Лишь светлая магия
23 марта 2025 г., 20:15
Отраженный от миллиона снежинок ледяной солнечный свет словно отпечатался на сетчатке и никак не желал уступать место реальности. Здесь всё было совсем по-другому. Здесь нет светлой волшебницы Глинды, нет снега, нет солнца — лишь бескрайний мрачный лес, так горько, но точно отражающий то чувство, что зародилось у него внутри…
— Ответ мы получили, — прохрипел он, словно и гордость, и храбрость свою оставил по ту сторону «двери в никуда».
— Нет, — Белоснежка, напротив, казалось, лишь обрела решительность. — Это чей-то обман, трюк. Добрая волшебница не может дать нам такого совета…
— Она его и не давала, — Дэвид поднял взгляд на жену. — Она сказала лишь, что победить ведьму под силу Эмме. Но не она открыла нам способ встретиться с ней.
— Значит есть другой, — принцесса подошла на шаг, лицо её теперь казалось белее, чем обыкновенно. — Но не оно, не Тёмное заклятье!
— Лишь оно, — прошептал Дэвид. — И с помощью Реджины мы сможем его наслать. ТЫ сможешь.
— Заклятье требует жертвы, — голос стал глух и безжизнен.
— Которую ты принесёшь.
Губы Белоснежки приоткрылись, словно она хотела что-то ему на это ответить, но в мире не существовало языка, который смог бы сполна выразить всё, что ей, должно быть, хотелось сказать. О том, как она любит мужа. О том, как всё ещё не верит, в то, что вот он — единственный способ спасти её дитя… Поэтому она просто прильнула к нему, пряча лицо. Руки обвивали его шею; он чувствовал частое биение её сердца и вновь, подсознательно — биение другого — биение ещё не начавшейся жизни, которую он сохранит, чего бы ему это ни стоило…
***
Чем можно было объяснить её страх? Она никогда не питала любви к Белоснежке — совсем напротив, ненавидела, просто по старой памяти. Реджина когда-то пыталась заставить её если не полюбить, то попытаться сблизиться с ней, как с матерью, но это закончилось ничем — как Эмма и ожидала. Но теперь она бежит, и сердце бешено колотиться в груди, не то от долгого бега, не то от этого странного, необъяснимого страха… Зелина. Мэри Маргарет. Дэвид. Дэвид! Он говорил ей, что чувствует в повитухе неладное, говорил о фальши, что видел лишь он, но Эмма не слушала — слишком занята была своим новым идеальным мирком, который рушился теперь на глазах. И пусть сейчас ей было совсем не до того, пусть по неясной пока что причине необходимо было успеть, защитить, убедиться, что всё в порядке, эта по-детски эгоистичная мысль всё же проскользнула в её сознании… Почему? Почему эта спокойная жизнь должна была заканчиваться? Почему она не могла вечность прожить вот так — уходя с утра в офис шерифа и деля приятные вечера со своей Королевой? Почему вновь в этом тихом мирке появляются злые ведьмы и опасность, а главное — почему, несмотря на искреннюю неприязнь к Мэри Маргарет, сейчас кажется вопросом жизни и смерти защитить её от злых сил? Ступени пробежали под её ногами и не зная толком, как и чем собирается защищаться, Эмма толкнула дверь, почему-то не сомневаясь в том, что та окажется не заперта. — Эмма, — Дэвид вышел ей навстречу, всё такой же осунувшийся, но спокойный, с чашкой чая в руке. Но спокойствие на его лице тут же с готовностью сменилось тревогой, стоило ему увидеть лицо дочери. — Что такое? — Где она? — хрипло спросила Свон, всё ещё пытаясь отдышаться, хоть времени на это не хватало критически. — Где Зелина? — В уборной, — Мэри Маргарет подошла к мужу, глядя на нежданную гостью с лёгким недоумением. Ослепленная притворством Зелины, сбитая с толку её поддержкой, она искренне не понимала, зачем здесь Эмма… В отличие от Дэвида, который по одному лишь взгляду, ещё прежде, чем дочь задала этот вопрос, казалось, понял, какая правда и о ком только что открылась ей. Не сговариваясь, оба они рванули к двери уборной. В руке Дэвида блеснул непонятно зачем схваченный кухонный нож — Эмма знала, что пустить его в ход принцу просто не хватит духу, даже если бы представилась такая возможность. Она же церемониться не собиралась. Эмма толкнула дверь, но та оказалась заперта и тогда, уже не обращая внимания на протестующие крики Белоснежки позади себя, Эмма вырвала