломанная, сделанная сама собой, сотканная из разных частей — тех, что потолще, похолоднее, тех, о которые больнее прикасаться. Я не Шерлок, дедукцией не владею, и в детективы не пойду. Но я вижу её дома, слышу, как колко она общается с Павлом, и как он, смеясь, отвечает ей, не реагируя на иглы. Вижу, что он — единственный, с кем она «на проводе». Конечно, она общается и с другими людьми — пару раз случайно слышала её разговоры с коллегами. Но это коллеги. Всё официально, по делу. На работе она та ещё стерва — вынуждена быть сильной, чтобы ей не причинили боль. А мне хочется сказать, что я о ней позабочусь. И я бы сказала. Будь на её месте Аня, Настя или Макс. Но где мне найти силы для неё? Она непостижима, необъятна и непонята мной. Мне до неё не счесть пути и не пройти миль. А ей до меня… опустить взгляд и понять, что я — у её ног. В полубреду, в своих мыслях и желаниях я пальцами поддеваю её бельё и тяну вниз, не теряя времени, и просто, поскорей — целую её. Провожу языком вдоль складок — медленно, чутко, запоминая это ощущение, отдающееся во мне чем-то новым и приятным. Сторонницей оральных ласк я не была, и всё моё впечатление складывалось из рассказов Ани да слухов из детского приюта, где это практиковалось, действует и будет происходить долгое время. Казалось чем-то мерзким, неприятным и непонятным. Унижением — именно унижением, а не подчинением и доминированием. Но рядом с женщиной открылось что-то новое — дикое желание попробовать её. Подчиниться, быть на коленях, у её ног. Идти слепо за ней, не имея своего мнения — лишь бы она была рядом. Все эти дикие ощущения заполнили меня сейчас, когда я посасывала её плоть, когда пальцы рук то сжимали, то гладили кожу её бёдер, когда я потерялась во времени, забыв обо всём, находясь с ней. Когда моё сбитое дыхание обжигало её кожу. Когда я не слышала ничего вокруг, кроме своих вдохов и выдохов. Когда первый стон сорвался с меня, почувствовав солоноватый привкус на губах, — и я стала интенсивнее впитывать её. Это прекрасно — ощущать, как она расслабилась и чуть скатившись расположилась удобнее. Не для меня — для себя, но из-за меня. Я слизываю, ощущаю и глотаю её выделения, жадно ожидая новые. Я как наркоман — мне нужна новая доза её, всё сильнее и сильнее вжимаясь в неё и зная, что завтра она будет такой же отстранённой. Да даже не завтра — встань я с колен сейчас, она не остановит и не попросит. Языком вхожу в неё, и через несколько секунд чувствую её ладони у себя на плечах — не отталкивающие, но и не притягивающие. Где-то посередине: противостояние разума и тела. Язык окутывает жар, влагу — я всё глубже и ритмичнее вхожу, жадно хватая кислород носом. В моих школьных брюках, надетых утром от зимнего холода, полыхает пожар, окутывающий всё тело. Я сжимаю ноги в попытке утихомирить—усилить огонь. Рука, что гладила оголённые бёдра женщины, перемещается к её клитор… но это быстро прекращается. Пальцы одной руки — до скулёжа и слёз вцепились в моё плечо, а вторая рука прижала мою. В непонимании я поднимаю взгляд к женщине —и сталкиваюсь с её тёмными и совершенно бешеными, но цепкими глазами, смотрящими прямо на меня. — Ртом. Несколько секунд глупо на неё смотрю, пока смысл слов доходит до меня. На удивление появившееся уже позже, она так же терпеливо ждала, не делая ничего. Мой язык возвращается в неё, но уже настойчивее: она разрешила, дала зелёный сигнал. Она больше не впивается в меня своими ногтями — лишь едва касаясь, проводит вдоль плеча к голове, где, зарываясь руками, осторожно перебирает ногтями волосы, распущенные из косы. Какой язык придумать и как описать чувство наслаждения от её прикосновений ко мне? Какие волны и мурашки образуются по следам её пальцев? Я сидела и впитывала её, млела от прикосновений и была готова застонать. Хоть первый стон сорвался с меня, но я всё-таки услышала его и от неё. Тихий, уверенный, но