Черный дрозд

Молчание творит легенды. 

— Повезло… — проговорил Фелисин и поглядел на своего помощника, а тот — на Тифанто, словно в ожидании, одобрит ли тот слова капитана. — Довольно смело для суеверных моряков, — проворчал эльф, недовольно увернувшись от их взглядов, как кот от руки. — Вот не каркал бы ты! — фыркнул Фелисин, тут же пожалевший о сказанном. — Что тебе не нравится? Тифанто не нравилось все. Островное поселение, видневшееся вдали россыпью огней, тронувшийся лед, свора охотничьих судов, ждущих когда зима откроет их загон и выпустит в тюленьи земли и особенно — обезумевшие чайки, от голода проснувшиеся еще до рассвета, кружили и над островом, и над Пряхой, грозя выдать ее, притаившуюся в облачном мороке между водой и небом, какому-нибудь наблюдателю с берега. Хорошо бы заиметь на борту ловчих птиц, подумал Тифанто, сетуя, что мысль эта не пришла ему раньше. Почуяв наживу, они не слушали уже ничего, кроме своего голода, и хуже было лишь то, что в глазах моряков на Пряхе зарождался похожий нераздумчивый азарт погони, потому что и они уже увидели свою добычу. Впервые они увидели его несколько дней назад. Сиреневый призрак цвета зимнего рассвета медленно скользил по волнам, огибая поселение с подветра. На малых парусах, настороженный и терпеливый, корабль раздвигал форштевнем тонкие пластины льда, и следы его наполняла чистая вода, от которой отражались столбы света из уключин на том борту, где работали весла, и они выглядели что стрелы в стальных боках бронированного зверя. Пряха ненадолго села ему на хвост, сливаясь с ночью и боком штурмуя волны, чтобы те заметали белый след за ее кормой — и если бы кто с борта Эретильдо и глядел в ее сторону, то видел бы во тьме лишь дыру во тьму еще чернее — и все же Тифанто не мог отделаться от ощущения, что корабль чувствует их присутствие, слышит дрожь моря и удары ветра в невидимых парусах. Не дожидаясь рассвета, Пряха убралась обратно в море и там притаилась в дрейфе; а когда на следующую ночь снова выглянула из-за горизонта, единорог исчез, будто приснился. Две ночи кряду они подкрадывались к поселению, и видели там лишь охотничьи суда. Но на третью ночь корабль появился снова, и словно поднялся прямо из пучины, стоял на якоре в широкой дикой лагуне восточнее пристани. И снова затаившись на день, Пряха вернулась в темноте. В лагуне ничего не изменилось. Эретильдо по-прежнему стоял в воде. Стальной бушприт тускло светился, как застывший лунный луч; мелкие волны стыли под ним, словно заново замерзли. Старость и сталь сделали корабль тяжелым и мрачным; Эретильдо перестроили до неузнаваемости, хоть руки королевских корабелов и сохранили прежний его силуэт — но когда-то его скользящие изящные обводы напоминали струи ветра, теперь же они были грозны и остры, как лезвия меча. И снова Пряха отодвинулась от поселения, завесилась туманным горизонтом, и оставалось лишь гадать, что они увидят новой ночью, когда вернутся на свой пост. И ничего не произошло за этот день на борту зверя в сбруе тусклых фонарей — но переменился берег. Забравшись в воронье гнездо, Тифанто разглядел, что с песок вбиты толстые столбы, а редкие деревья на берегу лишились нижних ветвей и были гладко обтесаны. А еще через ночь Эретильдо предстал перед ними со снятыми парусами и реями, а столбов прибавилось в песке на берегу, и тогда о намерениях его команды всем стало предельно ясно — и вот это-то капитан без корабля и счел везением. — Если они собрались килевать его прямо на этом берегу, значит, не торопятся, — решил Фелисин. — Может, собрались сопровождать охотников, а может, просто приметили удобное местечко, и поплывут потом куда глаза глядят. Прижать бы их сейчас прямо там, — заметил он, — и не пришлось бы рисковать напрасно. Тифанто покачал головой, хоть и не мог сам себе не признать, как соблазнителен подобный план. — Думаешь, охотники вмешаются? — предположил капитан. — Мы бы — если повезет — удрали бы быстрее, чем они опомнятся. Не боишься, что пока медлим, сюда приплывет кто-нибудь еще? — Боюсь, конечно, — согласился