Черный дрозд

Внутри тебя есть хороший человек… Но он борется с великаном.

Сперва казалось, он ослеп. Только не до черноты, пустоты, глубокой бездны, а до боли — до того белой, до того яркой, словно вокруг собрался весь свет мира, который был. Тщетно было искать хоть кусочек темноты, чтоб спрятать глаза, пока целы: по ту сторону горизонта и по эту, высоко над головой и под ногами застыла белизна размером с море. Потом Даэрон понял — это и есть море, да только не воды, а льда и ветра. Больно было не от света, а от свистящего стекла, носимого по воздуху в порывах шторма. В бряцанье ветров слышалось безумие, во вспышках грохота — грызня торосов меж собой, и кто-то кричал сквозь лед. Однажды Даэрон уже видал такие льды. И такие штормы, когда трясется и вода, и небо — да так, что то и дело меняются местами. Видел, как падает не снег, не дождь — а сели молниевых туч валятся с небес в разодранные во льду каньоны с кипящей чернотой на дне. И холод, что выцарапывал глаза и сердце, и крики боли, гнева и любви, и лица под сиреневым стеклом… Но то было давно — в мире, который был. Но теперь-то… Почему сегодня ты такое, море? Что с тобой случилось? — Где ты… Крик больнее боли, но голос не тот. А холод так и пробирал до костей, становился костями, а кожа — коркой льда. Одежду сдирало ветром, а потом — за один рывок, как одеяло прочь — весь сон со всеми этими штормами, льдами и морями вдруг унесся вдаль, словно и не было. — Где ты был?! Тифанто открыл глаза — прямо в огонь. И вправду — одеяло прочь, а прямо против его глаз — бледное лицо в красивых локонах цвета закатных лучей. И сперва горделивое и злое, вскоре лицо приобрело сконфуженное выражение и отстранилось подальше в покойный и прохладный полумрак, где не витало даже сквознячка. Тифанто медленно сел в постели. Он был и зол, и благодарен в равной мере за возвращение из той долины без возврата, где побывал во сне, а Варна, так неожиданно и даже трогательно смущенный своим безобразным поведением, произнес: — Прости. Никак не мог тебя разбудить, и… -… и решил перевернуть вверх дном мою постель? Тут, знаешь ли, довольно холодно. Ну, да ладно — доброй тебе ночи, добрый мой хозяин дома. Рад тебя видеть в этот поздний час. — Почему ты не сказал мне, что вернулся? — спросил юноша, пропустив мимо ушей этот укол. — Я же думал, ты ушел насовсем! — С чего это ты взял? — удивился Тифанто и потер глаза — от белого сна они еще болели и слезились, как будто он всю ночь рыдал в подушку. — Ты сам сказал — придешь и уйдешь, когда тебе вздумается, — напомнил Варна, по-прежнему стоя над ним с горделивой спиной и красными щеками. — Пока не вздумалось, — проворчал Тифанто ему в тон, нашарил одеяло, чтобы набросить его себе на ноги, и всем своим видом показывая, что не собирается покидать постели. — У меня большие планы на ваш сад. Я даже кое-что там посадил… — Откуда мне было знать? Лунет вернулась в тот день — и ни единого словечка не сказала! Явилась в бродяжкином плаще, от нее разило дешевым вином, как будто… — он презрительно дернул головой, но продолжать не стал. — А ты исчез… -… и тоже ни единого словечка не сказал, — изобразил сочувствие Тифанто, разведя руками. -… и явился через несколько недель, одетый как морской разбойник.! -… и прокрался в дом, не разбудив хозяев, как разбойнику и полагается, — закончил гость с негромким смехом. — Я не хотел вас всех будить, и Таманьянети сказал, чтоб не стала. Или же тебя так взволновало, что мы все пришли, будучи неподобающе облачены? — Да нет же! — фыркнул Варна и церемонно добавил. — Но в следующий раз, будь добр оповестить меня о том, что тебя не ждать к ужину. — Как будто я сам знаю, ждать ли себя к ужину, — проворчал Тифанто и спросил