Черный дрозд

Тифанто втолкнул девчонку в каюту, запер дверь и прошипел: — Как ты сюда пролезла?! Чудом им удалось одолеть путь от трюма до капитанской каюты незамеченными — пока он бегал по палубам как сумасшедший, моряки проснулись и переполошились, и по собственному кораблю пришлось красться, точно вору. Он знал, что Пряха не выдаст — хоть и смеется над ним всеми своими гвоздями и досками. Но от обиды и злости сводило скулы: прятала же она девчонку три дня кряду, ни шепотком не обмолвившись, пустила на борт, решив, что из этого выйдет чудесная шутка! Мелит испуганно и упрямо уставилась на эльфа исподлобья, сжавшись в тени нависшей над ней фигуры. Грязная, замерзшая — Тифанто нашел ее в крошечном закутке, где она пряталась как крысенок, с головой зарывшись в груду соломы и завернувшись от холода в мешки, из которых она вытрясла сухари и соль — да не просто вытрясла, а еще и хорошенько припряла по закоулкам и щелям, чтобы крошки и следы не привели моряков, спускавшихся за провиантом, к ее логову. — Отвечай! — зашипел Тифанто пуще прежнего, нависая над ней как кобра — даже волосы угрожающе всколыхнулись, будто в каюте поднялся ветер, а Мелит попятилась и злобно пискнула: — Взяла и пролезла! Доплыла! — Не ври! — пригрозил он ей. — Кто тебя здесь спрятал? Я что, поверю, что девица, которую еле от земли видно, переплыла холодную лагуну и влезла по борту, как паук? Тебе пять лет! — А тебе сто пять, и ты меня не нашел! — завопила она во весь голос. — А я переплыла и влезла, понятно?! — А ну умолкни! — рыкнул Тифанто. — Если тебя услышат моряки и вздумают бросить за борт — я и глазом не моргну. Понятно? — И мне не пять, — упрямо заявила Мелит, но голос все-таки уняла. — А восемь. И никто меня не станет бросать за борт! — А мне — не сто пять, — фыркнул Тифанто. — И еще как бросят, будь уверена. И правильно сделают! Или ты думаешь, пожалеют девчонку с чумного острова только потому, что она девчонка? — Но я же не болею… — тихо оправдалась та, вскинув на него мокрые глаза. — Я знаю, — Тифанто безразлично пожал плечами. — А вот они — нет. — Так скажи им! — Да тихо ты, несносная ты рында! — звонкий голосок и правда разносился по каюте как маленький колокол. — Еще звук — и я сам тебя брошу в воду! Тифанто отошел от двери и раздраженно прошелся туда-сюда по каюте, пытаясь успокоиться: — Девицы на этой земле разбегаются, как мыши! Да только почему все — мне под ноги? Это что, проклятие?! Это ведь твоя мать придумала, так? Отыскала тропы, пока мы тут стояли, или за мной проследила? Говори — иначе заставлю по-другому! Вместо этого Мелит снова упрямо замолкла, и на этот раз, видно, накрепко. Снаружи тем временем послышались шаги, и в дверь неуверенно стукнули несколько раз, а затем раздался глухой, как из-под воды, голос Леира: — Эй, Тифанто! Все в порядке? А то парни сказали… — Иди на место! — велел Тифанто через дверь, не отводя от девчонки угрожающего взгляда ледяных глаз. — Сам разбирайся, что им привиделось — я-то тут при чем?! За дверью еще несколько мгновений царило озадаченное молчание, а потом помощник капитана с недоуменным бормотанием убрался прочь. Тифанто медленно опустил веки, выдохнул — ему и самому не мешало бы уняться. И спросил уже другим голосом, спокойным, с возвратившейся напевностью равнодушного моря: — Лучше бы тебе перестать упрямиться, и рассказать все, как было. Как твоя мать это проделала? Мелит