Тифанто. — Равно как и того, что людей у него на борту будет больше, чем мы рассчитываем, или что огонь у них все-таки есть, или что в трюме там не гребцы, а солдаты, или… Да ты до утра будешь слушать, если я начну пересчитывать, что может пойти не так, — он развел руками. — Но делать нечего. Дождемся, пока они закончат и выйдут в море — по крайней мере, так мы точно будем знать, что с кораблем все в порядке. Удирать на посудине, загребающей воду, мне не очень-то хочется. — Ну тогда у нас два пути, — подумав, сказал Фелисин. — К востоку есть пролив, куда можно их загнать и остановить под угрозой мелей — но тем путем ходят конвои, так что мне это совсем не нравится. Или можем попробовать невзначай подтолкнуть их в одно занятное местечко… Слышал про плавучий остров? — Здесь? Нет. Мы здесь не бывали, — Тифанто качнул головой. — Ну, на самом деле он никуда не плавает, а скорей ползет — каждый год движется на восток, когда за зиму ему разбивает один берег, а на другой наносит песка, и остров прирастает с другой стороны на сотню-другую шагов, а под водой — и того больше. Но мне это еще больше не нравится. Будь с тобой мои парни — я бы голову на отсечение дал, что мы это проделаем, но как бы тебе загнать их туда — ума не приложу… — Загнать, может, и не получится, — Тифанто покачал головой, но отчего-то заметно оживился. — Но можно ведь сделать и наоборот. Помнится, за Творцом королевские корабли сами погнались, едва увидели… Главное, чтоб прежде времени не разглядели, за кем на самом деле гонятся. — Да только Пряха там вперед них на брюхо сядет, — усмехнулся Фелисин. — И там вы и останетесь. — Придумаю что-нибудь… — эльф недовольно поежился в равной степени под ветром и от его предречений, и накинул капюшон на голову. — А-а, катись оно… — он махнул рукой и велел: — Собери кого-нибудь и отправь на берег приглядывать. Пусть прикинутся, что ищут команду. Там, должно быть, прибавилось желающих наняться на кровавую работу… — А мы возвращаемся? — А мы — возвращаемся…

***

«Рассвет поднимался над морем, и какой это был рассвет…» Даэрон закрыл глаза, будто представляя это перед собой, и Варна нетерпеливо заколотил по решетке рукоятью своего кнута. Пленник вздрогнул и вздохнул. «Я хорошо запомнил этот рассвет: небо разлетелось на осколки от вспышки утреннего света и посыпалось в зеленую пучину, подняв на горизонте валы медного тумана. Они неслись перед клином света от встающего солнца, как волны под форштевнем — как будто и солнечный корабль килевали всю зиму, пряча в облачных замерзших лагунах, и теперь он наконец взмыл на огненных ветрах над морем и полетел на запад, разбивая вдребезги последние остатки зимних льдов… Представляешь?» — Хватит заговаривать мне зубы! — взвизгнул Варна. — Ты что, думаешь, я буду слушать про рассветы?! «Будешь, — пленник слабо пожал плечами, — я ведь сказал, что хочу, чтобы ты мучился. Для начала, хотя бы скукой. Так что я буду рассказывать, как мне вздумается, хотя, признаться, голова у меня еле варит…» Немертвец раздраженно рыкнул на той же визгливой ноте и отстранился от решетки. Даэрон искоса взглянул на него, приподняв ресницы, и продолжил: «Пряха неслась по волнам бешеным галопом, словно хотела убежать сама от себя, что и немудрено… Это я тоже хорошо запомнил: как она спотыкалась, кренилась, паруса ужасно полоскало, и визжали все ее канаты, а корпус трещал как на излом. Она летела, как спущенное с цепи безумие — сродни тому, что царило на ее несчастных бортах, а я все просил ее потерпеть… С того самого мгновения, как мы отошли с Тол Этеленда, я держал ее так крепко, как только мог… Знаешь, так, как мог бы обнимать рыдающую женщину: со всей нежностью и силой — чтобы она думала, что она в безопасности, и что я обязательно устрою все так, чтобы с нею ничего не случилось. Понятна тебе такая метафора? Ах, едва ли…» Грубый и болезненный тычок прервал его, едва не свалив с ног. Даэрон злобно глянул на Варну через решетку, а потом просто скользнул по ней вниз, сел на ледяной пол и прижался щекой к толстому пруту. «Сделаешь так еще раз — и