Черный дрозд

Никогда не путешествуйте с мертвецом.

«… той ночью, когда ты рассказала мне легенду о Творце. Но легенды — лишь шрамы на полотне реальности — спустя время им можно придумать любую историю — уж я в этом кое-что смыслю. Из тех легенд, что знаю, правдивые повести можно пересчитать по пальцам, и кто бы мог подумать, что одну из них я услышу здесь? Не так уж неправы были жители Эленна-Норэ, увидя в наставлении посланников Валар приказ смириться и гнев, каким родитель полнится в ответ на неповиновение детей. Над многими из моего народа висит проклятие гордости, поэтому ты права, Айлиль: судьба Младших детей — не наказание, а благословение. Вы умираете в здравом уме и доброй памяти: стоит лишь устать от жизни, и сердцам нет нужды обращаться в камень, а камням — разбиваться в пыль. А дряхлеющее тело — что-то навроде клепсидры, и стоит воде перелиться в сосуд до последней капли, достаточно перевернуть ее, и время снова потечет — не вспять, но дальше… Мне неведомо, куда вы уходите, но не в этом ли главная хитрость и насмешка над гордыней детей Старших, которые навеки привязаны к этому миру и никогда не познают большего? Мне известны лишь двое из моего народа, кому было подарено право умереть: одна из них давно лежит в земле в объятиях любимого. Другой — ее правнук, что привел людей на этот Остров, и его кровь по сей день течет в потомках первого короля и многих его родичах — а значит, и в тебе самой. Что до Творца: все, что ты рассказала мне о нем — чистая правда. За исключением одного: в те дни, когда среди прочих кораблей он был послан на Эленна-Норэ, у него был другой капитан. Его звали Эллемирэ, и вместе со своими родичами он вызвался одним из первых и построил белый корабль, стремительный, как штормовая волна, и другие белые корабли окружали его, как брызги бури. Может быть, и этом есть доля той насмешки? Ведь жители Эленна Норэ увидели в величии этого флота лишь угрозу, и пролили кровь, полагая, что защищаются от участи рабов. Эллемирэ был неумолим и бесстрашен, и я боюсь, яростный дух его навеки в парусах Творца — укрощенный любовью брата, что сделался капитаном вместо него, и не покинувший любимого моря и любимого родича — но все же дух, удержанный среди живых. И ни Творцу, ни любому иному кораблю не под силу перевезти его в земли, где полагается быть призраку. Для мятежников нет исцеления — таков порядок, и поэтому Творец не пристает к берегам Тол Эрессэа и скитается по морям, пока новый капитан собирает на борту заблудшие души. Говорят, те, кто вернется к старым порядкам и снова станет глядеть на Запад, навеки застрянут в его трюмах. Но это-то — действительно лишь легенда, в которой нет ни капли правды…» В комнате было темно, лес в оконном витраже покрылся инеем, и сквозь него проглядывал грозно-серый горизонт. Тифанто не нравилась эта туча и этот холод, надвигающийся с моря каменной стеной. В прежние года в это время морозные поветрия уже начинали отступать под натиском ветров, сдвигающих зиму туда, где ей полагалось быть — далеко на север — но та, словно мятежный призрак, застряла по эту сторону горизонта, будто решив окончательно его доконать — и во сне, и наяву. Тифанто хотел кинуть свое старое письмо в огонь, но снова передумал и сложил в стопку к прочим. Стопка была невелика — пара дюжин восковых листов с печатями подвальной сырости, времени и мышиного голода кое-где по краям. Разгладил, придавил книгой, где по-прежнему продолжал перерисовывать забытые реликвии первых нуменорских королей, закрыл крошечные пузырьки: с чернилами, с кармином, с золотым порошком и с серебром, растворенным в едкой жидкости, которой он выписывал тени. Перья припрятал особенно тщательно — от вездесущих котов. В прежние годы в это время море начинало пахнуть черствым сухарем. Потом в воздух подмешивался еще и пыльный привкус плесени — и это был знак, что льды открылись, и на поверхность всплыли все гнилые, еще осенние, водоросли. Но море ничем не пахло, как мертвое тело, только-только испустившее дух. Поднявшись, Тифанто поплотнее закутался в меховую накидку, принесенную ему намедни кухаркой — сшитую по его меркам, хотя мерок она не снимала, удивив гостя наметанным глазом. Мех морского зверя был серый, как лед, с серебристыми пятнами, и такой густой, что можно было целиком погрузить в него руку. И прежде грозный водяной хищник, теперь теплая шкура печально вздыхала по морю на плечах Тифанто. Дом полнился звуками — звоном посуды, торопливой беготней. Таманьянети выкрикивала сыну поручения — взмыленный юнец с самого утра вихрем носился