помотала головой, уставившись себе под ноги. Растрепанные волосы выбились из косичек, соленым облаком топорщась у нее надо лбом и пряча все сильней поблескивающие глаза. — Ну? — мягко подтолкнул ее Тифанто, видя, что так дело у них не пойдет, и присел перед нею, хоть и глядел по-прежнему требовательно и холодно. Девчонка бросила на него короткий взгляд, и, снова уткнувшись в пол, прошептала: — Мама сказала, что если я проговорюсь, они с Рикаром умрут. Сразу упадут замертво, как только рот открою, потому что это будет такое проклятие, если не сдержать слова. Она сказала даже имени не называть… Но ты ведь и так знаешь, как меня зовут. Это же не считается?.. — Ах, вот оно что… — протянул Тифанто, поднимаясь. — Проклятие — это серьезное дело. Твоя мать, похоже, знает в них толк. Потом отошел, присел на краешек стола, подумал немного и вздохнул: — Нет, имя не считается. А остальное мне, кажется и так ясно. Только вот почему она это сделала? Либо она вовсе не любит своих детей, или же любит столь сильно, что предпочла бросить дочь на волю волн, только чтобы отправить прочь с острова, полного забвенных мертвецов? Да только знаешь что? Если бежать из одного страшного места, можно попасть в другое страшное место. Мелит исподтишка огляделась, и Тифанто не сдержал смешка: — Твоя мать — злобная волчица, на несчастную судьбу которой мне было настолько наплевать, что я даже не спросил ее имени. И вот она подбросила мне своего волчонка — и как ты думаешь, я должен с ним теперь поступить? Ответа, конечно, не последовало. Тифанто тронула досадливая тень жалости — похоже, девчонка уже настолько вымоталась и наревелась, прячась в темном трюме, который увозил ее в неизвестность под страхом материнского проклятия, что впала в глухое оцепенение. Она была одно сплошное мучение — свое и матери — в теле ребенка, хоть ее бедный разум едва ли это понимал. — Я ведь мог бы просто отвезти тебя обратно, — сказал Тифанто. — Что ты собиралась делать? — Дождаться пока корабль куда-нибудь пристанет, — прошептала Мелит. — Ох, если бы твоя мать знала, что мы задумали… Скорее, тебя придавило бы каким-нибудь ящиком, случись шторм — и дело с концом, — фыркнул Тифанто и мягко спрыгнул со стола. Подхватил девчонку под мышки — она весила не больше котенка у него в руках — и посадил на койку, висящую на канатах. — Запомни, — велел он холодно, — ты на этом корабле — чумной призрак. Самое настоящее проклятие. Ни звука, ни стука, ни шагу из моей каюты. Довольно одного взгляда, чтобы погубить и тебя, и того, кто посмотрит. Я — не твой друг, а люди на борту — твои враги. И земля будет еще очень нескоро, потому что я не собираюсь менять из-за тебя своих планов. Ты поняла меня? Мелит кивнула деревянным движением, как кукла, посаженная на высокую полку. Одежда ее была вся в соломе и иглах козьей шерсти из трюма, а лицо — пусто, как будто слова Тифанто и вправду сработали как заклинание и превратили ее в бессмысленного вырезанного человечка. И, оставив ее так, вышел из каюты — взять еды и убедиться, что на корабле спокойно… Так оно и было. Люди Фелисина разошлись по койкам и вахтам, а Леир стоял у штурвала. … и даже Пряха больше не смеялась. Постанывала, поскрипывала под натиском воды и ветра, натягивала связанные канатами онемевшие крылья, невидимой бредя дальше через ночь, и монотонно тянула за кормой белую морскую пряжу, в которую сама вплела еще одну ниточку.