скрываемый, перекрытый утробным рычанием маленького, миленького зверька, внушающим не страх, а умиление. Как бы волшебен ни был момент, и как бы я ни хотела остаться в нём — в её дыхании и прикосновениях — мой язык устал. Я всё чаще сбивалась, останавливалась восстановить дыхание, снова прикасалась к ней как можно быстрее, и каждое такое соитие сопровождалось моим стоном. Я не сдержалась. Было наплевать, услышит она это или нет, что подумает и будет думать обо мне вообще. Но её тихое рычание я стала улавливать всё чаще во время моих остановок. Бёдра, которые она подняла и опустила мне на плечи, понемногу сдавливались. Она не причиняла больше боль, хоть её рычание и означало, что она сдерживается. Сжатые кулаки говорили, что сдерживает она удар для меня. Но боли не было. Она ждала и подталкивала, но каждый раз убирала мою руку, которой я хотела помочь себе и ей. И даже убирала она мою руку совершенно не свойственно ей — не резко и отстранённо, а осторожно. Влага, исходящая из неё, подталкивала и прогоняла прочь усталость. Я с новыми силами впивалась в неё. Во рту уже был стойкий вкус женщины — не противный и отталкивающий, а наоборот завлекающий. Выводила языком незамысловатые узоры, входила и медленно возвращала его обратно, чтобы сильнее войти. В один миг я ощутила, как тело женщины выгнулось, а руки, водимые по моей голове, остановились и вцепились в плоть. Ноги на моих плечах сжали шею. Как же красиво она кончает, — пронеслось у меня в голове, когда я отстранилась, подталкиваемая в плечи, и опустилась на пятую точку напротив неё. Удивительно, но она стала быстро прикрываться, опуская юбку и ровнее садясь на диване, пока я молча наблюдала за ней. Я бы сказала, что она смущается, но, вспомнив, кто передо мной и на какие вещи она способна, отбросила эту бредовую идею. — Принеси воды. Нарушила тишину Наталья Васильевна, вернувшись в исходное положение — только без колготок и нижнего белья. В её лице ничего не читалось, оно было каменным, а глаза на меня не смотрели, но было видно: та темнота и животность в них прошла. Я бы так и сидела дальше, разглядывая её и смакуя вкус, оставшийся у меня во рту, если бы не быстрые и раздражённые глаза. Нахмурилась переменой её настроения и, поняв, что совсем не обратила внимание на её слова, поднялась и поплелась на кухню. Выйдя в коридор, накрыла волна замирания сердца. Прислушавшись к звукам здешнего дома и его обитателей, пыталась понять, что делает Стас. Решив не полагаться на свои никудышные способности и догадки, побежала к лестнице, перешагивая через ступени. Дверь в его комнату была открыта, и, выглянув из-за косяка, я смотрела на брата, который, как зомби, уставился в телефон, ковыряясь в носу, доставая оттуда козявки и отправляя их в рот. Сколько себя помню, такой заморочкой не страдала, ногти не грызла — зато это всё принял младший. — Когда-нибудь я расскажу его жене об увиденном, — тихо сказала для самой себя и, не став его беспокоить, спустилась вниз и пошла на кухню. — Воду из фильтра. Когда стакан был уже полон холодной, «кристаллической» воды, налитой, конечно, из-под крана, из гостиной послышался поучительный голос Натальи Васильевны. Она ведь выжидала — и выждала момент. Я закатила глаза и цокнула, взяла другой стакан, налила туда воду из фильтра и отставила его. Принесла я воду из-под крана лишь для накормления своих внутренних демонов. Учить меня не надо: сама пусть откуда хочет — оттуда и пьёт, хоть из лужи, становясь козлом без Алёнушки. Протягиваю стакан с каменным лицом, хотя улыбка уже просится наружу. Дурацкая, несуразная, совершенно не к месту и не ко времени — но я справилась, и ни одна желвака не дрогнула. Женщина что-то смотрела в телефоне. Одежды, которую я сняла с неё, уже не было на виду, а сама она выглядела совершенно обычно. Хотя чего я ожидала? Что один оргазм сделает из неё совершенно другого человека? Она странно покосилась