нож из рук отца, вставила в щель между дверью и косяком и тут же с усилием протолкнула его внутрь. Дверь распахнулась, и перед ними предстала картина, почти до смешного нелепая. Маленькая комнатка, освещённая тёплым светом неяркой лампочки, розовато-белый кафель, круглый мягкий коврик, развевающийся тонкий тюль на открытом окне и женщина, балансирующая на краю подоконника. И отчего-то Эмма не сомневалась в том, что женщина знала об их появлении и, не пожелай она того сама, они не застали бы её здесь сейчас, не почувствовали бы в ней той самой фальши, не узнали бы ведьму в лице повитухи. На протяжение нескольких мгновений она стояла на самом краю. На ветру развевались огненные кудри и чёрный плащ, отчего почти что странно было видеть её без метлы и остроконечной шляпы. Эмма ринулась вперёд, желая ухватить за полы этого плаща, не дать уйти, но ветер справился раньше неё. В какой-то момент ведьма словно оступилась, с улыбкой и грациозно, на мгновение драматично вскинув руки в воздух, упала с подоконника в вечерний полумрак… Однако, подбежав к окну, Эмма не увидела изломанного тела на асфальте — лишь остатки таящего в воздухе зелёного пламени, унесшего Зелину с собой… — Исчезла, — первым нарушил тишину Дэвид, также неотрывно вглядываясь в пустоту. — Но вернётся, — почти неслышно ответила Эмма, оглядываясь на зажимающую собственный рот ладонью, белую, как мел, Мэри Маргарет. И лишь теперь сам собой в голове появился ответ на один из многих, заданных ею в пустоту вопросов. Она знала, почему так страшно было опоздать, почему так беспокоилась все эти мучительные минуты за Мэри Маргарет. Дело не в ней. Дело в той жизни, что она носит теперь под сердцем. Эмма защитила бы любое дитя, окажись то в опасности, но теперь это был не просто ребёнок, не просто невинная жизнь… Это был её брат. Пусть сын принцессы Белоснежки, которая оставалась для неё не врагом, но и не другом — но также сын того, кого она уже привыкла называть отцом. И хотя бы ради него, хотя бы ради счастья Дэвида, она уже любила это нерожденное дитя и уже готова была сделать всё ради его защиты — пусть даже и поступиться принципами, защищая некогда заклятого врага…***
В этих землях редко гремели грозы. Редкий раз, ещё при свете дня, небо заволакивали тучи. Дождя не было. Лишь эти далёкие молнии, не прочерчивающие небо яркими линиями, но сверкающие ярко-белым позади туч. Видно, сама природа чувствовала теперь приближающуюся грозную силу, неотвратимость страшного Тёмного заклятья, которое в этот день уже во второй раз укроет уставшие ото зла земли… В уже давно пустующей башне замка давно лишенная власти Королева готовила во второй раз этот отвар. Они решились. Решились пожертвовать жизнью Принца, хотя, казалось, были на это неспособны… Реджине жаль было Дэвида, хотя бы лишь потому что он был отцом той, о ком она всё ещё помнила, кого до сих пор любила, но… Что если они не передумают? Что если не решат мириться с волей судьбы и ждать рокового часа, когда ведьма отнимет новорожденного принца? Неужели они вновь вернутся в тот мир, неужели вновь оставят эти земли, где Королева и Рыцарь так и не смогли быть стать счастливыми, но, возможно, вновь обретут друг друга там, в Мире-без-магии? Так жестоко, так неправильно испытывать радость от этой мысли! Сердце ёкнуло в груди, стоило Королеве вообразить, как вновь, как и прежде, найдя к ней путь, она почувствует её объятия, её поцелуй на виске или на губах… Эмма будет тосковать по отцу. Пройдут долгие месяцы или даже годы, прежде всё вновь станет, как было, но Реджина знала, что подождёт. Если смогла дождаться этого мгновения, не зная, что оно наступит, то целая вечность до первой улыбки Эммы покажется ей пустяком. Котёл бурлил тёмной магией, словно желая вернуть колдунью к прежнему её мрачному занятию, вырвать из плена столь светлых и лёгких, но всё ещё таких неправильных фантазий. Ветвь кладбищенской крапивы упала в отвар, и тот с готовностью забурлил сильнее, напитываясь, насыщаясь этой тёмной силой. Он готов. Заклятие готово к своему свершению, остался лишь один, самый кровавый ингредиент… Неужели они и впрямь пойдут на