***

— Ты задаешь неверные вопросы, Варна. Ты спрашиваешь про куски дерева и парусов… Но корабли ничего не значат. — Они значат все! — скулящий плач перебил голос хозяина и по-новой завел старую песню: — Ее имя — в списках этих кораблей! Ее тайна! И его уловки! Пусть скажет! Пусть скажет сейчас же! Я заслужил… я ведь это заслужил… Заскрежетал гигантский жернов, и Даэрон встрепенулся. Открыл глаза, и медленное вращение башни утянуло за собою его внимание, бросило меж холодом и болью и стерло в пыль. Но глаз закрыть не вышло, как будто кто-то вырвал ему веки, и теперь он медленно тонул в насильном багровом мареве, зернистом, скользком кровавом киселе, в котором не сделать ни вздоха — будто один из экспонатов Варны, нерожденный — или перерожденный — уродец в мутной колбе среди сонма братьев и сестер, зрячих и кричащих воспалений, рыбоглазых, раздавленных, разложившихся, пришитых одно к другому, таращащихся из-за стекла в толще бальзамических растворов. В окне башни что-то шевелилось, трепетало, стукаясь о стену — знамя или висельник; почти не слышалось криков — лишь изредка в жернова башни попадалось неразбитое зерно слова или крика, в котором еще слышался какой-то разум — и почти сразу, раздавленное, ссыпалось вниз к остальным, в бездонную яму под башней — пульсирующую глотку, жадно разевавшую свой красный хохот. «Сколько я уже здесь?..» Эта мысль пришла к нему впервые. Наверное, вращение раздутого лилового веретена подчинялось какому-то порядку — ходу дня, месяца, года, но не было никакой подсказки, чтобы разгадать, как это работает. От волка у его ног осталось на полу лишь мокрое пятно, как будто сами камни впитали его останки — Даэрон не видел и не слышал, чтобы кто-то отпирал его темницу после того, как случилась эта расправа. — У-у-у… — тихо заскулило за пределами видимости, и низкий голос мягко ответил: — Я помогу тебе. Идем… Высокая фигура, окутанная дымящимся белым светом, перышком скользнула сквозь решетку. Светлое лицо, одетое печальной вуалью, низко склонилось, благоухая как цветок розы, брошенный на раскаленные угли, и протянулись белые ладони с сильными пальцами, на которых виднелись ожоги, мягкие, как поцелуи — печати далекого прошлого, когда руки эти были руками лишь кузнеца, и ковали мир из чистого пламени в огне слова и песни. Даэрон отстранился, но ладони поймали его лицо ловко и бережно, словно мотылька, чтобы не помять ему крылья. Пальцы коснулись губ, и струпья крови, шипя и распадаясь, слетели с кожи как клочки пепла под дуновением ветра. — Ты спрашиваешь его о кусках дерева и парусов, — повторил Саурон, не глядя на слугу — тот остался за дверями клетки, и стоял, просунув восковое лицо меж прутьев. — Но упускаешь то, что на самом деле важно. Имена кораблей… Они рассказывают куда больше, чем их корабелы. Варна нетерпеливо помялся, бросив на Даэрона вопрошающий взгляд — точь-в-точь как раньше, когда ему хотелось от эльфа совета. — Эретильдо — легенда не о волшебном звере и чистом сердце девы. Она о гордыне женщины, что пожелала вечной жизни тот же час, когда на лицо ее легли первые лучи заката — и она продала своего зверя, как дорогую кобылу, и прибавила сверху и сердце. Творец — не песнь во славу создателей и учителей, а украденное право говорить их голосом свои слова… — Саурон провел пальцам по сшитым губам пленника, и искра пробежала по волшебным нитям. — А Пряха… Он обернулся; Варна снова уставился на учителя все с тупой жабьей жадностью в круглых глазах. — Пряха — просто женщина, — произнес дух и отстранился. Даэрон вздрогнул. Это было слабое движение, едва поколебавшее тяжесть цепей, но отчего-то содрогнулась и заходила ходуном вся темница, каждый камень, каждый