по дому, расставляя мебель, бегая из подвала на кухню и из кухни в подвал. Его стараниями в залах прибавилось цветов и ламп; а еще — полотен, ценностей и статуэток, в небольшом числе оставшиеся здесь и не отправленных в столицу. Варна велел собрать все внизу, чтобы придать убранству дома хоть толику прежнего богатства и пышности: как ни роптал юноша на приказы отца, за репутацию поместья и семьи он радел как полагалось хозяину дома. Со снисходительной улыбкой оглядев преобразившиеся залы, Тифанто проскользнул в свою оранжерею, не замеченный никем, кроме раззвонившихся на все голоса птиц. Зимний сад по его просьбе и днем, и ночью топился очагами с углем, но все равно здесь оставалось прохладнее, чем хотелось бы, и под стеклянными куполами было сумрачно и сонно, но зелено, как на дне прибрежного мелководья. Редкими яркими рыбками кое-где мелькали грозди зимних цветов, клубились белые плети лиан, похожих на китовый ус, для которых Тифанто заботливо расчистил от старых лишайников и гнили стену. Под его руками, безжалостно уничтожавшими буйные заросли, статуи выступили из чащи, выстроившись вдоль тропки из цветных каменных плит, ведущих в глубину сада, и теперь провожали пустыми глазами: туда и обратно. В самой глубине сохранился источник — настоящий, живой подземный ключ, и вода из него стекала в крошечный, не шире шага, прудик с берегами из мутных хрустальных булыжников: в лунные ночи, когда в пруд падал свет, казалось, из-под земли льется молоко. Но сейчас, в сумерках, вода лишь невидимо журчала, напевая саду колыбельные заплетающимся языком. Вокруг источника стелился сплошной ковер из зелени: путаница прозрачных и тонких, с нитку, стебельков с бисерными листьями; не примяв ни травинки, Тифанто прошел по ковру чуть дальше, где снова стеной вставала старая зелень, и присел у каменистого холмика, на вершине которого тускло поблескивал в тени кустарника стеклянный купол. Под куполом едва пробился из-под вулканической земли сине-стальной росток, похожий на крапиву с зубчатыми листьями, схваченными инеем крохотных стеклянных иголок. Подняв стекло, Тифанто осмотрел его придирчиво и недовольно, а потом сел на колени и принялся взрыхлять вокруг песочную почву, мягкую как пух и податливую рукам безо всякого инструмента. Из нескольких семян, что он посадил, живым оказалось лишь одно; могло статься даже и так, что оно было последнее на свете. Не был он уверен и в том, что потомок старой голубой травы перенял свойства своих предков, когда-то заполонявших древние леса, веками не видевшие света и воды — лишь пыль от звезд и густые подземные смолы. Но рано было проверять, да и, по правде, боязно… За спиной послышались шаги: сперва торопящиеся по камням, потом по хрупкому ковру — бисерные стебли застонали под подошвами сапог, разливая в воздух запах мятой зелени. Тифанто глянул через плечо и через волосы, завесившие ему скулы — Варна подошел и остановился на берегу прудика, любопытно глядя на эльфа сверху вниз. — Ну вот, — сказал он доброжелательно, — скоро все начнут собираться. Ты подумал над моей просьбой? — Разумеется. И у меня нет причин тебе отказывать. Я сыграю твоим товарищам — мне это не трудно. Юноша подошел и присел рядом, одетый в темно-синий бархат, на котором его волосы пылали золотым пожаром. Поглядел на росток: — И что это такое? Не дожидаясь ответа, Варна потянулся к листьям, и Тифанто поспешно перехватил его руку, крепко сжав запястье юноши — быть может, даже чересчур — и недовольно качая головой. — Рви и трогай здесь что вздумается, но только не это, — велел он. — Он едва пробился… Неосторожно касание может и убить. Я же недаром прячу его подальше от любопытных глаз и рук! Кажется, придется еще и подписать таблички… — Хорошо, хорошо! — фыркнул Варна, отодвигаясь. — Даром не нужна мне твоя крапива. Ты как одержимый со своими листьями! — Мне казалось, твоему саду это на пользу, — примирительно заметил Тифанто. — Дело в том, что это последнее семя, так что дай ему сперва подрасти. И это не крапива, а… Нет, в вашем языке нет названия для этого растения. Там, откуда я привез его, оно звалось сангвалассэ. Лицо Варны заметно поскучнело, как и всякий раз, когда гость заводил разговоры о своих цветах, старых книгах и прочей ерунде; Тифанто заметил, что ресницы и веки юноши припорошены золотым порошком — для красоты — но от этого глаза его покраснели и заслезились. И, закрыв чахлый росток стеклянным куполом, уселся в траве поудобнее и попросил: — В таком случае расскажи мне лучше о том, как принято у вас праздновать сегодняшнюю ночь.