это? Королеве верилось в это с трудом — оно и ясно. Даже после всех доказательств того, что ради любви пойти можно и не на такое, она всё ещё не верила в самопожертвование, до последнего считала, что они передумают, что оставят судьбу ребёнка на волю провидения, но не отдадут жизнь Принца за жизнь ещё даже не начавшуюся… Дэвид же, напротив, принял это в ту самую секунду, когда услышал слова Доброй Волшебницы Юга. Он знал, что умрёт в этот день. И теперь, когда то дикое ощущение эйфории от предстоящей жертвы прошло, он понял, что боится. Боится, как самый обыкновенный пастуший сын, которому представилась наконец возможность умереть героем, а он думает лишь о родной ферме и давно умершей в сединах матери. Белоснежка держала его за руку. Всю эту долгую дорогу из восточной части замка в западную они молчали, не слыша за тревожным биением сердец даже собственных шагов. Да, он боится, как пастушок, но твёрдость шагов и взгляда выдают в нём Принца — так не это ли главное? Возможно, проще будет просто считать. Считать свои шаги, считать пройденные ступени… А, впрочем, зачем? Неужели он хочет, чтобы последними его мыслями были ледяные и бессмысленные десятки и единицы? Не лучше ли заполнить их чем-то более родным и дорогим сердцу? Он уже вспомнил о матери. Подумал о жене, что ведёт его на смерть и вместе с тем готовится начать новую, спасённую им жизнь маленького принца. Остался ещё один человек, дорогой ему, как все они, после долгих месяцев разлуки ещё сильнее им любимый… Эмма. Его прекрасная дочь, которую увидят вновь все они, когда перенесутся в другой мир… А он — нет. Уже никогда. Смутное воспоминание, не его — скорее, этих стен, пронеслось в голове вместе с удивительным осознанием. Здесь, на этом самом месте, возле кипящего котла, там, где не видно солнца, эта же колдунья насылала когда-то заклятье, и именно здесь когда-то был убит Чёрный Рыцарь. Эмма, его дочь, точно так же, как и он теперь, нашла в себе мужество отдать жизнь за любимую… Чувствовала ли она то же, что чувствует теперь её отец? Был ли страх в этом храбром герое, или отдать жизнь за Королеву было для него столь же естественно, как любить её? Это уже неважно. Главное — Чёрный Рыцарь смог, благородно и по доброй воле отдал свою жизнь, и теперь то же самое предстоит сделать и Принцу. Перед прежним Тёмным Заклятием всё было совсем по-другому. Белоснежка родила дочь, и уже тогда он, истекая кровью, отнёс её в волшебный шкаф… Наверное, ему предначертано было умереть за своих детей. И будь он проклят, если бы ему хватило малодушия не признать, что это была бы самая верная жертва! Эта мысль отразилась слабой улыбкой на его лице. Королева не могла её не заметить, но, должно быть, сочла за предсмертную эйфорию. Она что-то сказала. Кажется, про то, что будет больно, но даже когда её рука проникла в его грудь, даже когда собственное тело согнулось напополам и захрипело от этой боли, сам Дэвид едва ли почувствовал хоть что-то, словно тело уже давно не принадлежало Принцу, и он был лишь духом, сторонним наблюдателем. Белоснежка плачет. Такая простая и почти нелепая мысль — он уже не понимает, почему. И вдруг осознание вновь ударяет ему в голову, вновь рождая этот первобытный страх: «Я скоро умру…» В руке Реджины его сердце — странное и даже забавное ощущение. Глаза Белоснежки смотрят в его, одной рукой она прижимает себя к его груди, другая бережно держит отданное ей благородное и светлое сердце. Боль. Боль, сгибающая тело, но не мутящая сознание — как раз оно остается ясным, как никогда. Крик. Не его крик — крик принцессы. Казалось, своё сердце она держала теперь в руке, оно трещало теперь в дрожащей руке над котлом, его прах осыпается пеплом в тёмное зелье… Казалось, он падает не на холодный пол, но на мягкую перину, которая тут же заглушила все окружающие его звуки — и бурления котла, и крики любимой… Он лежал на холодных камнях, и в светлых глазах на мгновение отразился ужас. Рядом с ним, точно такой же неподвижной фигурой лежала его дочь, или может её призрак, воспоминание, плод умирающего сознания… Так же неподвижно замер её взгляд, безжизненно лежали светлые