Мой сорванный голос.

Можно простить уход, но как простить возвращение? Джонатан Сафран Фоер Жутко громко и запредельно близко Спасибо моему организму за сон всю дорогу и отдых от собственных мыслей в моей голове. Там, в солнечном и жарком Тель-Авиве, мысль наконец встретиться со Стасом была самой правильной и верной: ведь как-никак я сестра и должна помочь. Правда, в чём — я так и не разобралась. Как же глупо это выглядело — приехать и с порога заявить: «Вот она я — ваш спасательный круг. Держитесь покрепче, трясти будет знатно». Как я могу помочь, не имея даже понятия, что буду делать? И если перед Стасом я могу появиться и промычать, что у него всё ещё есть сестра, есть родственник на случай чего, то что делать с Натальей Васильевной? Я была уверена, что она не захочет видеть меня на пороге своего дома. Всё-таки прошло уже четыре года. Да и зачем я ей сдалась? Девчонка с сомнительной, неофициальной работой, без своего жилья, без образования, без планов; молодая, совсем зелёная, бегающая от проблем — прилетела спасать того, кто сам может потопить тебя. Я сидела в такси с трясущимися руками и вдалбливала себе в голову, что здесь только из-за Стаса. Брату нужна сестра. У неё своя жизнь. Она не просила быть рядом. Я ей не нужна — так, как нужна она мне. Да, спустя столько времени я до сих пор думаю о ней и понимаю эту патовость. Не проходит и дня без неё у меня в мыслях — в перерывах между работой и жизнью. Стас не взял трубку. Даже с седьмого раза. Первые разы он игнорировал, а потом начал сбрасывать. После — я попала в блок в приложении. Российской SIM-карты не было, и я искала бесплатный wi-fi, пытаясь связаться со своим братом. Сидя в кафе и спасаясь от обычного питерского холода, я пила горячий чай и пусто смотрела в окно на проезжающие машины, на толпы людей, спешащих по своим делам. Они двигались, а я сидела, когда надо действовать. Застёгивая пальто на все пуговицы и поправляя шарф, я сделала глубокий болезненный вдох и шагнула на улицу, набирая в приложении — которое вылетело уже несколько раз — Павлу. Но и он не ответил. Я вообще сомневаюсь, не удалил ли он его. Нашла такси и отправилась к нему домой, на карте у таксиста показывая улицу. Названия я не помнила, и, водя пальцем по тем улицам, которыми мы ездили к нему раньше, наконец нашла его дом. Водитель фыркал, недовольно ждал, пока я найду точку, а я пыталась не обращать на него внимания. Удивительно, но после череды неудач и попыток дозвониться до брата меня встретил не пустой дом. Всё-таки будний день, первый час; Стас мог быть в школе, а Павел — вообще на работе. Или брат мог быть у женщины. С чего я вообще решила, что он здесь? Огромный алабай, весом в половину меня, не впустил меня даже за калитку, злобно лая и показывая, кто тут хозяин и кому тут не рады. Пройдясь вокруг забора, я поняла, что не смогу попасть внутрь или даже позвонить — звонка не было. Не было и интернета. — Замечательно просто, — пробурчала я, садясь на мокрую траву и облокачиваясь на забор. — С чего решила, что меня тут ждут… Всё же против меня идёт… — причитала, сорвав травинку и порезавшись о неё. Из пореза сразу появилась кровь. — Да поняла я, поняла, мне не рады! — подняла голову вверх, обращаясь к тому, кто устроил этот марафон. Собака всё лаяла, недовольная тем, что я рядом с её территорией, да ещё и имею наглость сидеть у забора. Для полного комплекта неудачницы оставался только дождь, но у кого-то проснулась милость — и из дома вышел Павел, прерывая череду неудач. — Василиса? — ошарашенно спросил он, выходя за