на меня. Её бровь в недоверии и сомнении поползла вверх, а я всё так же стояла с вытянутой рукой, ожидая, когда она уже решит, что ей делать. В итоге она страдальчески вздохнула, покачала головой, но стакан приняла и отпила почти половину. — Из фильтра просила. Я уже расслабилась, думая, что она клюнула на мою глупую и несмешную сценку. Но не тут-то было. Хотя… на такое только ребёнок купится: температура разная, стакан полностью мокрый. — Фильтра, — не найдя что ей сказать, я села на диван рядом с ней и повторила эту фразу, скрещивая руки на животе и ощущая себя здесь ненужной. — Как дела? Я вообще спрашивала у неё будничные вопросы? Интересовалась течением её времени и настроением? Видимо, такого не было — и женщина очень удивилась, странно покосившись на меня с открытым ртом, будто готовясь что-то сказать. — Дела?.. Дела… Не жалуюсь. У тебя как дела? — голос был осторожный, ничего не понимающий, но жаждущий узнать и разобраться. В её глазах были перемены настроения — что-то глубокое и интересное. Как необитаемый остров с водой от переливов лазурного до тёмно-голубого: не однозначного, но загадочного. Что-то не так. — Нормально. Дела.. — Знаешь, после встречи с тобой мне слово «нормально» ухо режет. — Беззаботно сначала сказала женщина, на что меня передёрнуло. То, как она ловко управлялась с голосом, говоря совершенно необычно, настораживало меня, но она умеет удивлять. — Но твоему позитиву позавидуешь. Где бы ты ни оказалась, у тебя всё нормально. Она на миг остановилась, и у меня перехватило дыхание, а женщина пристально и без злобы посмотрела мне в глаза. — Удивительно… — прошептала Наталья Васильевна, а потом, словно отойдя ото сна, встрепенулась и вернула взгляд к телефону. — Ага. Спустя несколько минут нашего молчания и моего просто разглядывания её, я смогла прохрипеть всего одно слово и решила быстрее покинуть её общество. Оказавшись в комнате, в которой я сплю, и закрыв дверь, я упала на кровать и зарылась лицом в подушку. Внутри что-то ломалось, строилось с болью, и не было там ни капли наслаждения, но мне это нравилось. Нравилось то, как она смотрела, то, как она сдержалась, и, к сожалению, в меня стало пробираться ощущение, что в ней скрывается не только злоба, сила и доминирование, но что-то ещё. Она умеет не только бить, колко отвечать и смотреть на меня надменно, но и вполне способна на адекватный разговор. И что-то в ней не даёт мне покоя. Что-то там глубоко, где не видно, то, что она отчаянно прячет за этой маской стервы. Стерва, но чертовски сексуальная, красивая, загадочная… И пусть бы она оставалась такой, пусть била бы меня за длинный язык, за мои опоздания и косяки, пусть поддевала и самым унизительным образом показывала, что моё место на свалке, что я не для общества, что я отброс, переработанный или запасной вариант. Мне не место рядом с ней… Так какого черта сомнение во мне поселилось? То, как она смотрела на меня, пытаясь что-то узнать, то, как она не бросила этот чертов стакан с водой из-под крана, ведь она знала, что я её не послушала, но приняла его… Застонав в голос от бессилия происходящего и осознания того, что мне нравится её адекватность, нравится она, а не просто та стерва, какой она себя выставляла, я готова была лезть на стену. В итоге, провалявшись в кровати черт знает сколько времени, моё «ничего не делание» прервал звук открывающейся двери. Сначала я была уверена, что это женщина, но дверь открылась медленно и тихо, и, посмотрев, кто прервал мою тишину, я увидела брата, который стоял в проходе, переминался с ноги на ногу и держал в руке мой телефон. В этой комнате была почти кромешная темнота, а свет из прохода освещал Стаса как маленького, застенчивого ангела. — Тебе чего? — Телефон сел. — В подтверждение своих слов он показал аппарат. — Зарядка в портфеле. — А портфель? — В коридоре. — Задумавшись, ответила я, и когда он закрыл дверь, вновь