больше ни слова от меня не услышишь, — пообещал он и продолжил: — Как гласит молва, каждый обитатель Эленна Норэ мастерски владеет мечом, конем и кораблем. А об эльфийских кораблях у вас говорят, что они могут обходиться вовсе без команды и капитана, и сами умеют находить дороги среди звезд и обращаться с волнами и ветром… И то и другое — чушь собачья, правда?..» Даэрон болезненно двинул ртом, будто бы улыбнувшись. Опустил длинные нежные ресницы на пустеющий взгляд: словно кошка мягкой лапой игриво трогает задушенную птичку, уже мертвую, но еще яркую, и перья ее блестят запыленными сапфирами меж черных бритвенных когтей. «Но по крайней мере крепкая треть из тех, кого Пряха подняла на борт несколькими днями ранее, были в прошлой жизни мореходами и знали свое дело. Не менее полезны были юноши, которые родились уже на острове… И хоть прежде они никогда не ступали на палубу и не бывали в море — зато были крепки, здоровы и способны исполнять матросскую работу и слушать приказы. Еще были те, чьи изувеченные болезнью руки не способны были вязать узлов или тянуть лебедки, а ноги — одолевать качку, но и это были добрые призраки, способные чему-нибудь научить своих детей. Но вот остальные… В трюмах царил вой и смрад похлеще, чем от тебя сейчас. Я запретил им выходить наверх, потому что больные то слонялись по шкафуту, словно в трансе от качки, то застывали, ничего и никого вокруг не замечая и рискуя вывалиться за борт. И, должно быть, от их присутствия в трюмах моему кораблю было столь же плохо, как от неумелых или покалеченных рук, что висли на ее снастях — но делать было нечего… Что до нее самой — Пряха, пожалуй, действительно могла обходиться без команды: примерно в той же мере, как лошадь без поводьев, сорвавшаяся в слепой карьер оттого, что ее неистово хлещут плетками…» — Ты бредишь, — злобно зашипел Варна, принявшись ходить перед клеткой взад и вперед, будто это он сам был заперт, и грязные босые ступни, липкие от воска и крови, пристывали к камню с отвратительным звуком. — Испытываешь мое терпение?! «Как ты догадался?» Плетка щелкнула, но по воздуху. «Думаешь, я опять рассказываю тебе небылицы? О, знаешь… Вообще-то, я только об этом тогда и думал: если все получится, то выйдет очень хорошая песня — правда, из таких, которым никто не верит». Волны дурноты закачали его, но за борт разума так и не смыли, хоть и пришлось немало побороться. Немертвец довлел, смердел, сопел — и ждал. Но Варну, как пленник уже убедился, тоже могло унести безумием куда-нибудь в беспамятство, где он мог растерять все имена, о которых так желал знать, и потому пришлось продолжить, пока этого не произошло: «Так или иначе, мы вышли в море и легли на курс. С каждым днем моя славная команда справлялась все лучше, привыкнув к кораблю, вспомнив море… И вот, ко всеобщему, признаться, удивлению, на восьмой день море стало выглядеть знакомо — мы добрались до островного поселения, где команда положила Эретильдо на берег для ремонта. По моим рассчетам они уже должны были закончить работу и в скорости отплыть… Но знаешь, с ними — это я о своих рассчетах — постоянно происходит какая-то ерунда: планы всегда идут как по маслу — но непременно приводят к ровно противоположному результату. Проклятие какое то…» — Потому что ты просто… лживая… лживая, завравшаяся тварь! — выплюнул Варна, окатив пленника волной смрада, и торжествующе заметил: — Удивительно ли, что твои уловки свели тебя в могилу?! «Разве? Пока — только тебя, — возразил Даэрон. — А что до лживой твари… Может быть. Но не более, чем твой хозяин. Но тебя ведь так тянет к таким, как мы». — Ты смелый, когда его здесь нет, — с тоненьким хихиканьем протянул Варна. — А когда приходит, только и можешь, что вопить и трепыхаться! «Что поделать, раз он предпочитает таким манером вести беседы, — вздохнул Даэрон. — А мы… Итак, а мы добрались до места и снова стали ждать. По проливу уже потянулись редкие корабли… Если бы Эретильдо последовал туда, мы бы остались ни с чем. Но нам повезло. И вот, представь себе картину…» Даэрон чуть повел рукой. Ах, вот