Черный дрозд

Тифанто выудил из кармана кусочек сухого хлеба и протянул ладонь. Сухарь был серый и соленый, потому что в тесто вмешивали морскую соль и высушенные водоросли, и горько и терпко пах; конь мягко подобрал кусочек с руки и потянулся за следующим, жадно шаря губами по ладони и прикусывая за рукав. Лошадиное дыхание было влажным и горячим, и Тифанто, достав еще один сухарь, протянул обе ладони коню, как огню, чтобы согреть руки. — Вот наестся соленого хлеба и захочет пить, а по дороге одни камни, — проворчал возница, пряча в бороде снисходительную ухмылку беззлобного упрека, адресованного словно ребенку, за шалостями которого он снисходительно наблюдал. Тифанто улыбнулся, и, когда возница полез за пазуху за кисетом, чтобы набить свою трубку, сунул коню в зубы еще один кусочек и прижал палец к губам. Бронзовые волны громыхали о берег и равняли галечные наносы, оставшиеся после шторма. Зимой море только и делало, что штормило и беспрестанно ворочало своим огромным серым телом, не в силах уснуть от холода. Корабли злили его, ветра злили его, земля злила его — море ненавидело само себя и ревело во все горло, бросаясь на камни, как на крепостные стены, с каждой новой волной пробивая новые бреши и понемногу разглаживая длинную косу. У ее основания и ожидали две груженые повозки. День уже кренился к закату, но Тифанто знал, что она уже близко, и появится еще до первых сумерек. Он чувствовал ее приближение, как ощущал наступление весны или какой-нибудь столь же долгожданной перемены: нечто неуловимо происходило в окружающем воздухе и в нем самом, страгиваясь с привычных мест с мучительно приятной болью заживления. И на короткий миг наступала неуловимая свобода, на самом деле означавшая лишь возвращение некогда потерянного: так срастаются кости и слипаются рубцы; так похожим образом когда-то приходили к нему песни, складываясь из осколков радости или боли, и это было давно забытое ощущение. Вот и она пришла, как песня: Пряха неожиданно показалась в узкой пробоине между небом и водой, словно поднялась из морской пучины. Протаяла сквозь серебристый свет, обрела черты и приблизилась, а потом быстро остановилась, словно увязла мачтами в облаках. Тифанто оставил повозки и зашагал вдоль по косе, приглядываясь к морю: от корабля вскоре отплыла капитанская гичка и двинулась к берегу. Она с трудом превозмогала бурлящие гряды зеленой пены, подскакивая на волнах, как бешеная лошадь, и чайки вертелись над ней крикливым вихрем, пока не убедились, что это не рыбацкая лодка, и разлетелись прочь. Люди слаженно взметали длинные весла, и лодка то показывалась на глаза, то проваливалась между волнами и ненадолго пропадала. Наконец она достигла берега, с треском проскользив по отмытой гальке, и Леир первым выскочил на мелководье, чтобы вместе с гребцами втащить гичку на сушу, а потом поинтересовался, взглянув на стоящие поодаль повозки, нагруженные мешками и ящиками: — Сразу отправляемся в долгое путешествие? — Нет, — покачал головой Тифанто. — Корабль еще не там, где нужно. Но все это действительно требуется погрузить на борт. Помощник капитана кивнул своим морякам, и они с той же слаженностью двинулись к лошадям и принялись разбирать повозки, а Леир доложил: — Сейчас с корабля разглядят нас и отправят еще лодку. Управимся до темноты. Тифанто поглядел в сторону моря и задумчиво спросил: — Спокойно ли все прошло? — Никто нам не препятствовал, как ты и сказал, — ответил Леир. — Но, когда мы поднялись на борт и принялись за работу, из верфи все-таки вышли люди. — И что же они сделали? — Ничего. Стояли и смотрели. Парни крикнули им, что у нас нет никаких дурных намерений, и мы пришли за кораблем. Что можем поделиться вестями или чем-нибудь, что привезли из Роменны… Но они просто стояли и смотрели, а потом разошлись. Мы не знали, что и думать, а они