Однажды и я стану чьим-то счастьем

Слишком часто за последнее время у Принца возникало это чувство — ощущение нереальности происходящего. Когда, только что попрощавшись с дочерью, он вновь оказался в Сторибруке — исходной точке. Когда увидел, что Белоснежка беременна и, более того, на восьмом месяце. И теперь, когда, только что вызвав Кору, разгадав цель Зелины и начав искать способ её одолеть, они оказались вдруг в больнице, а он — на грани того, чтобы во второй раз стать отцом. Он говорил что-то жене, пока вёз её сюда. Пока медсёстры, усадив её в каталку, везли её в специальное отделение — но, кажется, им обоим было не до этих, не до самых банальных слов. День, когда родится их ребёнок, на этот раз только их, без тёмного прошлого, что мешало Мэри Маргарет назвать своим ребёнком Эмму… Не этот ли день должен был стать самым счастливым в их жизни? Не сегодня ли свершится то, о чём оба они мечтали так давно? В этот день всё должно было быть по-другому. Мэри Маргарет должна была терпеть эту боль с улыбкой, ведь знала бы, ради чего её терпит. Ради ребёнка. Ради сына, которого у них уже никто не отнимет — лишь о счастливом будущем, лишь о его первых шагах и первом «Мама» должна была думать она в эти часы. А Дэвид… Дэвид был бы её стражем. Держал бы за руку, поддерживал бы словами, как мог. Не давал бы покоя медсестре, заставляя её в два раза чаще, чем нужно, убеждать его в том, что всё идёт гладко. Затем он оставил бы жену на несколько минут, чтобы стрелой домчаться до цветочного магазина, где выбрал бы, разумеется, белые розы… И сейчас он отдал бы всё на свете, чтобы всё было именно так. Чтобы оба они хотя бы на несколько часов забыли о нависшей угрозе, или чтобы сама угроза отступила, взяла перерыв. Но он знал, что этого не будет. Он не говорил о ведьме и её планах, так как не хотел о ней думать, Мэри Маргарет же была для этого слишком слаба, но Зелина занимала их сознание в эти часы, когда его должно было занимать только их дитя… Часы… Дэвид знал, что это было бы эгоистично, жестоко по отношению к измученной жене, но он желал бы, чтобы они тянулись как можно дольше. Бедное дитя! Лучше бы оно не рождалось вовсе, не приходило в мир, где дожидается его появления Злая Ведьма. Принц должен был быть сейчас силой для них обоих, но даже он не выдержал, в конце концов, плотно закрыв глаза, спрятать лицо в ладони. Хоть бы вдруг оказалось, что всё это — чья-то большая ошибка! Хоть бы через много лет, когда сын уже будет подростком, можно было со смехом рассказывать ему о том, как паниковали родители — просто так, без всякой причины — в день его рождения! Он бы смеялся над ними, своими глупыми стариками, и они смеялись бы над собственной глупостью, воспринимая этот полный ужаса день как ничто иной, кроме шутки! Схватки становились дольше, сильнее. И сидя рядом с женой, обнимая её, Дэвид невольно вспоминал прошлый раз, когда точно так же вот-вот должна была родиться его дочь… Принцесса даже говорила тогда те же слова: «Нельзя… Только не сейчас…», пока королевство накрывало Тёмное Заклятье. Они знали уже тогда, что с дочерью придётся расстаться. И тогда, схватив на руки кричащего младенца, завёрнутого в белое именное одеяльце, он готов был больше не увидеть дочь, лишь бы только она жила. Возможно, это и была одна из причин, почему, в отличие от жены, он так и не смог отказаться от Эммы. Пусть на протяжение часов Белоснежка терпела невыносимую боль, чтобы подарить ей жизнь, она увидела лишь то, как муж уносит её. Она чувствовала не меньшую боль, прощаясь с ребёнком. Принц же — только радость, когда после сражений с рыцарями королевы, израненный и едва живой, он опустил дочь в волшебный шкаф и, умирая, видел, как он опустел, унося её туда, где Тьма будет ей не опасна… Что изменилось теперь? Неужели не сможет он на сей раз защитить ребёнка, пожертвовав собой, но подарив жизнь сыну? Зло никогда не становилось для них преградой. Не станет и теперь. Он сжал ещё крепче плечи жены, и словно почувствовав немое прощание в его объятиях, увидев прощание в улыбке на его лице, она стихла не несколько мгновений. И, казалось, ещё долгие часы прошли прежде, чем в комнату вошли женщины в белых халатах, прежде чем сознание Белоснежки вновь заняла боль, прежде чем крики вновь заполнили палату. Дэвид чувствовал, как до боли она сжимает его руку, но понимал, что боль эта — ничто по сравнению с болью самой Мэри Маргарет. Другая рука легла на рукоять меча. Он знал, что скоро его старый боевой приятель вновь пригодится ему, что скоро его вновь придётся пустить в ход. И теперь он был готов к этому, как был готов всегда. Последний крик, сжатые добела пальцы вокруг его руки и плач ребёнка — столь сладкий звук для слуха родителей! На мгновение он забыл о Зелине. Забыл обо всём, что беспокоило его до этого, видел лишь это маленькое, сморщенное, кричащее создание. Крохотные, крепко сжатые пальчики, почти закрытые глаза и редкие тёмные волосы на голове ребёнка — всё это было неотличимо похоже на черты других новорожденных, но это дитя было другим просто потому, что было… Его. Сёстры умыли и запеленали ребёнка и с дежурными улыбками протянули матери — им доводилось видеть появление новой жизни каждый день… Но почему-то Дэвид был уверен: от этого зрелища не устанешь вовек. Мирная картина. Мать, держащая дитя. И сейчас Принц почти жалел, что не отправился за цветами, потратив это время на беспокойство и мысли о собственной жертве. Разве могло что-то разрушить теперь этот покой? Могло что-то вырвать ребёнка из столь нежных, первых в его жизни объятий? Могло. Мэри Маргарет склонила голову за тем, чтобы поцеловать ребёнка в лоб, но в мгновение, когда его почти коснулись её губы, дитя охватило изумрудное пламя и спустя мгновение оно оказалось в чужих руках, женских, но совсем не материнских. — Здравствуй, — сладко проворковала ведьма, почти нежно проводя рукой по голове малыша. — Маленькое безымянное создание… Принц не успел толком осознать произошедшее. Он замер, сжимая в руке меч, но не способный пустить его в ход. Не по законам чести, нет. То, что врагом была женщина, волновало бы его теперь меньше всего, но живым щитом, гарантией её неприкосновенности был теперь маленький, кричащий свёрток… — Ещё один шаг, и он не достанется ни одному из нас, — злорадная улыбка змеёй расползлась по лицу. — Мои поздравления мамаше. Взмах руки заставил Дэвида отлететь к стене и, ударившись о неё, безвольно сползти на землю. Второй — небольшим ураганом унёс с собой ведьму, оставляя комнату в столь страшной тишине, что воцарилась в ней, когда смолк детский плач…