вернула голову в исходное положение. В итоге я заснула так и осталась в школьной форме, а утром меня окатили холодной водой. Я попыталась задохнуться от нахлынувшей волны, но моё тело прибило к берегу, и я проснулась, пытаясь понять, что произошло. — Ты уже опоздала в школу, не сделала домашнее задание, и твоя форма как из… не из шкафа. Быстрее вставай! Около кровати стояла сонная женщина в пижаме, в руке которой был стакан, из которого она облила меня. То, как я бегала по комнате этим утром, я ещё никогда не бегала: переодевалась, искала и складывала учебники, смывала вчерашний слой тонального крема и наносила новый — а всё из-за того, что телефон остался у Стаса, и, проснувшись от будильника, он просто его отключил. Малому не надо было в садик, женщина решила выспаться утром, а я сама должна была идти в школу. В итоге разбудила меня Наталья Васильевна, правда, способ так себе, унизительный всё же. Но она отвезла меня в школу. Мы не разговаривали, она просто сказала, что ждёт в машине. Лишь выходя из автомобиля на стоянке школы, я обернулась и, подумав несколько секунд, быстро сказала: — Хорошего дня! — и убежала на занятия. Ответа либо не было, либо я его просто не услышала. Настя удивилась, но прикрыла меня на географии, твердила, что всё утро звонила мне, когда я не явилась по звонку, и назвала меня безалаберной. Опоздать на географию себе дороже. Она искренне переживала за меня, даже отдала свою тетрадь, когда спрашивали домашнее задание. Я отнекивалась, но, решив, что двойка мне не нужна, поблагодарила и приняла помощь. — Тебе нравится моя куртка? Новая. — Да, красивая, тебе идёт зелёный. Настя смешно танцевала, что-то нелепое, но до ужаса привлекательное. Её движения не были как у хореографов или танцоров, они были где-то механическими, резкими, но от души. — Вчера с мамой несколько часов выбирали, кажется, поседели на несколько лет. — Тяжело дыша, она успокоилась и теперь шла вровень со мной. Её шапка скатилась к глазам, почти полностью перекрыв объектив одного глаза, и убедившись, что девушку это никак не волнует, я не выдержала и поправила ей головной убор. — Спасибо, — смущённо ответила Настя, покраснев ещё сильнее. — Ты бы хотела стать переводчиком или, может, учителем английского языка? У тебя неплохо получается. — Я? Учитель? Не смеши, — я рассмеялась, представляя эту ситуацию. Вчера ночью думала, что моё место не среди людей, а где-нибудь в трущобах, а тут — учитель. — С чего ты это взяла? У тебя неплохо получается, и разговариваешь ты понятно. Да, ты даже разговариваешь. — Просто по сравнению с вами я выделяюсь, но это уж точно не сравнивается с преподаванием, — сказала я с сомнением, хватая её за капюшон зелёной, новой куртки, когда её ноги разъехались в стороны, и стоп-сигнал светофора не остановил скользящее тело. Потянув капюшон наверх и быстро обхватив тело, я убрала её ноги с проезжей части дороги. — Ты почему в этой обуви ходишь? Вечно же скользишь, так и скатишься под самосвал, — я отчитывала её как ребёнка. Настя стояла и глупо улыбалась, пока я строжилась, но устало выдохнув, отвернулась. — Почему именно под самосвал? Можно просто под легковую. Представь, как красиво бы выглядел мой труп… — Она улыбалась, задумчиво смотря на небо. — Легковую? Красиво? С переезженным телом отнюдь. И красивой смерти не бывает. Освобождение кишечника, синюшный цвет, а если полежишь, так и запах с опарышами… — я вспомнила статью, прочитанную от скуки, и передёрнула плечами. — Ты пессимистичная. — Мимолётно посмотрела на меня девушка и, взяв за руку, потащила на дорогу, то и дело скользя. Пессимистичная, оптимистичная — никто не угадал. Я вообще реалист, но могу помечтать о невозможном. — Всё-таки мне так нравится эта куртка, Васелиса. — Рада очень. Настя, упадём же вместе! Я шикнула на девушку за её несобранность и невнимательность, решив, что перебросить на меня её безопасность