все эти дни делали вид, что вовсе нас не замечают. Отчего-то это беспокоило помощника капитана, и Тифанто счел нужным пояснить: — Они лишь хотели убедиться, что там нет меня. — А если бы ты там был? — Полагаю, стояли бы гораздо дольше, надеясь, что я как-нибудь сам собой испепелюсь под их взглядами, — проворчал Тифанто, едва ли удовлетворив этим уклончивым ответом любопытство Леира, но больше до прибытия на корабль они не говорили. Нагрузив гичку, моряки расселись на весла, а Тифанто устроился на носу, прячась за бортом от ледяных брызг и ветра, и выбрался из своего укрытия только когда лодка мягко стукнулась о корабельный бок. Издалека Пряха казалась хрупкой и маленькой, но вблизи ее высокий борт, матовый как черный сланец, встал стеной. И перед тем, как ухватиться за сброшенный трап, Тифанто прикоснулся к нему рукой: доспехи обшивки, гладкие черные перья, были пока так же чисты, как вода на большой глубине, сквозь которую Тифанто мог разглядеть даже призрак острого киля, волнующегося от преломлений воды, как длинная вуаль: море еще не въелось в тело корабля, не оставило на нем ни своих письмен, ни шрамов, ни соленой седины, и во всем облике Пряхи, крепко стоящей на воде, сквозила отстраненная от суетливых волн гордость. «Ничего», — вздохнул он, — «Ты привыкнешь. Я ведь привык». И, быстро забравшись по качающему на ветру трапу, перескочил через леера и мягко спрыгнул на борт. — Ну, здравствуй, — поприветствовал его Фелисин и приглашающе развел руки, предлагая перво-наперво оценить вид. Тифанто огляделся, коротко цепляясь взглядами за каждое лицо, пока еще для него безымянное — и люди тоже глядели в ответ, ненадолго отрываясь от своих дел. Было похоже, что чужацкий корабль, устроенный во многом непривычно, не ввел моряков в растерянность, и в работе виделся радостный, уверенный ритм и слаженность, с которой они готовили паруса, занимая места на реях и у снастей — и вместе с тем бережность и осторожность, с какой ходят по узким тропам, чтобы не задеть цветов, не распугать певчих птиц — или же не потревожить что-то потайное, незнакомое, что-то, с чем, быть может, вовсе и не хочется встречаться. — Леир сказал, что все у вас прошло хорошо, — задумчиво проговорил Тифанто; над водой тем временем взмахнула лебедка с сетью, чтобы поднимать из лодки ящики. Фелисин кивнул, развевая по ветру темными кудрями: — Корабль у тебя: цел, невредим, и, от себя добавлю — несомненно, великолепен. Он в полном порядке и готов плыть на край света хоть сейчас. Могу я на этом считать свою часть уговора исполненной? — Не совсем, — повторил Тифанто. — Потому что это лишь остановка на нашем пути, а теперь нам нужно доплыть до места, которое я для нее наметил. — Не могу сказать, что еще несколько дней здесь будут в тягость, — решил капитан. — И куда же мы отправимся? — Полагаю, это придется обсудить, — признался Тифанто. — Когда закончите с грузом и поднимете паруса, спустись ко мне, и мы поговорим. Фелисин смерил его внимательным взглядом серых глаз: — Как пожелаешь. Но пока мы не перешли к вопросам, которые ты обсуждаешь с такой осторожностью, хотя бы поведай нам, как же он называется? Мы провели целую неделю на корабле, даже не зная, как к нему обращаться! — К ней, — поправил Тифанто. — Ее имя — Пряха. Фелисин ухмыльнулся, но на полпути его улыбка увязла в каком-то странном чувстве, проявившемся на лице, и превратилась в полуулыбку — понимающую, но все-таки незавершенную: — Мы порой называем корабли именами любимых — если не нарекаем какой-нибудь мечтой, к которой надеемся доплыть, или же наоборот — во имя чего-то, что потеряли, чтобы сохранить иллюзию, что оно все еще с нами. Впрочем, почти всегда три эти вещи все равно сливаются воедино. Тифанто в молчании смотрел на него, приподняв брови и ожидая продолжения, пока улыбка капитана не обрела понятную