калитку и смотря на меня сверху вниз. В синей рубашке и брюках — как обычно официальный, а на ногах жёлтые тапочки. — Милые шлёпанцы. — Ты что здесь делаешь? Кажется, он совсем не изменился. Разве что волосы стали подлиннее, зачёсанные назад. Но через несколько секунд я поняла почему. — Возраст? Залысина? Почему люди решают таким образом её скрыть? — Ты что здесь делаешь? — угрожающе повторил он, нависнув надо мной, не разделив моей улыбки. — Кажется, ты мне не рад. Сам же говорил приезжать. Что за гостеприимство, Павел? — с лёгким смешком произнесла я и наконец поднялась на ноги. Когда-то я обращалась к нему на «вы». Это было так давно, но он заметил перемену — и слово «ты» полоснуло его по коже, он скривился. — Ладно, прости за сарказм. Устала с дороги, таксист — быдлан, ещё и никто мне не отвечает, а я сижу на улице, вдоволь замёрзнув, — проговаривала я, отряхивая свой зад под сомнительный взгляд мужчины. — За грехи, видимо, расплачиваюсь. — Фыркнула и невесело улыбнулась. — Василиса, что ты здесь… Когда ты приехала? — Он запнулся, всё ещё смотря как на призрака — того, кто не должен здесь находиться, вгоняя меня в меланхолию. — Сегодня приехала. Ты прости, что без звонка и предупреждения. Мне никто не ответил, и я решила, что Стас здесь… Хотя просто боюсь возвращаться в тот дом. Если уж ты встретил меня так, то Васильевна, думаю, вообще прибьёт. — Всё возможно, — с смешком произнёс он и стушевался, становясь не таким агрессивным и недовольным. — Стас пока в школе, но ты не ошиблась: после неё он приедет ко мне. Заходи давай, гостем будешь. Ему пришлось закрыть собаку в вольере, чтобы я прошла. В доме он сразу налил горячий чай и предложил что-то из еды, но кроме спасительного напитка я от всего отказалась. Дом остался всё тем же, что я помнила. Всё на своих местах, даже стулья не поменяли расположения. Как будто время остановилось, а я перенеслась назад. — Рассказывай, как твоя новая жизнь, — он сел напротив меня, начиная есть суп. — У меня обед, вообще я на работе. Стас вернётся уже скоро. — Посмотрев на время, он откусил кусок хлеба, разглядывая меня. — Не жалуюсь. Работа есть, квартира есть, подруга есть. Правда, всё неофициальное, но хоть что-то. — Замуж-то не вышла? Или ты по… — кашлянув, он скривился и отвёл глаза. Ему неприятно. Ему противно. — Нет. Свободна, — тихо рассмеялась я над его реакцией. Сказать он ничего не успел: мы услышали звук открывающейся двери. Переглянувшись, я проглотила тяжёлый ком и встала на ноги. Павел молча кивнул, давая понять, что мне стоит идти навстречу. Сам он остался на кухне. — Я дома, дядь Паш! — крикнул Стас, отчего я резко остановилась в проходе. Как он вытянулся! — пронеслось в голове, когда я увидела его спину. Он склонился над столом, рассматривая подарок, и не замечал меня. Длинный и худой. Светлые взлохмаченные влажные волосы. Стоял в чёрном спортивном костюме. Он отправлял фото, говорил, что начал носить его почти каждый день — настолько он ему понравился. Стас рассматривал упаковку и не обращал внимания на мои неуверенные шаги. Ноги словно были в кандалах, но, поднимая их с силой, я сокращала расстояние, глупо улыбаясь. По нему я скучала. — О! В его руках оказался пластиковый контейнер с бледно-розовым пудингом. — Малаби! — он громко прошептал, и я услышала улыбку в его слове. — Ты ведь хотел его попробовать, — прохрипела я, остановившись в десяти шагах. Стас резко развернулся, большими глазами глядя на меня. А я рассматривала его — черты лица меняются, делая из него парня. Интересно, замечает ли это Павел