***

— Ужас, как уныло… Лунет не то извинялась, не то жаловалась. Подошла, остановилась на пару ступенек ниже, протягивая Тифанто вино в серебряном кубке. Тот, положив на колени орфарион, послушно принял подношение и покосился на девушку сверху вниз. — Когда здесь собиралась вся Роменна, было весело, — пояснила та, и, подумав, села рядом, без жалости подобрав под себя жемчужно-белые юбки платья, и подперла кулаками щеки. — А сейчас — старики да старухи, а я-то надеялась, что они уже совсем выживут из ума к нынешнему году и по дороге где-нибудь заблудятся. Тифанто только улыбнулся себе под нос, пригубив вина и поглядывая с лестницы на зал. По правде, стариков тут было только двое — статная высокая женщина у камина и ее спутник с бородой и волосами, седыми наполовину. Еще пятеро, одетые богато — или не слишком — собрались вокруг стола, вместо ужина занятые племенной книгой и обсуждали лошадей. В самом дальнем углу Варна беседовал с кем-то, отсюда невидимым — порой из-за колонны показывалась и скрывалась обратно очень высокая мужская тень, а голосов не было слышно. — Мать с отцом приглашали музыкантов из самой столицы, были представления, игры… — тихо вздохнула Лунет. — Только вот… В последнее зимнее солнцестояние мама уже… она уже сильно болела, — сказала она неожиданно. — Ей трудно стало говорить, и она даже не всегда понимала, когда к ней обращаются и что происходит. Но никто этого не замечал. Даже я, наверное. Меня, как обычно, она поставила на эту лестницу, чтобы я спела гостям. И я была такая гордая… Вот я глупая, правда? Тифанто отставил допитый кубок и снова поднял орфарион. Была бы флейта в руках — издала бы китовый стон, а струн хватило разве что на беспечный дельфиний стрекот; впрочем, ни мелодии, ни тишина не нарушали разговоров в зале, пребывая лишь еще одной нарочитой декорацией для всех собравшихся в этом доме. — Помнишь, что пела? — спросил он негромко. — Конечно… — Хочешь — спой снова. — Да ты все равно не знаешь эту песню, — пожала плечами Лунет. — Главное, ты знаешь. Мелодия поплыла по залу на низких нотах, тихая, как летний прилив, и подняла со дна шелест песка — то заговорили змеиные хвосты, прилаженные к басовым струнам. Вид у них был зловещий, но звук — чистый и послушный, веселый и очаровательный, не имеющий ничего общего со злобным треском из сухой травы. И какое-то время море шелестело по пустому берегу: Лунет сидела, задумавшись, а потом встала, оправила свое белое платье и, не поднимая головы, запела. Варна обернулся первым, вздрогнув, как будто сестра вновь запустила в него золотой тарелкой с лестницы. Потом старики заулыбались друг другу как дети, а следом коневоды подняли головы и тоже стали слушать и смотреть. Лунет пела старую песню о Женщине, которая вышла замуж за Человека-Луну: Тифанто знал историю иначе, но у этой был хороший конец, как и полагалось детской песне. Море запело ей в такт и понесло запретные слова на берег. Тифанто играл, не понимая глаз, но все и так смотрели только на Лунет, и никто не заметил, как сидящий в тени музыкант дал гадючьим душам расползтись по залу. Кому-то змеи улеглись под ноги, кому-то забрались под теплый бархат рукавов: старики взялись за руки, словно собрались потанцевать не вставая с кресел; мужчина, что говорил с Варной, вышел и стал смотреть на лестницу яркими холодными глазами, а сам юноша остался, где стоял. А у Тифанто вдруг закружилась голова — столь внезапно и так сильно, будто в вино, что он выпил, было что-то подсыпано — но этого, конечно, не могло быть. Он опустил глаза на струны, перетерпел мучительное верчение, и когда оно остановилось, снова поглядел на Лунет и взглядом показал ей вверх — и голос ее послушался и взмыл, как будто и девушка была — инструмент музыканта, с которым он управлялся одними глазами. И никто не заметил, как в один момент он даже пожелал ей подпеть — но от легкого усилия горло будто треснуло, как пересушенная глина, и не издало ни звука. Это напугало пуще прежнего, но руки его не выдали. Да еще и зимние уроки с Лунет даром