сколько он уже здесь — столько, чтобы сквозные раны на запястьях успели превратиться в раздутые бордовые рубцы, круглые и рваные, словно от присосок огромного осьминога. Но еще не столько, чтобы начали слушаться пальцы… «Ночь, наудачу, была лунной и ясной. Острова окутывал голубоватый туман — лучше не придумаешь… И когда Эретильдо показался из этого тумана, серебристый и сверкающий, с парусами, полными ветра, и поскользил в море, не шелохнув черного зеркала воды, он был как вторая луна. Мои безумцы замерли, потрясенные, а потом завыли на него как волки… Вообще-то, это были, конечно, крики восхищения и радости, но так уж это звучало, как и полагалось сонму мертвецов. Знаешь, более всего их недуг поражает кости — с ними что-то такое делается, что они оплывают, как свечи, утолщаются, покрываются наростами и гнутся под самыми разными углами… А если не кости, то хрящи, как здесь, на лице… — Даэрон с трудом поднял руку, чтобы показать — чтобы заодно проверить, получится ли, и коснулся переносицы. Бледный призрак осязания теплился в онемевших руках, и кончики пальцев нащупали маленький бугорок и рассеченную, но уже поджившую рану. — Но это полбеды. Болезнь ползет глубже и пробирается, как дым, в рот, в нос и уши. Расплавляет плоть, и она выбаливает прямо внутри черепа, пока не провалится в дыру, которая остается от лица. Вот почему многие из них немы и глухи — недуг попросту съел их голоса, оставив лишь возможность мычать и рычать, как зверям. Впрочем, ты же знаешь, что это не недуг…» Даэрон помолчал, переводя дух. Прут леденил щеку, но поднять головы не было уже никаких сил, и он продолжил, глядя на камни: «И вот над тихим морем раздался этот жуткий крик — до Эретильдо его донесло ветром, и мы увидели, как загораются фонари на бортах. Нас же они не разглядели, но, наверное, здорово насторожились — а мы последовали за ними, держась так близко, как только могли, чтобы они видели еще и волны, который рождало ничто…» Даэрон издал смешок, зажмурившись от боли; звук вышел тоже не слишком человеческим — но что было поделать, ведь и его лишили голоса. «В этом есть доля иронии — ведь я задумывал Пряху черной, как ночь, вовсе не для маскировки, а ровно наоборот — для большей заметности. Она должна была плыть к северным льдам, и была бы видна на белом поле далеко-далеко, как черная гора — если, конечно, не давать ей обледенеть…» — Хватит! — неистово завопил Варна, и от его крика Даэрон вздрогнул и открыл глаза. — Хватит!!! — он, казалось, вот-вот примется прыгать и стучать ногами, будто дитя, лицо ходило ходуном от ярости, словно кости в его челюсти разболтались, как шарниры у старой марионетки. — Я велел говорить тебе о моей матери, а не о кораблях и уродах! Хватит дурить мне голову! Хватит! «Так я ведь и говорю о…» Варна завизжал уже совсем без слов, и пленнику пришлось терпеливо ждать, пока он уймется, прежде чем попробовать снова воззвать к беснующемуся разуму: «Мы следовали за ним всю ночь… А утром дали себя издалека увидеть, подняв флаг Верных. Тогда я еще не придумал свой собственный, так что пришлось позаимствовать княжеский герб. О, он послужил нам, как надо — разумеется, они подумали, что это корабль из тех, что тайком выходили в море, невзирая на запрет — и огромный корабль! Да еще и в каком состоянии: паруса полощет, на палубе разброд… Но мы быстро удрали с их курса, и снова приблизились в ночи, чтобы утром показаться еще ближе, чем днем ранее — и снова скрылись. Но они прекрасно знали, что мы никуда не денемся от ветра, если не хотим разбиться об остров, и быстро сами сели нам на хвост. Прятаться больше не было смысла». До подвальных темниц по-прежнему доносились песнопения из храма, и сильнее, чем обычно, несло каленым железом и горелым мясом из жертвенников; тяжелый сизый дым потянулся откуда-то сверху — казалось, сам каменный потолок сочится им. «Ты сказал: имя за имя, — припомнил Даэрон, — ну, так и быть, я готов на эту сделку… Кто?..» — Не будет никакой сделки! — рявкнул Варна. — Никаких больше сделок не будет! Ты будешь говорить, пока сам не