или женщина? — Ты его купила? — он немного вытянул руку, голос стал холодным. Я кивнула. — Вертолёт ты купила? — в словах наезжал он, интонацией давя. — Ты такой хотел же. — Ты на него высылала деньги. — Но ты его не купил, так ведь? — почему-то я была уверена, что он так и не купил вертолёт. Во всяком случае, не рассказывал. — Разонравился, — проворчал брат, рассматривая малаби. — У тебя ведь сегодня день рождения? — он вновь поднял глаза, равнодушно спрашивая. Я кивнула. — Сколько тебе? — Двадцать два, — прошептала я, без сил говорить громче. — Ты в свой день рождения сбежала, и вернулась. Когда обратно уедешь? — едко прошипел он и бросил контейнер на диван. — Не знаю, — твёрдо ответила, мгновенно напрягаясь. — Этот пудинг стоит денег, и он летел к тебе из другой страны. Не хочешь — как хочешь, но прояви уважение к еде… — Ты мне не мамка, и учить меня не надо, — быстро перебил он, плюясь ядом. Мда уж. А что будет, когда он станет подростком? — Стас… — со злостью прошипела, сжимая кулаки. — Я прилетела к тебе не чтобы ругаться. Да, я виновата, что сбежала и пропустила твои дни рождения, линейки в школе… Но я здесь. — Ну так уходи, — хмыкнул он, развернулся и побежал наверх. — Сучёныш, — удивлённо выдохнула я, когда и след его пропал. — А у тебя значит день рождения? Ну, поздравляю. Удивлён, но ты изменилась. В дверях стоял Павел, скрестив руки на груди и усмехаясь. — Он всегда себя так ведёт, или это только для меня? — Не всегда, но Наташу награждает тем же. Вы похожи. Павел прошёл к игрушечному вертолёту и взял его в руки, рассматривая, пока я поражалась Стасу. В своё время я знатно получала от женщины за такое.. — Были бы в моём детстве летающие и управляемые игрушки… — Забирай себе. А как я изменилась? — вспомнила я его слова. — Повзрослела. Сначала подумал, что осталась такой же, но теперь с тобой хоть поговорить можно. Больше меня не посылаешь и средние пальцы не показываешь. — Ааа. Помню! — тихо рассмеялась я, вспоминая те моменты. — Прости за тогда. Открываться кому-то сложно, и спасибо, что помогаешь Стасу. — Не стоит, понимаю тебя. К Наташе пойдёшь? Кстати, где остановилась? — В отеле. Планирую, конечно. Он тяжело вздохнул и сжал челюсти. — Как? Как это произошло? — увидев моё непонимание, пояснил: — Как вы оказались… вместе? Я пожала плечами, не зная, что ответить. — Вы обе больные. — Знаю, — прошептала в ответ. В итоге Павел довёз меня до дома Натальи Васильевны: продолжать что-то со Стасом было бессмысленно, к тому же вечером он собирался к однокласснику, а я дала ему время осмыслить мой приезд. Оказалось, мужчина времени зря не терял — обзавёлся женой и собакой. А я-то думала, что он гей. Он нехотя высадил меня возле её дома, взвешивая своё решение, попытался что-то ещё спросить, но так и не решился. Я стояла и не могла войти даже за калитку. Сердце отбивало чечётку, я тяжело дышала, волнуясь сильнее, чем на экзаменах. Как она отреагирует? Что скажет? Понадобилось полчаса, чтобы наконец найти в себе силы и подойти к двери. Осторожно несколько раз постучала, но мне так и не открыли. От Павла я поняла, что женщина дома, но гостей она либо не хочет слышать, либо вообще не ждёт. Здесь давно не стригли газон, и кажется, по нему уже никто и не ходит. А ведь было время — я валялась здесь в снегу, в собственной крови. Как в другой жизни. По коже прошёл холодок. Обойдя дом, я нашла открытое окно и подпрыгнула, всматриваясь в тихий дом, но признаков женщины не было. Машина вся в пыли стояла во дворе — видимо, её давно не использовали. Почему-то в моей