форму: — Я вижу, что спрашивать тебя об этом впустую. Но что насчет ее истории? Подобный корабль, впервые за тысячу лет построенный в Эленна-Норэ — дело не самое обыкновенное. На палубе стало шумно и тесно: моряки поднимали груз, таскали в трюмы; Тифанто слышал, как люди шумят в ее трюме, как живая кровь. Чтобы не мешать работе, они отошли с Фелисином к корме, и там, глядя в море, Тифанто подтвердил: — Ты прав. Ее строили для дальних путешествий. Пряха должна была присоединиться к флоту, который Верные князья снаряжали для поисков неизвестных земель: на север, на юг, на восток — всюду, где кончаются их карты. И это была славная затея, но я в ней больше не участвую. Теперь в этих водах мы с нею оказались сами по себе — вот и вся история. — Обитатель Острова, что рассорился с элендилями, но сдружился с людьми короля — дело еще более необыкновенное, — посмеиваясь, покачал головой Фелисин. — Как же это вышло? — Я не с Острова, — возразил Тифанто и пообещал: — Я расскажу, но после того, как доберемся туда, куда я задумал. — Воля твоя, — ответил Фелисин, но было видно, что он снова остался недоволен. — Тогда я скомандую отплывать, как только закончим с грузом. Тифанто мягко кивнул в знак благодарности и согласия, и поспешил поскорее покинуть шумную палубу. Но у дверей капитанской каюты — невысоких распашных створок с пляшущими волнами резьбы и бесцветным морозным кварцем в окошках на уровне лица — все-таки замешкался. А когда наконец отворил их, то порог переступил нерешительно и тихо — так, словно там мог кто-то быть. До своего заточения на верфи Пряха успела лишь раз побывать в море, едва шагнув за горизонт и пробуя силы перед великой дорогой, для которой она родилась. А Тифанто — лишь несколько ночей провести на ее борту. Она была творением его собственных рук, и он знал каждую жилку в каждом кусочке дерева, каждый виток резьбы… Нет, став кораблем, она не перестала быть его детищем, но, воплотившись, отдалилась от его желаний. Она обернула их против него; она заставила с собой считаться, и звала ночи напролет, когда он был ей нужен. А теперь замучает так или иначе: будучи при нем, или находясь на другом конце света. Все дело было в том, что внутри до сих пахло, как в лесу. Одним лишь деревом, нетронутым и новым, и никакого моря: деревья, обращенные в стены, переборки и колонны, помнили пока лишь травяные волны, и до сих пор о них шептали. Голоса струились по резьбе, складываясь в слова, которые написал он сам. Голоса невидимо говорили в тенях по углам, черных и полных образами, как темнота за бессонно сомкнутыми веками. И все они сливались в этот запах, слабый, как стон. Водой здесь тоже пахло — но не той соленой, что разъедала душу: это был чистый аромат поющего ледяного потока, что купал его когда-то среди сосен и скал на пороге белого грота, спрятанного в тело горы глубоко и надежно, как теплое сердце. И треск огня, и свист колеса, и трепет рук… Он мог еще больше расшатать это воспоминание, как нож в ране, и одним махом выдернуть — а там будь что будет, но не стал. Пока оно внутри, острое лезвие затыкает дыру. И еще сотня-другая лет, или тысяча, или даже больше, но рано или поздно с этим воспоминанием неминуемо произойдет то же, что стало с памятью о Дориате: он устанет от него смертельно, до ненависти — и даже хуже, потому что, в отличие от Дориата, белый грот все еще существует. И когда это произойдет, останется лишь одно-единственное желание — чтобы все это наконец перестало ему сниться. Тифанто наклонился, прикоснувшись к холодным доскам. Потом сел на пол, задумчиво разглядывая почти нетронутую пустоту убранства в пыли — койку, подвешенную на веревках, холодные фонари под потолком, дубовый стол посередине. А Пряха разбуженно вздрагивала и потягивалась, струясь меж волн, и что-то тихо напевала низким мурлыкающим голосом.