с любопытством: — Значит, твоя сестра вернулась? С ней все хорошо? — А ты не знал? — нахмурился юноша. — Он сказала, вы встретились с нею в городе. Разве не ты уговорил ее пойти домой? — А что еще она сказала? — задумчиво спросил Тифанто, глядя юноше в глаза — но в них ничего не дрогнуло, разве что искорка раздражения застряла меж ресниц. — Ничего, — ответил тот. — Ну, разве что опять о том, как ей не хочется в столицу, и если что — то снова убежит. Так что я решил пока повременить с ее отъездом, и написал отцу, что из-за этих холодов она ходит вся больная и не желает своим чахлым видом портить красоту дворца. Пусть лучше сидит дома, чем снова придумает какое-нибудь безумие или опозорится на весь город. И думать не хочу, где она еще успела побывать! — В Роменне не так-то просто найти злачное место, — миролюбиво заметил Тифанто, удобно опершись спиной на высокие подушки. — Все, что грозило твоей сестре — не очень-то хорошее вино, но это, скорее, лишь послужит ей маленьким уроком… Я рад, что вы помирились — но неужели ваши родственники так легко согласились оставить ее в покое? Ведь нарисовывалась целая трагедия… Чуть до казни не дошло! Юноша помолчал, стойко перетерпев новый укол, и нехотя ответил: — Отцу и дяде пока не до нее, и они согласны подождать до весны. Король что-то придумал, и из-за этого, наверное, я теперь тоже нескоро туда поеду — отец хочет, чтобы я по-прежнему смотрел за поместьем — для чего-то оно ему вдруг сделалось нужно! Да он терпеть не может это место! — Варна вздохнул, и как всегда бывало с ним в подобные моменты, добавил совсем другим голосом и тоном: — Это ведь мать его построила, не желая жить далеко от моря, а отец-то считал Роменну чем-то вроде рыбацкой деревни… — Похоже, это скоро изменится, — Тифанто пожал плечами. — Теперь сюда везут рабов, а отсюда — в столицу, а из столицы… — Все об этом только говорят, — Варна закатил глаза. — Вот что, погоди! Я думал подождать до утра, но мне уже не терпится. — Что не терпится? — удивился Тифанто, но все, что ему осталось — лишь смотреть юноше вслед, потому что тот стремительно вышел из комнаты, лишь бросив снова: — Сейчас! Гостю, по правде, больше хотелось продолжить свой отдых, но делать было нечего. Устроившись в подушках поудобнее, Тифанто прислушался к тишине ночного дома: где-то в другом конце коридор скрипнула дверь, стукнуло, зашелестело, и через несколько мгновений юноша вернулся, неся перед собой большой ящик, обитый узорным бархатом. Лицо у Варны прямо-таки сияло от нетерпения, когда он водрузил ящик на постель рядом с Тифанто: — Открой и взгляни, — велел он, и гость послушно разомкнул золотой замочек в виде ветки плюща, цепляющегося за крошечную скобу. Внутри, на полотне, набитом пухом, лежал орфарион из темного дерева: серебристые струны — как замершая рябь на поверхности воды, полынья-розетка, вырезанная тонким, с волосок, узором, сквозь который в тело инструмента просачивался свет, распускаясь причудливым цветком на темном дне. Тифанто поднял орфарион с подушек, на миг запутался глазами в резных жилах на корпусе, по которым текло золото тончайшим слоем, положенное в тени так хитро, что казалось, рисунок сам собою светится. — Прекрасный инструмент умелого мастера, — признал Тифанто, проведя кончиками пальцев по длинному, как меч, грифу, в который были вплавлены пластины перламутра, и их радужное мерцание проступало на черном лаковом дереве, как кувшинки на поверности матовой ночной воды; даже струны были сплетены не простой канителью, а сложным узором. — Отец прислал из столицы подарки, — сказал Варна, внимательно наблюдая за гостем. — Я написал, чтобы он отправил какой-нибудь красивый инструмент. Я… все-таки надеялся, что ты