тупой голове возникла гениальная идея — взять и залезть в это открытое окно, приняв его за знак действовать. Благо я была в широких джинсах и ботинках, но пальто пришлось снять: оно сковывало движения. Повесив его на ветку ёлки, я подпрыгнула и схватилась за подоконник, подтягивая своё тело. Получилось только с третьего раза — через кряхтение и проклятия — но я всё-таки оказалась рядом с окном, широко его открыла и начала снимать ботинки, хотя уже натоптала на подоконнике. Оставив обувь там, я осторожно спустилась и, ощутив гладкий пол под ногами, зажмурилась. Я вернулась. К ней. А надо бежать. Не оглядываясь бежать: она же как наркотик, а наркотики убивают. Медленно, но верно. Не знаю, за кого она меня принимает и думала ли вообще обо мне, но из моей головы она не выходила. Никогда. Даже на день. Кажется, я затряслась, ощущая ком в горле, но наконец раскрыла глаза, оглядываясь. Тихо. Смертельно тихо. Здесь словно жизнь замерла, отдав бразды правления тягучему небытию. Она перестелила паркет. Повесила новые тёмные, непроницаемые для света шторы. Заменила доски у лестницы. Я осторожно шагала, разглядывая обстановку дома, боясь нарваться на хозяйку, но её не оказалось ни на кухне, ни в гостиной. Зато я нашла много пустых бутылок из-под вина, абсента и даже водки — на столе, возле дивана и в мусорных мешках. Тарелки с высохшим сыром, колбасой, где-то валялись фисташки. Сколько же она пьёт. — Ну ничего себе, — услышала я язвительное и громкое за спиной, подрываясь на месте. Я резко развернулась, встречаясь с ней. С её взглядом. Она насмехалась, с полуулыбкой-полуоскалом смотря на меня, стоя на лестнице и держась за перила одной рукой. Похудела. Сильно похудела — это было видно, потому что на ней была шелковая ночнушка-майка на бретельках бледно-розового цвета, под которой ничего не было, от чего виднелись выпирающие соски. Дома прохладно, она — раздетая. На ногах короткие широкие шорты, стоит босиком, поджав ногу. Пол холодный. Растрёпанные волосы, бледная, без грамма косметики, с немного опухшими глазами. Я вижу вены на её руке и резко выпирающие ключицы. Если раньше я звала её Дракулой в юбке, а дом — склепом, то сейчас она полностью оправдала эти слова. — Привет, — прошептала я, но она услышала и хмыкнула. — Привет? А почему не «здрасьте»? И как ты вообще в дом попала? Она была пьяна. Пьяна и весела — медленно моргая и покачиваясь, смотрела на меня своими айсбергами. Волосы отросли — всё такие же чёрные, в которых можно затеряться. Изменила форму бровей, сделав их тоньше. Господи, я же совершенно пропала — раз помню её брови! — Через окно, — сглотнув, я кивнула в сторону. — Ну это… проникновение в частную собственность. Ментов сейчас вызову — они заберут тебя в обезьянник, где тебе и место, — она расхохоталась от собственной шутки, начиная неуверенно спускаться и не отпуская перила. Да она без них завалится — на ногах еле стоит. — Я здесь прописана. — Да? Надо было тебя выписать… — огрызнулась она, делая шаги в мою сторону. Нет, не ко мне — на кухню. Пройдя мимо, задела меня плечом так, что едва сама не упала. Шла как зверь. Хищник. Прожигая во мне дыру взглядом, заставляя задуматься, что она может ударить. Я перестала дышать, когда она подошла слишком близко, и смогла вдохнуть только тогда, когда услышала звук открывающегося холодильника, а следом — бутылки. — Может, не надо пить? В руках у неё оказалась тёмная бутылка — как я поняла, с каким-то вином. Она начала искать чистый стакан, но ничего не нашла, потому что они были раскиданы по всему дому. Тогда