пряди на полу и на тёмных доспехах, а в центре груди зияла оставленная любимой, а может, самой любовью рана, и кровь бежала по тёмной стали и падала на пол тяжёлыми каплями… Он представлял смерть совсем по-другому. Наверное, будь он всё ещё способен думать, его охватил бы ужас — ведь раньше он верил, что смерть ещё не конец — лишь новая ступень… Дальше должен был быть Рай или Ад, новое, возможно, призрачное тело, перерождение — что угодно, но только не эта вечная гнетущая пустота и безвременье… Но что это? Боль. Новая боль, такая далёкая, боль, пронзившая то, что было когда-то его телом. И после головокружительного полёта сквозь густую тьму он вновь понимает, что жизнь бьется в этом теле… Сердце. Не его сердце, но часть целого, любящая и жаркая половина вновь бьётся в груди, согревая остывающее тело потоком крови… И жизни.***
Странное чувство дежавю — когда знаешь точно, что прежде этого не случалось, но сознание услужливо рисует то, что вполне могло произойти за последний, выпавший из памяти, год. Реджина шла по странно пустой для этого времени Главной улице. Что-то или кто-то разогнало в этот час людей, не иначе. И она догадывалась, чьих рук это было дело; как и прежде, желала избавиться от той, что отняла у неё память… И звала сестру, зная, что та явится на зов. — Ну здравствуй, Реджина, — прошелестел голос за её спиной. Теперь, когда кожа ведьмы не была зелёной, лишь молодость и голубые глаза отличали её от матери. Даже не знай Реджина, кем приходится она ей, догадалась бы, просто взглянув на неё один раз живьём… — Здравствуй, — ответила королева со всем спокойствием, которое смогла в себе найти. — Приятно наконец тебя встретить… — Мы с тобой уже виделись однажды, — ведьма подошла чуть ближе. — Но ты этого, разумеется, не помнишь. — Вспомнила бы, — былая доброжелательность испарилась вместе с притворной улыбкой. — Если бы не твоё заклятье. Зачем оно было тебе нужно? — Мне? — фыркнула Зелина, приближаясь на шаг с лёгкой угрозой. — Я бы прекрасно справилась со своей задачей в Зачарованном Лесу. Пожалуй, даже лучше, чем здесь — не пришлось бы приспосабливаться к вашему чокнутому мирку… — Тогда чьё было проклятье? Голова ведьмы откинулась назад, и из груди вырвался высокий смех. — Ни секунды не жалею о том, что оно грянуло, ни секунды! — выкрикнула она, глядя на сестру слезящимися от смеха глазами. — Стоит рассказать тебе это просто за тем, чтобы увидеть твоё лицо… Вы же сами себя и прокляли! Дилетанты! Продолжая заливаться смехом, ведьма легко развернулась на каблуках, словно собираясь уйти, но пурпурный сноп света, вырвавшийся из руки Реджины, тут же ударил её в спину, пошатнув, но так и не сбив с ног. Смех стих внезапно, разнося по воздуху жуткую тишину. Зелина обернулась назад, вновь направляя на сестру взгляд пронзительно-голубых глаз. — Мамочка не научила тебя, что бить в спину нехорошо? — прошипела она. — Напротив, — теперь мрачная улыбка появилась на лице Королевы. — На твою беду, она научила меня бить в спину. Реджина не успела сосредоточиться на новом потоке магии. Не успела даже подумать о том, что именно собирается сделать, когда горячая волна отбросила её саму на несколько футов вверх, а затем наземь. Она почувствовала, как мелкий гравий впился в кожу на лбу и тыльной стороне правой ладони, как из некоторых царапин тут же, с готовностью полилась тёплая кровь. — Помощь нужна? — ехидно поинтересовалась Зелина, непонятно когда успевшая вновь оказаться поблизости. — Ты вроде поранилась… Дай-ка взглянуть. Ледяная рука ухватилась за покрытую мелкими порезами, и Реджина зашипела от боли, одновременно стараясь оттолкнуть сестру здоровой рукой. — Мы с тобой что, на гладиаторских боях? — усмехнулась Зелина, легко прекращая её тщетные попытки. — Дерёшься врукопашную — там тебе и место. — А тебе — в Озе, дорогая, — прошептала Реджина, собирая в кулак последние силы на одно жалкое усилие, на магию, на этот раз даже не пошатнувшую колдунью. — Вроде бы прочли книгу, — продолжала Зелина, лёгким движением руки вновь, словно куклу, отбрасывая сестру. — И должны были понять, что меня победит лишь светлая магия… Твоя же чернее