гвоздь, и дрожь покатилась по гигантской паутина, множась и разрастаясь в лихорадочную тряску. Пуховые ресницы, под которыми бродили искры, мягко опустились: — Вот видишь? Варна покивал, поскребся в клетку, но хозяин остановил его мягким движением руки. — Пряха — это женщина, — повторил он. — У нее волосы цвета летнего утра и голос реки. Ее руки легки и неумолимы, как солнце на лице, и исцеляют раны неминуемо, как время. Ее дом — дыра в земле, но там светло и тихо… — мягкий голос духа смолк на несколько мгновение и снова затрепетал в ушах, и от него хотелось кричать: — Разве я придумал все это? Разве не пересказываю сказку, которую ты придумал сам себе? Твоя голова, Даэрон, очень странное место. Сколько в ней иллюзий и сколько чудовищ, которых на самом деле никогда не было на свете! Даже мне не хотелось бы быть тобой… Лютый черный взгляд змеей метнулся в прекрасное лицо, заставив его увернуться. Дух искривил губы; улыбка проявилась на его лице, как раскаленный разлом в камне: — Где она, твоя мастерица? Я бы отыскал ее… Ее гору, ее реку, ее дыру в земле. Ты думаешь, что твоя пряха далеко, но она здесь… — рука снова протянулась и коснулась виска, на котором коркой застыли кровь и волосы, и они тоже начали обращаться в пепел. — И рано или поздно ты туда придешь. И приведешь меня за собой. Времени у нас довольно… Не правда ли? Он взглянул на Варну, и Даэрон не пожелал последовать за его взглядом, но нетерпеливый скулеж услышать пришлось волей-неволей. — Но к чему такая жестокость? — вздохнул Саурон. — Этот человек лишь хочет знать, что стало с его матерью... Где-то далеко-далеко наверху, в храме, раздался низкий ревущий звук, какой может произойти только из струны толщиной в канат, и каменным обвалом громыхнуло биение колокола. Громкие звуки стихли, и за ними послышались мертвящие мантры, хором выпеваемые сотней глоток. — Время жертвы, — напомнил Саурон; рукояткой плетки Варна принялся настукивать мелодию по прутьям решетки, исправно попадая в ноты. Огненный взгляд снова обратился к его лицу. Сперва далекий, как двойная звезда, он превратился в две ревущие кометы, а потом — в удар столь страшной силы, что Даэрону померещилось, что весь он разлетелся на куски. Что сердце упало на камни куском мокрого мяса, череп разлетелся, как пустой кувшин, и крик, разодранный сквозь нитки на губах, бросился прочь из клетки и за ним погнались волки. Молот приказа бил его голову о пустоту, вбивая разум в ужас. Раз за разом, на мелкие куски — а куски стирал в пыль, пока Даэрон не почувствовал, что его становится слишком мало, чтобы… чтобы быть? «Сколько я здесь уже?..» Кого-то другого терзала воля майа; он смотрел на них двоих: высокую прекрасную фигуру, осиянную бледным ореолом, и пленника на цепи у него под ногами. Черные волосы его дымились, хоть и не горели, а тело сохло и каменело, словно соляная статуя. Нити на лице пылали алым, как молния на сером небе. «Как тебя угораздило?..» — вздохнул Даэрон, подходя к клетке. Оперся на прутья, скрестив руки, рядом с Варной, который с притихшим видом наблюдал за неподвижной сценой за решеткой. Постоял с ним бок о бок, разглядывая фигуру в цепях, покачал головой и вздохнул: — Я помогу тебе. Идем. Пленник вскинул на него испуганные глаза, сплошь черные — и Даэрон открыл глаза на холодном полу клетки, и камни под ним источали еле слышный запах мертвечины. Дух пропал. Иссяк даже жар, который подолгу оставляло в воздухе его присутствие, и давно зажили прогоревшие во тьме отсветы глаз. У клетки стоял лишь мужчина — то, что было когда-то мужчиной — и теребил костлявыми руками блеклые и сухие остатки некогда прекрасных рыжих кудрей, будто чесался как блохастая собака. Даэрон взглянул