ловко открыла бутылку и начала пить прямо из горла. — Может, тебе стоит закрыть свой рот и свалить отсюда нахуй? Я гостей не ждала, сюда тебя не приглашала, — язвительно сказала она и скривилась, снова делая глоток. Следом вяло перевела на меня взгляд, облокотившись пятой точкой о стол, просканировала с головы до ног, вскинула бровь и скривилась. — Почему пьёшь? — не сводя с неё глаз, с трясущимися руками и дрожащими ногами, я еле выдерживала её взгляд. Брезгливый, насмешливый. Она даже не удивилась, что я здесь. Женщина хмыкнула, закатила глаза и, неуклюже держась за стену, пошла в мою сторону. Я задержала дыхание от трепетного ожидания её действий. Но моё тело её не остановило — она прошла, навалившись на меня, как танк, протоптав дорогу. От неё несло алкоголем, причём настолько давно находящимся в организме, что даже перегара нет — он не успевает наступать. Она ушла, что-то бурча и смеясь, оставив меня в недоумении. Я пошла за ней, смотря на её спину, чтобы в случае чего поймать. — Ты ходить за мной будешь, как щенок? — иронично спросила она, не поворачиваясь, заходя в гостиную. Надо забрать бутылку. Наталья Васильевна уверенно, но пошатываясь, дошла до дивана и плюхнулась на него, проливая капли вина на себя. Ткань сразу впитала их , образовав маленькие пятна. — А я не ждала тебя, — весело заговорила она, глядя на меня. Я выше, но она главнее, я трезва, но она сильнее. — Признаюсь, когда-нибудь думала, что получу весть о твоей смерти, — невозмутимо она ухмыльнулась, пьяно улыбаясь с горящими глазами, и продолжила. Если есть змей-искуситель, заманивающий порочные человеческие души на тёмную сторону, обещая всё злато мира, но взамен заберёт душу, то ей надо им быть. Она же не имеет своей души, а другие в лёгкую забирает. Она словно не знает боли, утопая одновременно в ней. Ей не нужен никто. Она непобедима. — Позвонят и скажут: нашли тут вашу племянницу в каком-нибудь притоне, бараке, в канаве… где ты ещё окажешься-то. Ввязалась в драку, отстаивая своё паршивое мнение, или обдолбилась до смерти. По мере продолжительности её слов улыбка улетучивалась, а на замену ей пришла злость. Она смотрела в пол и заводилась агрессией от собственных слов, хмурясь, скривилась, показывая клыки. Но при всём этом — в её состоянии — как же она красива. Красиво сломленная. Я желала взглянуть на неё и оборвать всё то, что чувствовала к ней. Посмотреть — и даже не понять, за что я прикипела. Может, это был способ поиска любящего тебя человека. Всё-таки от родителей этого я не ощущала и просто хотела найти свой дом, но подальше от них. Может, в ней искала что-то тёплое. Но в ней этого совершенно нет: она не обогреет, не утешит, не выслушает. Я же просто искала дом. Почему она? Стояла, смотрела на неё, опустив руки по швам. И мне не было больно слышать её слова. До этого момента. — Хоронить тебя надо будет… — задумчиво произнесла она, уже не обращая на меня внимания, уходя в свои мысли. — Не надо будет! — резко ответила, сжав зубы. Я ещё не умерла. Стою перед ней, а она в могилу отправляет, да ещё и беспокоится. — А кто ж тебя похоронит-то? — она хмыкнула, пренебрежительно махнула рукой, показывая, что из всех возможных вариантов — осталась она одна. Та, которой это вообще не надо. — Государство, — прошипела, сжимая не только зубы, но и кулаки. Я понимаю — она пьяная. Но это её мысли. — Своей смертью вас не побеспокою. Она хотела что-то съязвить, но я поняла, что не намерена больше это слушать. Понятно, за кого она меня считает и чего ждёт — вестей, что я где-то сторчалась. Чтобы