отправишься в огонь, а потом заговорят уже твои кости! Даэрон вздохнул, бессильный возразить, и продолжил: «На третий день погоня уже шла полным ходом, и быстро стало ясно, что они нагонят нас как рыбацкую лодочку — как Пряха не старалась, на борту было слишком мало людей, способных ей помочь. Все, что можно, полетело за борт из трюмов и с палубы — и скорости у нас прибавилось… Как и, полагаю, ореола паники… И если уж быть совсем честным, я на самом деле был в ужасе». Даэрон тяжко глотнул; кровь больше не шла из ран на губах, только боль и негасимый жар волшебных нитей, который он глотал, как кипяток. «Место, куда мы хотели заманить их, было шириной… да, немногим больше этой клетки, — он повел головой, как пьяный, и поднять ее больше не сумел, но разум еще кое-как держался. — Но сперва предстояло пройти его самим. Я был уверен, что мы разобьемся. Что Пряху просто разорвет пополам, если она коснется дна на такой скорости, и мы угробим оба корабля — а значит, никакой песни не получится. Но раз я рассказываю тебе об этом, догадываешься, что было дальше?» Злобные мутные колодцы бессильно и безынтересно сверлили его взглядом, слезясь от проникшего в темницу дыма. Давно уже в них не было стального блеска, колючего, как лучи двух звездочек — остался только оловянный призрак цвета, каким они когда-то были. «Грохот был страшный, да и удар… Мы проскочили над мелью, и песок с водой взметнулся до самых парусов, и нас всех чуть не завалило с головой, когда он обрушился на палубу. Потом она рухнула обратно в воду — как утка вниз головой, зачерпнула воды, и нас чуть не смыло за борт вместе с песком. Но, представь себе, корабль остался цел… хоть это и был тот самый день, когда она получила свои первые течи… Знаешь, — пленник снова болезненно поморщился и повел головой, словно силясь вытрясти воду из ушей, и черные волосы облепляли его лицо, как щупальца безумия, — я и вправду начинаю заговариваться, и, может быть, даже что-то придумываю. Но обычно что-то такое… подобные вещи… все это помогает сосредоточиться. А ведь дальше самое интересное». Варна как будто бы даже кивнул, а может, просто все еще подергивался в припадке ярости, осознавая, что бесполезно заставлять ветер дуть или не дуть, но от этого ничуть не меньше его ненавидя. «Моряки на Эретильдо все уже поняли… Но невозможно остановить корабль. Просто невозможно… Я видел, как они рубят канаты, не успевая никак иначе избавиться от парусов — это, скажу я тебе, еще большее безумие, чем наугад распахать корабельным брюхом песчаную отмель — так что не спеши обвинять их в трусости после того, что услышишь дальше. Они были смелыми людьми — их просто одурачили…» Даэрон вздохнул, подумал. «Эретильдо влетел в мелкую воду острова, который появился за одну зиму. О, потом, позже, я еще раз побывал там, и оказалось, что обломков кораблей там огромное множество под песками и на дне… — он встрепенулся, вспомнил, что речь совсем об ином. — Корабль… корабль стал крениться и когда остановился, то лежал почти полубоком — но все же не сел на мель, и будь у команды время, они довольно легко столкнули бы его обратно в воду, — Даэрон засмеялся, одним горлом, не чуя боли, — да только у них не было времени, потому что тут мои уродцы пошли на абордаж. Представь себе, — повторил он, — представь себе эту толпу: рычащую, ковыляющую, без рук и лиц, одетых в шелк, меха и и золото, словно вставшая из моря команда давным-давно затонувшего корабля. Они садились в лодки, прыгали в воду, по горло штурмовали мелководье, и впереди них ветер нес зловоние и бессловесные вопли. Потрясая фамильными мечами, усеянными рубинами, и ржавыми гарпунами, они забирались на спину прекрасному сиреневому зверю в серебряной сбруе, как одна огромная болезнь, черная ползущая язва или чумная крысиная стая, и по его палубе разливалась морская вода, смешанная со смрадными жидкостями…» Даэрон коротко глянул на Варну и заметил: «Такие метафоры тебе, вижу, попонятней… А что до команды Эретильдо — как я и надеялся, они не стали сопротивляться. Моряки суеверны: и сущая