Мы просто играем!

Прижимая ноги к груди он глупо смотрит в шумы телевизора. Себастьян чувствует себя безопасно только тогда, когда составляет компанию Ниону в просмотре идиотских передач. Он не понимает в них не единого слова. Лютер подключил для любимого питомца каналы на русском и те, кажется, бесперебойно вещают уже вторую неделю. Выходить в коридор страшно. Ты не можешь быть уверен, куда тебя заведет очередной изгиб внутренностей дома. В этой комнате тоже страшно. Здесь он видел ужасное, но все участники событий делают вид, что ничего не произошло. Он тоже, подавляя рвотный рефлекс, предпочитает это делать. В каком ужасе, впервые после того случая, он смотрел в ничего не выражающие, но до одури нежные глаза вислоухого кота. Иногда Себастьян действительно думает, что Нион на самом деле именно кот. Настоящий, не переодетый… Но одергивает себя. Это влияние дома. ” — Как все это видит Рендал?” Как, в понимании цветов и форм, мораль тут не причем. Вдруг маленький сорванец действительно… видит котов, а не людей? Нет. Это просто попытка прикрыть ублюдка безумием. Он не безумен, он просто садист! Ему дали бы срок, или, может, даже в морду. Заслужил. Плечи Себы укрывает плед. Он мягкий, тяжелый, чуть колется. Рыжего цвета, в белую клеточку. В полу тьме, под мягкое сопение кота и потрескивание пузатого ТV, Томатович закрывает глаза, утопая в вязкой субстанции сна. Он чувствовал теплое, объемное чувство в груди несколько часов. Тело расслаблено и кажется, словно его покрывает вязаная из шерсти оболочка, согревающая нежную кожу и облегая с любовью паутины нервов. Защиту. Доспехи, сотканные уютом. Приоткрывает глаза от тряски и того, что рука свисает как-то совсем неудобно. Видит перед собой зеленую рубашку, а внутри головы, уже протиснувшийся сквозь ноздри, находится запах духов. Едкий. Лютеру нравится, ведь люди ему говорили, что это дорого и статно. Сразу же Себастьян принимает обратно спящий вид. Ему это не нужно. Пусть несет, куда хочет, уже как-то… плевать. ”— Что? “ Похоже, он начинает понимать взгляд Ниона. Не в силах сойти с ума, оставшись без рассудка и бога, ты остаешься в пустоте. Нежно и глупо, смотря на мир глазами котенка. И рюши кажутся воздушными, а зависимость от травки — свежестью зеленого поля. И прозрачная жидкость в бутылке, градусом горячее огня, кажется небом. Тело ложится в мягкую обивку гроба. Чересчур длинные отростки-пальцы подтыкают одеяло с маминой ловкостью. Скрип половиц, а следом — двери. И все так мечтательно можно представить, если б не звенящее зловоние полок. С скрипами С взглядами С куклами Шум в голове нарастает. Не остановив вовремя свою душу, извывшуюся ненавистью в стенах мозга, Себастьян обрекает не только себя. Ему снятся не спокойные сны. «…. Лезвие. Оно торчит из глазницы, сочно извергающей из себя кровавые харчки, насильно вталкиваемые назад. Истаскавшие запах мысли. Разводы и смердь горящей плоти. Нужда уничтожить, продиктованные желанием облизать пламенем. Оно выест все, до последнего жирового отложения, все нервные окончания, мозжечок. Выжрет все, что делало его — им. Душный воздух спирает где-то в районе шеи и головы, свежие ссадины ноют. Маленькие полосы от ногтей. Теперь ДНК под ними, но ни один человек в здравом уме о том не узнает. Гнойные нарывы, никем не обработанные пыточные следы, вздувались на обмякшем теле. Желтоватая слизь, глубина краторов изъетой плоти. Извилистые сосуды, пережатая синева шеи, на которой, волокнами втершись вглубь, стянута петля. Своим хвостом она крепится за ножку стола. Форма подковы, под нижней челюстью, ломается при удушении. Хруст подъязычной кости он более никогда не забудет. Ибо это, очевидно, будет преступлением. Душа, выходящая из тела звучит, как хруст подковы с малыми и большими рогами. Теперь он это знает. Пьяным, себя ощущает не меньше, чем пьяным. Ноги уже не держат, а в голове жидкость. На чужом теле паутина порезов. Он знает — жизнь теплилась и сердце стучало, пока синели кожные покровы, а паутины изливались красным. И даже когда они начали гнить, покрываться личинками. Даже когда топор с хрустом и визгом вошел в кость и остался внутри. На лицо опадали окровавленные рыжие пряди. Принято решение лишить его органа восприятия, через удар ножом в глаз. Он должен понять, что его пытают. Но… Через стекляшки очков игра все еще казалась веселой. Х о рош о, чт о е му бы ло ве с ело. » Себастьян подскакивает в гробу, шумно дыша и растеряно собирая себя по кусочкам. В глотке застревает вскрик, издаваясь хрипом. Нет, господи, это не он! Это влияние дома, боже мой, это же…. Это же влияние дома ?