чёрной. Последний, не сильный, но добивающий поток магии ударил Реджину в грудь и впечатал в стену. От удара Королева безвольно сползла на землю и больше не двигалась. — Твоя же чернее чёрной, — немного нараспев повторила Зелина, медленно приближаясь к сестре, чтобы добить, а может, привести в чувство и продолжить — этого мы так и не узнаем. Спустя мгновение, не успела ещё ведьма толком ощутить свой триумф, тонкая стальная молния рассекла воздух в опасной близости к её шее… — Я и забыла, что вы всегда идёте комплектом, — ведьма театрально закатила глаза. — Королева и её Рыцарь… Думала жизнь тебя хоть чему-то учит. — Может и нет, — рявкнула Эмма, ещё одним ударом метя в её грудь, но пронзая лишь воздух в том месте, где была Зелина мгновение назад. Волна магии, только что оглушившая Реджину, направлялась теперь к ней. И хоть она и была молниеносно-быстра, Эмма видела её словно в замедленной съёмке, а затем без малейших сомнений, почти машинально, отбила её лезвием меча, словно теннисный мячик. Она не знала, что особенного только что сделала, но явно нечто такое, чего Зелина никак не ожидала — испуг отразился на секунду на её лице, а затем вновь скрылся за далеко не такой весёлой улыбкой. Следом за этой последовала новая волна. Затем ещё и ещё, меч накалился от отражения каждой, но словно заранее чувствуя, куда попадёт следующая, Эмма продолжала с такой же уверенностью их отражать, шаг за шагом приближаясь к ведьме. Меч дрожал, и даже рукоять была теперь обжигающе-горяча, но за ощущением мрачного триумфа Свон не чувствовала боли. Волны магии били по острию, отбрасывая его назад, они становились чаще, сильнее; но последний яростный рывок оказался решающим. Будто больше не завися от воли своей хозяйки, меч сам собой скользнул по коже ведьмы, рассекая её от нижней челюсти до ключицы. Лицо Зелины, недоверие и страх при виде собственной крови — казалось, даже будь рана смертельной, она не смотрела бы с таким испугом. Меч занесён для последнего решающего удара, и в последнее мгновение она вновь исчезает, растворяется в изумрудном пламени, оставляя Рыцаря с чувством неполной, но всё же… Победы. Однако чувство это быстро рассеялось, стоило взгляду зацепить безжизненно лежащую возле стены дома фигурку... Положив её голову к себе на плечо, Эмма просто прижимала к себе Королеву, боясь этого холода и бледности, неспособная даже заставить себя проверить её пульс… Сухие от частого дыхания губы коснулись её виска, ведь в душе всё ещё теплилась смутная надежда… Волна яркого света, совсем не похожая на ту магию, что отражал до этого её меч, пронеслась сквозь неё приятным теплом, и разлилась по всему городу. На протяжение нескольких мгновений Реджина смотрела мутным взглядом прямо перед собой, а затем подняла его на свою Спасительницу и улыбнулась, наверное, впервые за последние недели… Ещё не совсем обретя контроль над собственным телом, она смогла, вложив в это движение все свои силы, притянуть к себе Эмму и поцеловать ещё раз, коротко и судорожно. Они могли бы провести так целую вечность. Эмма — сидя на пустой дороге, Королева — лёжа в её руках… Но звонкий мальчишеский голос, вдруг выкрикнувший во всю грудь «Мам!», громкие шаги по пустынной трассе, встревоженное лицо Генри, вернуло их в реальность, в реальность, где мальчик, должно быть, всё ещё не помнит о своём прошлом, о том, кем приходится Реджина ему и его матери… Но сомнения тут же рассеялись, стоило мальчику бросится на шею Королевы, едва не роняя её обратно на асфальт. — Я вспомнил! — кричал он, почти трясясь от радости. — Всё вспомнил, мам! На горизонте забрезжил первый рассветный луч. Эмма обняла Королеву и её маленького принца, не понимая, как могла всё это время жить в мире, где он не помнит своих матерей? Как могла эгоистично полагать, что такая жизнь куда лучше, как могла желать забвения Генри? Но, в конце концов, сейчас это уже неважно. Она чувствовала силу, не только от одержанной над ведьмой победы, но и от обнимающих её рук двух самых дорогих ей людей. И теперь она знала, что они победят Зелину, как всегда побеждали зло... В конце концов, разве может быть иначе?