вернешься. Нехорошее предположение закралось Тифанто в голову: — Ты и обо мне написал? — Что? Нет конечно! — воскликнул юноша, даже оскорбленный. — Я же не сошел с ума! — Да, пожалуй... Иначе твой отец прислал бы не орфарион, а стражу. — Тебе нравится? — спросил Варна подозрительно, и гость благодушно улыбнулся: — Конечно, нравится. Как я сказал, это прекрасный инструмент: ваши мастера меня то и дело удивляют… — Сыграешь? — юноша уселся к кресло у окна, как будто бы уже готовый слушать, но Тифанто покачал головой и опустил лютню обратно на ее подушки и закрыл на замок: — Хороший музыкант должен быть уместен, — улыбнулся он, — а в полуночном спящем доме таковым быть трудновато. — Тогда, быть может, сыграешь на ней в ночь Эрра Геола? — предположил юноша. — Здесь осталось мало знатных семей, так что и гостей почти не будет, но как-нибудь середину зимы мы все-таки отпразднуем… «Вот уж не знаю, что тут праздновать!» — подумал Тифанто про себя, а вслух спросил: — Ты хочешь, чтобы я сыграл перед твоими знатными гостями? Теми самыми, что столь пристально следят за исполнением закона, что я нарушаю самим своим существованием? — Ты играл у фонтана — и все ходили мимо, и никто тебя не тронул, — фыркнул Варна. — Тем более, не тронет и в моем доме, под моей защитой! Да и не обязательно показываться гостям во всей красе. Если сыграешь пару мелодий — разве сделается что-нибудь плохое? — А моя флейта не годится? — удивился Тифанто, и юноша опять заметно сконфузился — не меньше, чем когда сдернул с него одеяло, но, как и тогда, смущению оказалось не под силу его остановить: — Флейта слишком… Дело в том, что она считается здесь… — видно было, как старательно подбирает хозяин дома слова, — Это инструмент простых… простых моряков, понимаешь? — В самом деле? — Тифанто приподнял брови. — Твоя флейта прекрасна, она даже волшебная! — горячо похвалил Варна, и еще чуть-чуть — Тифанто бы и впрямь растрогался от его искренней боязни уязвить гостя. — Но здесь так принято, что… — О, не стоит объяснять мне простых истин, — он поднял руки в знак смирения. — Если я и сам-то здесь не принят, то уж моя флейта точно не в обиде. — Тогда, быть может, ты подумаешь? — воспрял юноша. — Я не настаиваю, ведь ты здесь тоже гость, но мне была бы очень приятна такая услуга. Ты порадовал бы гостей. А Лунет могла бы спеть! — он улыбнулся — но глаза его выдали: — Только не те песни. — Ну вот — и песни не годятся… — расстроился Тифанто. — Это было бы уж слишком волшебно, — веско добавил Варна, и эльф даже не смог бы с уверенностью сказать — и это была попытка подольститься, или же лишь детская простота. — Думаешь, с лютней будет иначе? — насмешливо поинтересовался он. — Ну хорошо — я подумаю, но ничего тебе не обещаю. А еще мне нужны змеиные хвосты. — Змеиные хвосты? — лицо юноши вытянулось от удивления и отвращения разом. — Погремушки старых степных гадюк, которые растут у них на кончиках хвостов. Каждый раз, когда змея сбрасывает кожу, добавляется новое колечко, вроде как на дереве, — пояснил гость безмятежным тоном. — Поэтому чем старше змея и крупнее, тем лучше. — Да зачем тебе они? — Своих секретов хороший музыкант не раскрывает тоже, — довольно улыбнулся Тифанто, и Варна озадаченно поморщился: — Ну, ладно. Я… подумаю, где их тебе достать. — Благодарю, — гость отвесил шутливый поклон прямо в кровати. — А теперь лучше ступай и ты в постель, пока мы не перебудили весь дом. И прежде, чем юноша успел что-нибудь возразить — а Тифанто ясно видел, как ему хотелось — добавил: — И, уверяю тебя — к завтрашнему ужину я буду точно вовремя. К чести хозяина дома, намек он понял и почтительно склонил голову, пожелав гостю доброй ночи, и наконец ушел. Тифанто послушал, как