прийти к могиле со словами «я же говорила». Быстро рванула к ней, выхватывая бутылку. Из-за того что она изрядно пьяна и не ожидала, бутылка осталась в моей руке. Разворачиваюсь, успевая сделать шаг, как меня хватают за руку и разворачивают со всей силы. Где она их берёт? Дойти нормально не могла, держалась за стенку, а как забрали её сладость — так гору передвинем? — Отдала, — сказала, как отрезала женщина — без эмоций, без мимики. Голос как недр ада. Она стала той женщиной, избивавшей меня на улице. Когда я не могла до неё достучаться. Когда думала, что умру. Когда заплакала перед ней. Хмыкнула. Алкоголизм передаётся по наследству? Если так, то уже начиная с деда он загубил несколько поколений — и как ему сейчас там? Уверена, он с моим отцом. Или это отец отправился к своему отцу, чтобы спросить: «ну чё, пап, гордишься?» Я сбежала от последних родных по крови. Никогда не заведу детей, и мне насрать, если завтра собьёт машина. На похоронах будет от силы несколько человек. У меня нет планов на будущее, а женщина напротив уверена, что проведу последние дни как тварь. Гордись, пап. Я — ничто. — Хватит пить. До добра не доведёт, — обессиленно и без какой-либо надежды прошептала. Достучаться до неё? Она меня не послушает. — Отпусти бутылку, — её рык, её презрение, плескающееся в синих глазах. Интересно, в моих видит она любовь? Она попыталась вырвать бутылку, но я крепко ухватилась. Спустя несколько попыток — предупреждение: — Пожалеешь, — из-под опущенных ресниц — звериный взгляд. — Я жалею лишь о том, что не оказалась в той машине с родителями. Маленькое замешательство. Маска бездушного зверя на миг спала, оставляя просто пьяную женщину. Я этим воспользовалась — вырвала эту чёртову бутылку, так что та пошатнулась. Не упала. Не стала тянуться к вину. А замахнулась — желая отвесить мне оплеуху. Но я выставила руку и блокировала удар. Следом толкнула в грудь — по инерции она села на диван. — Успокойся, — тихо сказала, желая просто, чтобы всё прекратилось. Но у неё были свои планы. Зарычав, она поднялась и просто кинулась на меня, вцепившись в мои волосы. От неожиданности бутылка раздора падает, а я пытаюсь отодрать её от себя. В этой канители — запинаясь о стол, падая на него, потом на пол, женщина на мне, что-то крича, шипя, угрожая. Дёргает своими руками, а я, понимая, что не смогу убрать её руки, сильно щипаю её за бок. Та вскрикивает и наконец отпускает волосы. Быстро сбрасываю её с себя, наваливаясь сверху, хватая её руки и поджимая под себя. Сильная. Раньше я не пыталась ответить. Но и не получилось бы. Сейчас — огромный шанс: она пьяна, а я повзрослела. — Быстро отпустила! Я тебя убью! — она кричала, брыкалась, пыталась пнуть, но я крепко держала, была на ней, постепенно теряя силы. Тяжело дышала и ждала, что она успокоится. Но этого не случилось. Вместо этого Наталья Васильевна вцепилась в моё плечо. Укусила мёртвой хваткой. Я заорала от боли — и, не оставаясь в долгу, укусила её в плечо. — Сука! Хватит! — наконец она разжала челюсти. — Хватит ты! — зарычала, давя лбом на её лоб. Синие глаза. Дикие, больные, синие глаза. Я ощущаю её тело под собой, сжимаю её руки, чувствую её горячее, сбившееся дыхание. Я так скучала. И она так близко. Четыре года без её глаз, с осознанием, что будущего с ней нет. Я не собиралась возвращаться ещё несколько лет. Возможно, когда вырастет Стас — на его свадьбу. Или на юбилей. Вернуться — и словить ностальгию. Я не нужна Стасу. Я ненормальная. Я должна была быть в той машине. Из нашей семьи шанс только у брата. Я недостойна. Все эти чувства распинали меня. Хотелось взорваться. Сделать больно всем.