***

Капитан явился к нему вместе со своим помощником, что выглядело само по себе довольно серьезно. Тифанто уже успел разжечь фонарики, немного развеселив унылую пустоту, и пересчитать потери и находки, составляющие груду пушнины, несколько шерстяных одеял, масло для ламп и кучу мелочей: чернил и перьев, отсыревшей за зиму бумаги, навигационных инструментов и полупустого сундучка со склянками, содержимое которых от сырости и без присмотра тоже наполовину пришло в негодность. Не отыскалось почти никаких карт, записей и сигнальных книг, потому что все, что у них было, хранилось на Творце, пока Пряху только-только начали снаряжать в дорогу. Собственных записей и пометок, которые так и остались в доме покойного Ильмара в деревне, Тифанто было не жаль — их-то он помнил хорошо. Еще кое-что он привез с собой из Роменны — в первую очередь клинки и броню, которую до сей поры хранил на Тритоне — и на первое время всего этого должно было хватить для недолгих путешествий. — Итак, — произнес Фелисин, когда двери за ними закрылись, — куда же мы направляемся? Тифанто оставил вещи, сел на краешек стола и, выдержав паузу, приличествующую выражениям их лиц, ответил: — К Тол Этеленда. Фелисин обменялся взглядом с помощником, задумался на мгновение, но прежде, чем успел что-то сказать, Тифанто спросил тихим голосом, словно их мог услышать кто-то лишний: — Твои люди боятся плыть туда? Капитан подумал еще немного и произнес, тщательно взвешивая каждое слово: — Не боятся. Но будут удивлены и захотят знать, зачем мы туда направляемся. Этот архипелаг опасен не только подводными скалами. — Лучшего места для этого корабля не найти, — покачал головой Тифанто. — Я ведь не мог привести ее в Роменну, и прежняя стоянка тоже не годится — раз король так хочет ваши корабли, он начнет их искать, а значит, рано или поздно найдет и спрятанную верфь. А Тол Этеленда — подходящее убежище: до него просто добраться, но там никто не бывает. — Но ведь тебе известно, по какой причине? — настаивал Фелисин. — Разумеется, — подтвердил Тифанто. — И эта причина — весьма надежный сторож. Но вас она пусть не тревожит. Редкие корабли, что идут туда, становятся на якорь далеко от суши, а с приливом отправляют лодки в поселение на южном берегу. Но мы обойдем остров и высадимся среди скал на севере, где есть глубокая лагуна. Успокой свою команду: в поселение пойду только я один. Вы же останетесь ждать на корабле, не приближаясь к этим людям, и будете в безопасности — это я вам обещаю. — Не думаю, что туда стоит идти хоть кому-то, — мрачно заметил Фелисин. — Если только этот кто-то не желает вскоре поселиться там навечно. Препятствовать я не собираюсь, но мой долг капитана — предупредить тебя: ведь если тебе не повезет… каждый, кому не повезет, и у кого проявится хоть малейший признак болезни, будет приговорен догнивать заживо на холодном куске камня посреди моря. Его привезут на этот остров, бросят на берег — и назад дороги уже не будет. — Я знаю. Но для меня эта болезнь не опасна, — заверил Тифанто. — Как и прочие человеческие недуги. Мне можно туда войти. — А еще тебя не берет ни яд, ни меч, ни пламя? — усмехнулся Фелисин, и Тифанто закатил глаза: — Ну, хоть вы не начинайте эту песню! И яда, и меча, и пламени я избегаю столь же тщательно, как вы, потому что убьют они меня столь же быстро, как и вас. А что до болезней — у моего народа довольно собственных немощей, и соревноваться нам тут незачем. — Капитан прав: чумной остров — опасное место, и