удаляются шаги по коридору и запирается дверь спальни с табуном синих коней на окнах, бросил подушку на перину, и упал туда сам, проворчав под нос: — Ну надо же, он даже не подумал, что гадючьи погремушки мне требуются для какого-нибудь колдовства. Футляр с орфарионом остался лежать на его постели, но ширина ложа их соседству не мешала. И полежав немного в тишине, Тифанто все-таки не вытерпел, снова сел в постели и отомкнул замок. Лютня выглядела как лист или лепесток, которым зачерпнули самой чистой воды. Колки на вершине длинного грифа — как шипы, как зубы, готовые ужалить — и пальцы невыносимо тянулись к ним, чтобы поскорей впустить в кровь яд звука. Он будет глубокий, как дно реки, полное мелких древних чудовищ, на которых лучше не наступать. Едва ли мастер, создавший искусный инструмент, об этом знал и думал, но с людьми такое часто: они не имеют понятия даже о том, какими вырастут их собственные отпрыски — что говорить о менее важных творениях… Он вновь запер лютню и улегся обратно. Флейта, лежащая на маленьком столике у постели, не удостоила ни единой нотой ни орфарион, ни Тифанто, но ему все-таки показалось, что на хозяина она молчит очень и очень насмешливо. Он устроился удобно, надеясь лишь, что забытье опять не бросит его в белое море, что гложет корабли — но не успел и глаз сомкнуть, как в коридоре что-то стукнуло, потом послышались шаги, босые, очень тихие, как птичьи лапки по песку. И, раздосадованный, медленно опустил веки: — Да чтоб вас, неугомонные вы дети… Огонек блеснул в приоткрывшейся двери, и Тифанто приподнялся на локте, не став прикидываться спящим. Лунет скользнула внутрь, прикрыла за собою дверь, и прижавшись к ней спиной — будто за ней гнались — шепотом спросила: — Можно я зайду? Он простер руку и снова сел в постели, подняв себе подушку. Лунет на цыпочках перебежала по холодному каменному полу и села на постель в его ногах, поджав под себя бледные лодыжки и кутаясь в белую меховую накидку поверх ночного платья, пышного от нежных кружев, будто она оделась в облако. Из заплетенных на ночь кос выбились огненные струи, растеклись по тощим плечам, еще сильней сделав девушку похожей на несчастную беглянку. — Наконец-то, — тем же тихим шепотом сказала она. — Я думала, ты все-таки уплыл на этот свой север… — Нет, даже если б и хотел — путь уже во льдах, так что до весны мы с тобою никуда не денемся, — миролюбиво ответил Тифанто. — Где же ты тогда был? — спросила Лунет. Она выглядела полусонной, а может — полуспящей. — Я знаю, ты не захочешь рассказывать, но я же видела, с кем ты там, в Кородце, говорил. Мне-то довериться можно. — Да уж — тайны ты хранить умеешь, — подтвердил Тифанто, надеясь, что это не слишком похоже на похвалу. — Ты не сказала брату, верно? — О матери? — спросила Лунет, и словно испугавшись своего голоса, подвинулась поближе, будто бы и впрямь полагая, что Варна может подслушивать. — Нет, и не скажу. Ему всегда достается, что он хочет. Пусть будет что-нибудь только мое. — Не сказал бы, что предмет владения ты выбрала подходящий. Речь о вашей матери, и скрывать это только из желания досадить брату — очень жестоко, — веско заметил Тифанто. — Когда придет время рассказать Варне, я сделаю вид, что слышу все впервые. Разрыдаюсь, что ты такой-растакой обманщик — в общем, он ничего не будет знать, — она тихо фыркнула. — А я-то буду. Она помолчала и спросила: — Фелисин дал тебе, что обещал? Взамен на то, что избавишь от меня Колодец? — О, да… — вздохнул Тифанто, подтянул колено к груди и положил на него подбородок. — А потом я пообещал еще что-то взамен на еще кое-что… Или наоборот? — он задумчиво нахмурился и потряс головой. Лунет тихонько фыркнула, дернув лицом сторону