не прошли — слова сыпались из нее, что ровный чистый жемчуг. Но когда она допела, заверив всех собравшихся в том, что Луна пришел к своей жене серебряной тропой с луны до белого причала, выглядела она совсем не как гордая девочка, любившая прежде петь перед гостями и слушать похвалы за свой талант. И когда она замолчала, Тифанто продолжил играть — чтобы не настало тишины, и чтобы все еще звучало море, словно оно могло взять на себя вину за эту проделку. — Я уж думала, никогда больше такого не услышу, — ласково сказала женщина у камина. — Спасибо тебе, хозяйка. — А я надеялся, что так и будет, — заметил мрачно один из мужчин. — Вы-то ладно… — Это всего лишь песня, красивая и старая, — громко сказал вдруг Варна, и призрак перепалки растаял без следа. Лунет удивленно уставилась на брата, который столь неожиданно за нее вступился, и тот добавил: — Спой нам что-нибудь еще! Но Лунет покачала головой и сказала: — Нет, больше не хочу. Она выглядела как птичка, которую выпустили из клетки, и теперь она не знает, куда лететь. Тифанто продолжал наигрывать мелодии, и одна перетекала в другую ловко и бессмысленно — только чтобы тишины не наставало, и чтобы в ней по-прежнему могли скрываться змеи, что расползлись по всем углам богатой залы. — Ну-ну, бросьте, храбрый капитан, — снова сказала женщина. — Ваши воинственные манеры ни к месту за столом. Ну и тяжелы же на подъем военные мужи! После войны в столь строгих запретах больше нет нужды. Поезжайте в столицу… — А что в столице? — Тифанто? — Лунет коснулась его плеча, но он по-прежнему играл, как заведенный и не откликнулся ни на зов, ни на касание. — А в столице — праздник, — мечтательно ответил добрый голос. — Без труб и шествий, но куда важнее. — Да о чем ты говоришь! — Тифанто?.. Он отдернул руки от струн, от боли прижал ладонь к горлу; сверху легла холодная рука — холодная до того, что жгла, как раскаленный прут. — О том, что у нас больше нет врагов. О том, что бывший враг принес великую присягу нашему владыке, и вслед за ним присягают его подданные. Они едут сюда на кораблях — совсем дикари, одетые в шкуры, чтобы сделаться здесь добрыми работящими людьми… Золотоглазая тень встала у Варны за спиной. От ее тяжести юношу согнуло, будто старика, а от жара обуглило до костей, и он выглядел как дерево, в которое ударила молния. Весь зал стал меркнуть, как потухающий камин, с шипением сгорали змеи и испарялось море, пока не осталось в холодной черноте лишь два горячих угля. Они надвинулись без движения, и Даэрон ринулся от них прочь, оскальзываясь на обледенелой лестнице, хотел крикнуть — но ни звука не вырвалось и ни шагу не вышло — за спиной выросла ледяная, как зима, стена, и потолок едва ли по макушку, и зарешеченный проем в глубины подземелья, проткнутого насквозь розовой башней с язвами бойниц, откуда вылетали крик и пламя. Клеть была открыта нараспашку. Но толку в отпертой темнице не было: Даэрон по прежнему сидел на цепи, а у входа лежали волки. Двое — чуть поодаль, вылизывая друг другу морды столь старательно, что кое-где уже проглядывали кости. Еще один вытянулся прямо у его ног, и выглядел чуть иначе — то ли не такой уж мертвый, как прочие, то ли он сам уже перестал отличать мертвых от живых. Увидев, что пленник зашевелился, волк поднял голову и облизнул нос, из которого темно и вязко пузырилось. Морда его лежала у Даэрона на босых ногах, и от нее исходило не тепло, но нечто, немного отличное от ледяного мороза, что ключом бил из каждой каменной щели. Он слегка шевельнулся, и зверь принялся лизать его пальцы холодным осклизлым языком, а потом переменил позу, повалился на бок, как простая собака после сытной еды, сипло вздохнул и снова замер точно дохлый, наблюдая за тем, как соплеменники глодают друг другу морды. — Мама… мама, где ты? Даже крики в окнах башни цвета мяса не были столь страшны, как этот потерянный, жалобный старушечий зов. Голос поскулил еще немного, понемногу перетираясь в тоненькое хихиканье, звук которого Даэрон чувствовал как песок на собственных зубах, пока не стал