***

Один только вид больницы дал Эмме понять: что-то случилось. И подсознательно она знала точно, что именно, когда бежала по третьему этажу мимо полулежащего персонала и стен с потрескавшейся штукатуркой. Всё это напоминало больше последствия землетрясения или торнадо, но не то и не другое было причиной хаоса… Она ворвалась в палату, понимая: сам факт того, что дверь сюда не заперта, свидетельствует о неладном. Она не ошиблась. Зло уже было здесь, в этой комнате, в которой минуту назад прозвучал первый крик её брата… Первым в глаза бросился Дэвид — безжизненно распластавшийся возле стены и не подающий признаков жизни. Эмма бросилась к нему, перевернула, приложила два пальца к артерии. Бьётся. Бьётся уверенно. Будет жить. Глухой стон прервал тишину. Она и не заметила Мэри Маргарет — замершую, словно статуя, с немного нелепо раскинутыми руками, которые будто всё ещё сжимали отнятое дитя. — Мэри Маргарет, — Эмма присела на край кушетки, стараясь поймать её взгляд. — Вам больно? И правда: по её лицу, по тихим стонам можно было бы подумать, что принцессу мучает боль. Но разве имела боль физическая хоть какое-то значение — теперь, когда её ребёнка… Нет? — Он… Она не сказала ничего больше — просто упала на плечо Эммы, словно забыв на мгновение о том, кем была она для других и для неё самой. Казалось, сейчас она приняла бы с благодарностью чьи угодно объятия, не подумав даже, кому они принадлежат. — Она забрала его, — прерывисто шептала мать. — Забрала… Свон не знала, как на это реагировать — да и нужно ли? Лицо окаменело, лишь руки машинально поглаживали содрогающуюся от слёз спину… Ничего не вышло. У них ничего не получилось. После стольких недель борьбы, поначалу с незримым, затем со вполне осязаемым врагом, после стольких сделок с совестью — они проиграли, не смогли помешать ведьме, а главное — потеряли дитя Белоснежки и Принца… Хотя едва ли именно этот его титул волновал Эмму. Мэри Маргарет. После всех их разногласий Свон пусть не считала её другом, но и врагом — тоже. Она понимала её. Понимала, почему принцесса не смогла принять её, как принял её Дэвид, как понимала и то, что этот ребёнок был для неё вторым шансом, новой возможностью обрести давно утраченное. Дэвид. Прекрасный Принц, над которым суетились теперь две медсестры, с мечом в ослабшей руке, готовый отдать всё за своё дитя и продолжавший, тем не менее, любить дочь. И, в конце концов, сама Эмма. Эмма, у которой не было никогда ни братьев, ни сестёр, готовая, по примеру своего отца любить даже не кровного брата. Об этом она не говорила никому, даже самой себе признавалась с трудом, но иногда, в перерыве между бесконечными сражениями со злом, она представляла себе, каким он будет. Почему-то каждый раз она видела маленькую копию Дэвида, весёлого мальчугана с такими добрыми и мудрыми не по годам глазами. Иногда Прекрасные оставляли бы его ей — и в эти счастливые дни Эмма, Реджина и Генри выводили бы юного принца гулять в парк. Генри был бы особенно привязан к дяде — обучил бы его драться на мечах, хоть и сам ничего не смыслил в этом искусстве; они непременно играли бы во что-то наподобие легенд о короле Артуре, и мальчишка ходил бы по пятам за Генри, воображая себя невероятно важным сэром… Так неужели всё закончится уже сейчас, не начавшись? Эмма и без того потеряла многих: мать, отца, близких друзей — неужели она вновь позволит злу отнять у неё ещё и брата? Нет. Больше покорно сносить удары судьбы она не станет. Убить или быть убитой — третьего не дано. Она не обратила внимания на слова, что бросила Мэри Маргарет ей вслед — не поняла их смысла и понимать не хотела. Меч всё ещё при ней — такое бесполезное оружие в схватке с могущественной ведьмой! Да, в прошлый раз он спас её от множества заклинаний, но то было скорее минутное везение, удачный момент, когда та и без того была вымотана схваткой с сестрой. Но оружие ли имеет теперь значение? Клокочущая внутри ярость, крепко сжатые кулаки — разве нужно что-то ещё, чтобы победить Зелину голыми руками? Она выбежала из больницы и стремглав понеслась в неизвестном даже ей направлении. Наставник всегда говорил ей беречь силы перед боем. Но, коль скоро бой в этот раз заранее проигран, есть ли разница, появится она на нём с силой десятерых или же упадёт от усталости ещё до его начала? Стук копыт. Или, может, пульса в её голове? В конце концов, что может делать конь здесь, на главной площади Сторибрука, да ещё и в тот момент, когда ей больше, чем когда-либо, хотелось увидеть его - немую поддержку, существо, всегда приводящее её к победе?.. Она не успела даже подумать о нём. Даже вспомнить то тепло, что всегда исходило от белоснежного скакуна, его силу и врожденную, несвойственную людям мудрость. Он был здесь. Скакал ей навстречу, словно всё это время ждал лишь её мысленного зова. Из сторибрукских конюшен он не услышал бы и её свиста — но этот отчаянный зов он распознал безошибочно, как распознавал его всегда. Он застыл перед ней, словно чья-то незримая рука потянула в нужный момент такие же незримые поводья. Хвост хлестнул по воздуху, ноздри раздулись, опалив лицо Эммы тёплым дыханием, но полуприкрытые чёрные глаза смотрели в почти человеческом терпеливом ожидании. Губ Рыцаря коснулась лёгкая улыбка. Аластор готов был к новому подвигу. А значит, готова был к нему и она.