и идти уже самой, катясь по дороге и держась за меня. Она расслабилась, на что я напряглась и выравнила её тело, когда ноги ускользали вперёд, а спина откидывалась назад. — Ты же меня поймаешь, всегда ловила, — Настя на миг стала серьёзной, убрав улыбку, твердо посмотрела в мои глаза, словно хочет сказать что-то важное и личное, но это быстро прошло, и она мило улыбнулась, отцепившись от меня. Дальше путь был спокойным, без опасения её падения. Повисла тишина, в которую я не знала, что сказать, просто шла и думала о своём. Точнее, толчком стала её новая куртка и моя старая куртка, джинсы, обувь, футболки, да даже школьная одежда — отнюдь не с магазина, а с барахолки или секонд-хенда. И даже если в кармане каким-то волшебным образом появлялись деньги, потребность в простой еде была выше, чем новая футболка. Бывало, находя порванную часть на вещи, я разрезала её дальше в разных местах, и вот я уже не оборванка, выглядящая, будто хожу в рваном, а всего лишь подросток в таком стиле. Не всегда можно было применить такое, но и не каждые полгода в шкафу появлялись новые вещи. Чаще бывало у Стаса — малой рос как на дрожжах. Любимая фраза родителей: «но и там вещи отдавали знакомые, у кого дети сами уже выросли». С Настей мы разошлись, и оставшийся путь я прошла пешком, по незнакомым дворам и улицам, гуляя, и пришла в дом как раз после всех уроков. Наталья Васильевна со Стасом оказались на диване, смотрящие какую-то комедию, пригласили меня к просмотру, но я вежливо отказалась. Женщина сказала идти делать уроки, упомянула экзамены и поступление. Куда я собираюсь после школы? Поступать в какие-либо учебные заведения — вряд ли, и говорить женщине об этом я не собираюсь, так что молча пошла в комнату и вновь заснула. Каково же было моё удивление, когда разбудила меня Васильевна, и не столкнув с кровати или облив водой, а толчками, ощутимыми, но не сильными и уж точно не причиняющими боль. Я смотрела на неё, как на несуществующее, и молчала, а она, подумав минуту и вскинув бровь вверх, выпрямилась и с сарказмом произнесла: — Над Гоголем заснула? — Над кем? — сонно спросила я, не понимая ничего; закрываю глаза на несколько секунд — провалюсь вновь в сон. — Над твоими несделанными уроками. Спускайся на ужин. Последняя фраза была брошена в проходе, а мне понадобилось время окончательно отойти ото сна, переодеться и явиться на ужин. Стоя в ванной, я осматривала тело и находила её засосы, царапины, ноющий живот и кровь на белье. Я ничего не чувствовала по отношению к взрослению, почему-то было опустошающее настроение. Ели все вместе мы крайне редко, хотя почти всегда отсутствовала я на приёмах пищи, находя причины, мне просто было некомфортно. Ощущала себя как паразит. Спустившись, на кухонном столе оказались тарелки со спагетти и курицей в сливочном соусе, зелёный салат, к которому я так и не прикоснулась. Думаю, мой организм потерял здравый смысл от здоровой пищи — зелень на зелени. Я бросала короткие взгляды на женщину, которая совершенно не смотрела на меня и делала вид, будто меня здесь нет, слушая истории Стаса. Он рассказывал много: сначала о садике, как кому-то кто-то нравится, потом о мультиках, и кусок курицы от его активной жестикуляции оказывался на полу, и, вернувшись за стол, начиналась новая история. Ему было не до меня, он искал отклик женщины и находил его, рассказывая что-то новое. Будь мы вдвоём, он сказал бы, что соседний стул занимаю я, но если кто-то рядом, меня не будет для него, и соседний стул окажется пустым. Я смотрела на них, и в груди что-то щемило. Не от ревности брата к Наталье Васильевне и её игнорированию меня после секса, а от жизни в целом. Я как будто занимаю не свой стул, смотрю не своё кино и нахожусь совершенно не там, где мне бы надо быть. Проживаю не свою жизнь, и рядом с женщиной будет кто-то другой, и другом для Стаса я не буду. Да, я старшая сестра, но не друг.