плыть туда запрещено, — подтвердил Леир, до сей поры молчавший. — Но раз Тифанто говорит, что не может заболеть, я ему верю. Но может ли быть так, что там уже давным-давно никого нет, и мы спорим зря? Многие ли согласны на такую участь? Быстрая смерть милосерднее, но смерти им никто не дарит — и моряки рассказывали, что многие, попав на остров, кончали с жизнью прямо на берегу еще до того, как скрывался корабль, который их привез, и поэтому отмель там сплошь усеяна костями. А у тех, что все же остается, болезнь пожирает не только тело, но и рассудок. Они все или мертвы, или одичали. — Но я слышал, что поселение существует там вот уже пятьдесят лет, — возразил Тифанто. — И часть припасов в трюме предназначена для его жителей, чтобы взамен я мог попросить для корабля укрытие, которым буду пользоваться, когда оно мне понадобится. Доставьте груз на берег, и ваша часть уговора будет считаться выполненной. О подводных скалах тоже не беспокойтесь — я знаю фарватер, ведущий в лагуну. Если сделаете все точно так, как я говорю, не будет никаких неприятностей. Оставался единственный вопрос, который предстояло решить, и Тифанто немедленно к нему приступил: — Тол Этеленда нет на картах — что тоже весьма кстати — но найти его нетрудно. Сколько человек у нас на борту? Я видел, что они уже вполне освоились. — Тридцать семь, — ответил Фелисин. — Остальные остались в Роменне ждать моих указаний — на случай, если понадобятся для «Скитальца». Но если не подведет погода, мы сможем идти на полных парусах. — Тогда чего же мы ждем? — обрадовался Тифанто и легко соскочил со своего стола. — Выходим в открытое море!

***

Смурная мраморная пустошь по-прежнему простиралась на лиги вокруг, но Тифанто уже велел убавить паруса. Пряха мягким танцующим шагом перебиралась с волны на волну, ветер бренчал в снастях, и слабо, щекотливо веяло теплым течением — а до того корабль летел по воде с силой стрелы и проворностью угря, раздувая пепельные паруса, словно в каждом из них было по маленькой буре с громом и молнией. Тифанто чувствовал, как радуют корабль умелые руки, и как он перестает упрямиться, быстро забывая свое долгое и презираемое одиночество в холодных скалах. Сам он то сидел на носу и играл на флейте, развлекая команду — и тогда впереди Пряхи вместо носовой фигуры, которой у нее не было, летела музыка; то занимал место у штурвала, выверяя курс — преимущественно по ночам, и старые пыльные звезды напоминали ему дорогу, хоть и карта в голове поневоле возникала вовсе не морская. И на пятый день над водой закружились стаи чаек, возвещая о близости суши, а из облаков поднялся скальный остров, к которому они приблизились уже на закате, отчего тот вскоре вновь слился с темной ночной далью. Тифанто, оставив штурвал вахтенному, ушел на свое место на носу и теперь сидел, разглядывая пустынный берег и островки поменьше, разбросанные вокруг — иной был не больше камешка, на котором не поместилась бы и пара тюленей, а некоторые, величиной с корабль, щетинились сухой приморской порослью, но все до единого безмолвно пустовали. На Пряхе погасили все бортовые фонари: корабль и остров словно настороженно разглядывали друг друга издалека, замерев в ночной воде. На рассвете остров затянуло туманом, сквозь который проступали лишь одинокие серые оскалы. Тифанто вернулся за штурвал, и Пряха на малых парусах медленно двинулась к острову, сверля серебристое марево острием бушприта и прицелившись в свод меж двух отвесных утесов, издалека казавшийся