окна, до краев полного ночи: — Не понимаю, что ты здесь делаешь. Вон оно — море, иди… — Я не рыба: чтобы быть в море, мне нужен корабль, — напомнил Тифанто, и девушка понимающе вздохнула: — Они все там бредят кораблями. Просто разом помешались. Вся Роменна! А их отобрали, и поэтому капитаны что-то задумали. — Что же из того, что ты услышала в колодце, натолкнуло тебя на эти мысли? — удивился Тифанто, недобрым словом помянув пьяную болтовню Леира. — Если они что и задумали, тебе-то что? — Всякое говорят, — уклончиво проговорила Лунет, и Тифанто вдруг понял — в ней говорит не любопытство, а неясный страх. — Разговоры о мятеже — лишь разговоры. Ты побывала в самом сердце логова бунтовщиков — разве плохо там с тобою обошлись? Что наговорил тебе Варна? Что горожане могли схватить тебя и потребовать взамен отобранные корабли? — И двери приказал запирать как следует… Это была правда — вернувшись сегодняшней ночью, Тифанто попал в дом не так-то просто. Прежде Таманьянети распахивала дверь, стоило в нее стукнуть — теперь же сперва потребовала назваться, и даже услышав знакомый голос, сперва лишь приоткрыла дверь, готовая вот-вот ее захлопнуть. Конечно, тут и сам эльф был виноват, явившись в странных одеждах с чужого плеча — кухарка и не узнала его сразу. Но едва узнала, то впустила — а следом снова крепко заперлась. — Долго же тебя не было, — сказала Таманьянети с улыбкой, умудряясь выглядеть и сердитой, и обрадованной появлением Тифанто — а может и тем, что просто не обнаружила на пороге кого-нибудь чужого. — Ну, хоть в этот раз обошлось без разбитого лица. Гость улыбнулся и непривычно отказался от вина — даже не смотря на то что Таманьянети намеревалась его погреть — сказал хозяев не будить — и был таков. — Так вот в чем дело! А я-то чуть было не решил, что двери запираются теперь из-за тебя, — он покосился на Лунет, и та вздохнула: — Пусть бы только попробовали… Немного посидели в тишине. Девушка поглядывала на футляр орфариона, но так о нем ни слова и не сказала. Вместо этого, уткнувшись носом в теплый воротник накидки, неожиданно попросила: — Расскажи мне что-нибудь еще. О маме… Тифанто нахмурился: — То, что я знал ее, не значит… — он подумал и смягчил голос: — В конце концов, ты не была совсем уж маленькой, когда она… когда она ушла. У меня с нею случились лишь несколько встреч да письма, а с тобой она была целых десять лет. — Но все-таки я была ребенком. Могла ли она рассказать мне о том, как ее родичи убивали других ее родичей, а тебя живьем пытались сжечь? — К счастью, подобного с нами больше не случалось, — усмехнулся он. — И мне, признаться, сейчас совсем не хочется ничего рассказывать. — А ее корабль? Эретильдо? У него правда был особенный бушприт из стали, чтобы таранить вражеские корабли? — Никто не таранит корабли бушпритами, — удивился Тифанто. — Корабль твоей матери и вправду был знаменит своим стальным «рогом», но это же не оружие, а крепеж для кливера — на Эретильдо он куда больше и длинней обычного: для скорости. Сейчас-то такие поднимают почти на всяком корабле. Ставить их начали примерно в те времена — просто Эретильдо был один из первых. — Вот видишь, — улыбнулась Лунет, — ты уже рассказываешь. Тифанто улыбнулся себе под нос, покачал головой и после долгой паузы заговорил: — Я знаю, что ты хочешь услышать. Что твоя мать была храброй женщиной — настолько храброй, что даже не побоялась бы протаранить кого-нибудь бушпритом, — усмехнулся он. — Да только ее жизнь была вовсе не такой. — Но ты ведь так и сказал… — Она была достаточно бесстрашна, чтобы броситься в огонь за живой душой, — подтвердил Тифанто. — И для того, чтобы противостоять порядкам, принятым в ее семье… и противостоять так, чтобы это не