громким хохотом, сильным и довольным, без тени прежней дряхлой слабости и страха. Они стояли поодаль, вместе: высокая фигура в базальтовом доспехе, из-под которого сочился свет и дым, и сгорбленный мужчина в золотом ошейнике. У его пояса висела плетка, босые ноги с липким звуком переминались по камням — не то от нетерпения, не то от холода. — Он не говорит мне, — произнес голос; сейчас он звучал рокочущим, под стать облику, но тон — почти человеческий, как будто была нужда им прикидываться друг перед другом. — Иди и спроси сам. Костлявая рука, как птичья лапа, потянулась к плетке — и остановилась на половине пути. — Не сегодня. Дух исчез, как гора в грозовом тумане — просто перестал быть видим на горизонте, затянутый мороком бури. Варна постоял и поковылял к клетке, что-то тихо бормоча себе под нос, но нерешительно остановился на пороге: волк, лежащий в ногах распятого пленника, зарычал и приподнялся. — Тварь тебя охраняет… от ме-еня-я? — нараспев удивился Варна и потянулся к плетке, но вместо того чтобы замолкнуть и отойти, зверь зарычал громче, встал на лапы и пригнул голову. — Разве так… может быть? — Варна вопрошающе взглянул на пленника; Даэрон тяжко сглотнул, и боль, утихающая от неподвижности, набатом раскачалась под горлом и под сердцем. — Ты и его заколдовал? Как? — полумертвец вытаращился на него серыми глазами, подернутыми суховатой лягушачьей пленкой вместо век. — Тебе зашили рот… тебе сковали руки… И все без толку?! Да что еще с тобой сделать, чтобы ты наконец перестал меня дурачить?! Что уж точно было без толку — так это говорить, что Даэрон этого не делал. Пожалуй, вышло бы даже хуже, узнай этот глупец правду. Да он и сам бы мог додуматься, но мысль о том, что зверь тут был по своей воле, не пришла в его больную голову. — Он… он что, греет тебе ноги? И… смотри! — ахнул он, прижав ко рту пальцы в золоте. — Смотри! Смотри! Твои раны! Твоя спина! Волк тихо рявкнул, и Варна отступил. Походил туда-сюда перед клеткой, поозирался почти испуганно, а потом вдруг выпрямился во весь рост и безумно завизжал во все горло: — Взять! Взять его!!! Взя-я-ять! Вопль потонул в рычании и грохоте: два волка, лежавшие у входа, сорвались с места, бросились в клетку — и с покатились во взбесившемся клубке. Три твари без разбору раздирали друг друга на части, с ревом бились о прутья и стены, пока рычание и визг не превратились в возбужденное сопение и стоны. Даэрон, вжимаясь в угол темницы, слышал теперь только, как тихо что-то рвется и отрывается, и как кто-то тихо скулит. — Вон! — рявкнуло снаружи и громыхнула плетка. — Вон! — вопил Варна, разгоняя зверей беспорядочными ударами, пока те не убрались на полусогнутых лапах, поджав хвосты под измазанные кровью животы. Волк на полу клети уже испустил дух, но вместо того, чтобы выволочь его наружу и бросить им останки, Варна захлопнул тяжелую решетку и прошипел, скаля на пленника улыбку: — Надо по другому. С тобой надо по другому. Не так. Волки за его спиной разочарованно топтались, выписывая восьмерки, но в конце концов вернулись на места и принялись разлизывать новые дыры в мертвой плоти, из которой ничего не вытекало. — Надо по другому… — задумчиво повторял Варна, разглядывая голое белое тело, скорчившееся в углу клетки, а потом вдруг отпрянул и, подхватив полы савана, трусцой заторопился куда-то прочь, продолжая причитать на ходу, пока голос и шаги не канули во мрак и холод. Даэрон закрыл глаза, чуть повел головой, чтобы хоть волосы немного согрели ему плечи, и снова прислонился спиной к ледяной стене. Долго боль боролась с холодом, и боль победила, а холод встал на его сторону, утешая разверстые рубцы на лопатках и спине. Долго жалость боролась с усталостью, и усталость победила, и крики в остальных клетках превратились в шум ветра за стенами, который больше не тревожит. Мертвый зверь лежал в его ногах, как плоская, разодранная шкура. Потом мокрая волчья голова моргнула, облизала свой окровавленный нос и тяжело вздохнула. «Спи, эльф, — сказал мертвый волк, — сегодня я — твое чудовище».