на него: на горбатую спину — не сутулую, а будто изломанную, на руки и ноги, покрытые сероватой шелухой и золотом, на тяжелый ошейник-ожерелье, протерший ему кожу до ребер. «А ведь тебе похуже, чем мне», — подумал Даэрон и поднялся. Это вышло так легко, что даже Варна отшатнулся и в изумлении уставился на пленника, который плавно встал на ноги. Даже цепи, когда он подходил к решетке, волочились за ним не как цепи, а как усталые крылья вымокшей под дождем птицы, перелетевшей море. «Варна?» Тот заозирался дико и злобно — Даэрон уж было думал, что он примется вопить и звать хозяина, но полумертвец быстро взял себя в руки и, оставаясь от решетки на безопасном расстоянии, подозрительно спросил: — Чего тебе? Что задумал?! Даэрон помолчал, склонив голову. Стоять было тяжелее, чем он показывал, но легче, чем он опасался. Боль никуда не делась — она (это было ясно) несла в себе не одни лишь злобные издевательства, а сооружала клетку для души, чтобы ни одна песня не выбралась. Но и того, что осталась, было довольно, чтобы говорить с полуразумом получеловека. «Ты ведь хотел знать, что с твоей матерью…» — Ну так говори! — потребовал тот. «Просто так? Нет.» Варна липко заморгал, сипло вдохнул и рявкнул: — Ты будешь со мной торговаться?! «Ты ведь хотел знать, что с твоей матерью…» Лицо за решеткой пошло рябью, поплыло, как тающая свеча, и застыло гримасой, в равной степени способной выражать удивление, брезгливость, гнев… И сомнение? — А откуда мне знать, что ты не солжешь снова? — прошипел Варна, сделав полшага, и Даэрон с трудом заставил себя не отступить. Если его мучителю вздумается подойти, чтобы схватить его и ударить — он ничего не успеет сделать. И тут же подумал — и что с того?.. «Но тебе же больше некого спросить. И зачем иначе было начинать меня мучить? Мне это надоело…» Пленник слабо развел руками, и притихшие цепи шепотом защелкали звеньями. — Вот как ты заговорил, стоило ему уйти! — Варна потряс плеткой в руке. - Почему молчал при нем?! «Потому что мы с твоим хозяином, похоже, не договоримся…» Даэрон прикрыл глаза и оперся на решетку. Дурнота поднималась, как холодный прилив, и от нее уже онемели и едва держали ноги. — Думаешь, что ты договоришься со мной? — Варна потрясенно на него уставился. — После всего, что ты сделал, ты еще надеешься, что я попадусь? Он стоял, невероятно оскорбленный, и хватал ртом воздух, а Даэрон терпеливо пережидал эту истерику, надеясь что та выйдет быстрее, чем его собственные силы. «О, море и волны, — вздохнул он устало, — ты бы сперва спросил, чего я хочу!» — Ну? — он вздернул гладкий, как у младенца, подбородок. — И что же? «Одеяло…» — Что?! Даэрон молча смотрел на своего пленителя, показывая, что тот все правильно услышал. — Одеяло? — почти по слогам переспросил Варна, и даже лицо его приобрело прежний, почти человеческий смысл и взгляд — до того он изумился, что здесь, среди безумия, зверей, пыток и колдовских поединков эльф просит… одеяло? А Даэрон все стоял, прижавшись щекой к решетке и прикрыв глаза. — Ты молчал все время и решил заговорить лишь тогда, когда тебе понадобилось одеяло?! — взвился Варна и метнулся к решетке, но пленник по ту сторону прутьев даже не вздрогнул. Открыл глаза, поднял голову, так что их лица оказались совсем близко и почти друг друга касались, и посмотрел в жадные мутные глаза: «Нет, глупый… Я молчал, потому что сперва это было желанием защитить тебя. Здесь же я молчал, желая защитить ее». Варна недоверчиво нахмурился и сжал плетку в кулаке. «И мне не нужно одеяло, — улыбнулся Даэрон через пылающие нити, — Мне нужно, чтобы ты мучался. Поэтому я расскажу тебе правду — и посмотрю, как ты сам доведешь все до закономерного конца.»