повредило никому — ни ей самой, ни родне: она осталась искренне Верной в доме людей короля, и они любили друг друга. В ней даже оказалось достаточно смелости больше не выходить в море, чтобы не оставлять своих детей в одиночестве. Это немного иная храбрость, Лунет. — А письма? — припомнила та. — Мне их можно почитать? Хоть что-нибудь… неважное? — В этом доме сохранилось лишь то, что я писал твоей матери. Там, в подвале… признаться, я сам немало удивился такой находке. А ее письма я не берег, прости. — Но почему? — шепотом воскликнула Лунет, вскинув огненную голову. — Все хранят письма! — Я храню, — пожал плечами Тифанто. — Хочу я того или нет. У меня хорошая память. — Просто я подумала… Может быть, там, в письмах, было что-то об… о моем дяде? Вдруг она уже тогда в чем-то его подозревала? Тифанто покачал головой, и Лунет отвернулась, рассерженно уставившись в окно, а потом звенящим шепотом спросила: — А мама… она попросила бы у тебя помощи, если бы знала, что ей что-нибудь грозит? — Нет, — Тифанто тихонько рассмеялся, — потому что всегда думала, что помощь нужна мне самому. То, что случилось в том пожаре, ранило ее куда больше, чем меня самого — ведь это ее земля, ее народ. Быть может, твоя мать догадывалась, что они способны на жестокость. Но ведь увидеть — это совсем другое дело… — Выходит — все? — Лунет гордо поджала губы, совсем как брат. — И ничего не узнать? — Я этого не говорил, — возразил Тифанто. — Лишь то, что в письмах нет ответов. — Ну ладно. Я просто… хотела подготовиться. Но мы будем делать, как задумано, так? — Если хочешь, чтоб все прошло, как задумано, не стоит шептаться по ночам, — заметил Тифанто без укора и с улыбкой. — А до твоей поездки в столицу еще достаточно времени. И раз уж я вернулся, возобновим уроки — надо много наверстать. А сад? Еще ведь сад… — он покачал головой. — Я даже не стану говорить про библиотеку! Лунет вздохнула. Она не повеселела, но успокоилась. Уже иначе поглядела на витраж, с которым лунный свет проделал новый фокус: белые лучи разрезались об острые черты рисунка, простерлись глубоко в комнату, будто из окна торчало крыло огромной чайки. — Тифанто? — позвала — и замолкла. Не смутилась, но никак не знала, как же ей спросить. — А у тебя есть… — Прости? — пришлось немало постараться, чтобы это прозвучало приглашающе, а не с усталой досадой. — Сын… или дочь? — Лунет пожала плечами в облаках кружев и белого меха. — Дети? — Нет. — И нет жены? Тифанто терпеливо покачал головой. — А где же вся твоя родня? — Ее нет. — Как такое может быть? — растерялась Лунет. — Раньше могло. — И слова-то из тебя не вытянешь, — протянула девушка и поднялась с постели. — Ну, ладно. И правда — поздно… Доброй тебе ночи. — Доброй ночи, Лунет, — ответил Тифанто, в который раз бросая на постель подушку и заворачиваясь в одеяло; затвор щелкнул уже у него за спиной. Но не успела тишина схватиться, как снова что-то скрипнуло и стукнуло над самым ухом, и мягкая живая тяжесть натянула одеяло за плечами. — А-а, это ты. Серый кот с половинкой уха бесцеремонно прошелся по телу и перебрался на другую сторону постели. Там сел под боком; от кошачьей шерсти пахло сперва льдом и солью, а потом просто пылью. Посидел, щурясь и морщась: на усах его висела паутинка. Потом принялся играть волосами, что черной лужей разлились на подушке, словно намеревался что-нибудь из них выловить, и наконец разлегся прямо в путанице длинных прядей и принялся лизать свой бок. Тифанто уже хотел его спихнуть, согласный даже на морских чудовищ — только б наконец во сне, но Флажолет утихомирился и сам: свернулся на подушке и уткнулся гостю в подбородок. «Спи, эльф, — тихо промурлыкал грязный серый кот, — сегодня я — вместо чудовища».