Не быть единой, целой. Изо всех сил закричала ей в лицо — от безысходности, что она так близко, а мы так далеко. Нас нет. Я скрипела зубами, давя лбом на её лоб. Крик прошёл — я просто рычала. И как же хотелось сделать ей больно. Сильно больно. Чтобы она почувствовала то, что чувствую я. Я не сразу поняла, что что-то изменилось. Не сразу поняла, что не дышу. И только потом ощутила её губы на своих. Я в пелене злости не заметила, как её лицо оказалось так близко. Ужаснулась. Неужели не сдержалась и поцеловала её? Но нет — я замерла, а женщина первая стала двигать губами, перестав сопротивляться. Она меня убьёт. В эту секунду я поняла: мне конец. Надо встать и бежать. Как побитый пёс. Улететь обратно. Чтобы она не знала, где я, а я потеряла её. Ничего не знать: ни улицу, ни город. Никакой информации. Чтобы остались только тоскливые взгляды где-нибудь в другой стране — в поисках её. Но никогда не найти. Зато быть живой. С нелюбимым рядом. Но знать, что у нас никогда ничего не будет. Тогда есть шанс выжить. Но я яростно отвечаю на поцелуй. Он перерастает в животное. Сделать больно. Укусить. Оттянуть кожу. Впиться глубже. Только боль, боль, боль — стучащая в висках — и наслаждение. Она пробиралась мне в штаны рукой, когда я тратила время, чтобы снять её майку, но так и не смогла. Делала, что и она. Она горячая. Пьяная и горячая. На языке — вкус дорогого вина. Я не сдерживаю стон, когда её пальцы на секунду касаются моей плоти, а в следующую — входят в меня. Я была мокрая, когда увидела её на лестнице. Я всегда хотела её. Я мечтала только о ней. Два пальца во мне — ритмично и быстро. И я наконец вхожу в неё. Тремя. Я не сдерживала себя нигде. Ни в шлепках моей руки по её промежности, ни в пошлых стонах, ни в том, что смотрела в её глаза, как и она в мои. Её тяжёлое дыхание — больше ничего с её губ. Интересно, она вообще может стонать? Но все мысли улетучились. Были только её синие бездонные глаза. Никого и ничего вокруг. Два больных тела. Павел прав. Мы ненормальные. Она кончила первая — зарычала, закрыв глаза, выгнулась. Но не прекратила двигаться во мне. А я потерялась. Не ощущала ничего. И только когда её глаза отвернулись, пришла волна наслаждения. Меня пробило током. Стоны оглушили комнату. И вскоре вслед за ней я кончила, уткнувшись лицом в её шею. Когда последние судороги прошли, я сползла на спину рядом, впившись взглядом в потолок. Она пьяная. Считается ли, что я воспользовалась ей? Вспомнит ли это завтра? Но свою цель я достигла — бутылка ей больше не интересна. Из-за того что я была более одета, чем она, холод от открытого окна почувствовала не сразу. Она — так же лежала, не шевелясь. Замёрзнув окончательно, я зашевелилась, сразу ощутив шипение в плече. Встала, не смотря на неё. Нашла ту бутылку раздора, собрала ещё три, что нашла в гостиной. Закрыла окно, благодаря которому оказалась в доме, и пошла на кухню. За двадцать минут помыла все стаканы, собрала ещё пять бутылок, две неоткрытые открыла и вылила. Стояла, протирала стол, ощущая пустоту. Женщина молчаливо, гордо зашла на кухню. Открыла холодильник. — Где вино? — В канализации. — Ты хоть знаешь, сколько оно стоит? — зашипела, с хлопком закрывая холодильник. — Нет, — пожав плечами, ответила. Напряглась. Ударить же может. Но, пройдя мимо и задев меня плечом, она смахнула с мойки почти все вымытые стаканы. Звон разбивающегося стекла. Она вышла, оставляя меня одну. Ещё пятнадцать минут я убирала стекла и прислушивалась. Тихо. Непонятно. Увидев