крошечным, как замочная скважина. Но вблизи утесы встали выше мачт; с корабля спустили лодки, и на буксирах с гребцами он вышел на узкий фарватер. Остров глотал Пряху медленно, как змея. Скальные отвесы то раздавались вширь, давая передышку, то смыкались так узко, что с борта до них можно было дотронуться рукой, но предусмотрительно развешенные кранцы не давали скалам содрать с корабля шкуру. Проплывающие коряги врезались в борта с тяжелым глухим скрежетом, словно кого-то протаскивали под килем, и в довершение ко всему, ровно посередине водяная щель слегка извивалась: но петля была сколь опасна, столь же и полезна, скрывая лагуну и от волн, и от глаз. — Так ты уже бывал здесь? — догадался Фелисин, сопровождавший Тифанто на мостике; с напряженным любопытством капитан наблюдал, как мимо в опасной близости от рей и боков корабля проползают скалы, в разломы которых изредка проваливается небо, простреливая туман солнечными лучами. — Однажды, — подтвердил Тифанто и мягким жестом, словно переливая воду из одной ладони в другую, повернул теплое колесо штурвала. — Но тогда этот остров был еще не островом, а горной вершиной в конце ущелья, что разделяло гряду, тянущуюся с запада на восток. И там, где мы сейчас протискиваемся, по дну ущелья текла река, бухта была озером, а озеро — лишь одним из порогов огромного горного водопада. Реки больше нет, а в ее русло вошло море и разломило скалу на части… Раздался резкий сигнал свистка, возвещая о том, что гребцы на буксирах подняли весла. Тут же по команде загрохотали кабестаны, обрушивая якоря на дно, и Пряха еще немного проскользила вперед — и остановилась. Слабый ветер из глубины острова гнал туманы в море, и из-за потоков, мягко текущих по обводам корабля, казалось, что Пряха все еще движется, плывет по воздуху, словно в облаках. Но они были на месте. Пока люди Фелисина занимались разгрузкой, понемногу рассеялся туман. Оказавшись на берегу, Тифанто разглядывал устремленные вверх откосы, ведущие вглубь острова, и раздумывал, каким идти путем. С камней кое-где стекали тонкие струйки воды, и над ними проблеснул бледный призрак радуги. Море шипело, обдирая нежные волны об острые слюдяные камни, которыми был усеян пологий берег; вокруг громоздились обглоданные коряги и целые стога сухих водорослей. Колючие лианы висли со скал и трещали под ветром, как погремушки на змеиных хвостах — но в остальном вокруг стояла такая тишина, что Тифанто мог расслышать даже голоса на борту Пряхи, диковинным цветком чернеющей на пасмурной глади залива. И едва ступив на тропу, он замешкался и остановился, услышав позади шаги. Леир нагнал его и решительно заявил: — Я тоже пойду. — Не боишься? — с любопытством поинтересовался Тифанто. — Не верю, — ответил помощник капитана, но в ответ от эльфа получил лишь насмешливый взгляд, за которым подстерегал отказ куда решительней и гораздо менее учтивый, и это заставило Леира неохотно отступить. — Мы разожжем костры, поставим часовых, а все остальные будут ждать на борту, как ты и велел, — пообещал он и зашагал к воде, но когда Тифанто уже успел взбежать по сухой тропинке в узком ущельице, обернулся и крикнул вслед: — Но что нам делать, если ты не вернешься? Тифанто остановился на половине шага и в притворном изумлении вскинул брови, словно пораженный его недогадливостью до глубины души: — Радоваться! Ведь это будет означать, что дикие отшельники сварили меня в огромном котле и обглодали кости, а вам задарма достался великолепный корабль.