мелочь, прислышавшаяся в ветре, может ввергнуть их в мрачные мысли. Нет, нет… — он мотнул головой, — тут другое… Может быть, они полагали, что оружие не нанесет вреда мертвым? Или же… Конечно, прикасаться они боялись тоже, но… Так или иначе, больные согнали моряков на шкафут, разоружили и окружили, а мне тем временем пришлось тоже подняться на борт Эретильдо, потому что я должен был исполнить вторую часть своего обещания: объяснить, что происходит, и что они должны теперь делать. Даэрон помолчал, устало сгорбив плечи. Волосы упали на лицо, утопили в смоле, и проблескивали оттуда только раскаленные нити. «Но потом я увидел ее лицо… О, не с этого ли мне стоило начать? Совсем забыл сказать — в тот день я не был капитаном на Пряхе, потому что уступил это право хозяйке зверя, на которого мы охотились. Я пообещал ей, что дам свой корабль и свой голос, и после этого больше ничего не буду должен. Она согласилась. Но потом я увидел ее лицо… — тело пленника дернулось от смешка. — Нет, я не о том, что ее, как и прочих, обезобразила болезнь. Может быть к тому времени, как ваш отец увез ее в столицу, алхимики уже чуть больше понимали природу своих экспериментов и могли остановить… перемены? — Даэрон пожал плечами, показывая, что не знает этого наверняка. — Она ведь даже сохранила часть своей красоты… Ее лицо по-прежнему напоминало печальную мраморную статую из вашего сада — если б ту, конечно, вырезал безумец. Она по-прежнему носила белое. Ах, как не хватало тогда ее гордой фигуре ее любимого меча, когда она поднималась на корму Эретильдо… Болезнь лишила ее голоса, поэтому я предложил ей свой, чтобы говорить за нее с пленниками и решить дело миром, как и было задумано. Но потом я увидел ее лицо… — О-на? Ей? Ее? — переспрашивал Варна, словно успел позабыть не только имена, но и слова, а Даэрон продолжал: «Она одурачила и меня, твоя храбрая мать. Ведь они не были мертвецами — они были люди… Больные люди, брошенные умирать на одиноком острове, утратившие все, кроме гордости. И они хотели не просто покинуть свою тюрьму — они хотели ответа за свое забвение и мести за страдания, и удержать их было столь же невозможно, как корабль на полных парусах… Может быть, сперва и правда дело было лишь в желании обрести свободу — а в море на них что-то вдруг нашло? Так ведь бывает! - он задумался, но снова сник. - Нет, нет... Это я лишь ищу себе оправданий, потому что, знаешь ли, непросто признавать свои ошибки…» Какой-то странный звук нарастал в воздухе: сперва тонкий свист, он вскоре распух как толстое веретено и засверлил уши просто невыносимо. И сперва даже невзирая на него, Даэрон хотел говорить дальше — ведь без зловещего рассказа о бессмысленной резне, без неожиданного послесловия, в котором безумный корабль уносится в море в бешеной пляске на волнах под хохот выживших в бойне мертвецов, все это повествование, сложенное столь старательно, никуда бы не годилось — но тут Даэрон понял что слышит не свист в своей больной голове, а яростный однотонный вопль, с которым Варна бросается к клетке и принимается трясти решетку. Должно быть, это значило: «ты лжешь!» но выговорить это у немертвеца вышло далеко не сразу, и он просто визжал. Даэрон поднял лицо, посмотрел ему в глаза и пожал плечами, и это, должно быть, означало: «нет». «Ее имя — в списках кораблей… — рассмеялся он потом, — не ты ли мне сказал? Иди, дитя… лови своего единорога в море, коли хочешь. Проси у хозяина ловцов, собак, колокола и золотую сбрую. Он ведь там… он по-прежнему где-то там...» Что-то громыхнуло в воздухе, и раскололо тьму и крик на два неравных белых куска. Плетка ударила в висок, как бритвой срезав тонкую полоску кожи и волос, и кровь хлынула пленнику в глаза. А Варна все кричал и вопил, то вопрошая, где она, то принимаясь проклинать, но Даэрон молчал не сводя с него глаз, которые заливала кровь и морская вода. Смотрел спокойно, не дрогнув, и молчал, но не от боли. И улыбался бы, если б только не колдовские нити. Он ведь пообещал, что если Варна сделает это еще раз, то больше не услышит от него ни слова.