свет фар, подумала, что приехал Стас. Но из белой приоры вылез тощий длинный парень с огромным пакетом. — Ну бляяять… — протянула, выходя на улицу. — Здравствуйте! — весело начал парень, смотря в телефон, а потом на меня. — Наталья? — Ага. Доставка? — Дааа. Распишитесь здесь… — протянул лист и ручку. — Что-нибудь должна вам? — Нет, оплата была безналичной, — улыбнулся, осматривая дом. — Приятного аппетита! Когда он сел в машину, а потом уехал, я посмотрела на окна. Не заметив там фигуры, выдохнула, глядя в пакет. — Мдаа… — протянула. Две бутылки вина, сыр, жвачка, мясная нарезка. В итоге я пошла в ближайший магазин, по пути выбросив алкоголь, оставив только продукты. Закупила ещё еды и вернулась к женщине. Встретила она меня на пороге. Ждала. Не сказав ни слова, увидев пакет, выхватила его и стала в нём копаться, пока я разувалась. — Что это за хрень? На пол полетела курица, десяток яиц, огурцы, картошка — она быстро выбрасывала то, что я аккуратно собирала десять минут назад. — Еда. Ты хоть знаешь, сколько это стоит? — парировала её слова, чувствуя желчь. — Где вино, бестолочь?! — Боржоми попей, — иронично ответила. Вручив злой фурии бутылку, я собрала продукты, выбросив яйца. Я слышала её громкие шаги, что-то недовольно причитала. Я, понимая, что она может сделать, бросила пакет и побежала за ней. Быстро выхватила телефон из её рук, видя, как в глазах разгорается пожар. — Ты совсем обнаглела! Мало того что ворвалась в дом, так и… — Так и что?! — крикнула, выставляя руку вперёд. — Хватит пить! Хочешь, как твой отец или мой отец, жизнь закончить? По стопам пойти? — Вы не пошли по стопам своего отца. Как гром. Как ток. Я вспомнила свои слова много лет назад. Она тогда пришла охранять мой сон. Лежала рядом, и мы просто разговаривали. Я помню её улыбку. — Всю жизнь хотела быть непохожей на своего отца, а в итоге пошла по его стопам. Кто из нас врёт? Воспоминания пришли не только ко мне. Женщина тоже вспомнила — я увидела это в её глазах. — Для чего тебе это? — хрипло сказала она, моргая, отгоняя мысли. — Ты Стасу нужна. Отцу и своему брату — нет. — Она не стала меня прерывать, но сжала челюсти, ненавидяще глядя на меня. — Что за мания такая — искать говно и обмазываться им? Посмотри на себя. Ты сбежала от них, от этой семьи, чтобы не быть на них похожей, не быть такими ублюдками. У тебя шикарная работа, дом, тебя Стас любит. Павел связался со мной из-за тебя, он беспокоится. Я беспокоюсь… — я тихо шептала, пытаясь донести мысль, ловя минуты, что она мне дала. Она не уходила. Просто стояла и терпела меня. — Я сбегала от ублюдков. А ты — от кого? — горячо прошептала она, как больной человек с красными глазами. Приблизилась, ухмыльнулась. А от кого? Родителей не было. Но этот город, эта серость давила на меня. Я хотела оказаться там, где тепло. Где мне не замёрзнуть. Где никто меня не знает. Чистый, новый человек. Сама пишу биографию. — Если бы я попросила остаться — ты бы осталась? — наклонила голову, сканируя меня. — Нет. Предложила бы поехать со мной. — Куда?! — громко засмеялась она. — В никуда. Подальше отсюда. — А Стас? Или бежать от всего у тебя в крови? Как крысы с тонущего корабля? — Не знаю, — тяжело сглотнула, стараясь не думать ни о крысах, ни о корабле. — Я всё равно не нужна Стасу. Прошла секунда. Она даже не задумывалась, говоря твёрдо, превосходя по всем факторам, с прямой спиной: — С чего ты решила, что нужна мне? Когда-то я оставила свою душу на её кухне — в несказанных и так и не услышанных словах. А сегодня она её растоптала..