***

Ребёнок уже не плакал. Едва родившееся дитя, ещё не осознавшее добро и зло, но уже увидевшее тьму, опасность в той, что несла его на руках. Прожив на свете всего несколько минут, неспособный ещё толком видеть и уж, тем более, понимать, он знал, должно быть, что руки в чёрном бархате и запах тёмного торжества никак не могли принадлежать его матери. Ведьма пела ему. Не слова — простые мелодичные звуки, которыми порой хочется заполнить тишину, когда кроме них заполнить её нечем. Ведьма пела, тихо смеялась, когда чувствовала, как свёрток в её руках шевелится, будто желая вырваться, а потом всё же начинает тихо скулить. Крохотное личико морщится, краснеет, крепко сжимаются кулачки младенца, но затем он вновь замирает, когда щелчок тонких пальцев отнимает у него на время голос. Нет, она не боялась того, что кто-то услышит его жалобные вопли, что прибежит на помощь. Да и кто бы мог потягаться с ней, с могущественной злой ведьмой? Голос ребёнка слишком ярко напоминал ей о том, чего помнить она попросту не могла, но увидела однажды с помощью всё того же колдовства. О том дне, когда в лесу, пошатываясь, другая женщина, так на неё похожая, несла в корзине младенца. В отличие от этого тот младенец не был знатных кровей — маленький бастард, дитя мельничихи и садовника, которого и хорошеньким назвать было нельзя — светлые с самого рождения глаза и редкие рыжие волоски, покрывающие его головку, казалось, вызывали отвращение даже у его матери. Иначе почему в тот день она смотрела вот так? Почему даже не поцеловала, не благословила, а оставила дочь в лесу, словно заметая следы преступления? Позже у неё была другая мать. Её Зелина помнила плохо — благо, колдовство помогло ей и здесь. Она её любила. Называла своим подарком судьбы, угождала во всём, как могла… Она не смотрела на рыжину её волос. Не смотрела на то, что с самого детства девочка была странной… «Паганой», как назвал её однажды отец, за что мать не разговаривала с ним неделями. Голос вернулся к ребёнку, и тот заплакал с новой силой. На сей раз Зелина не стала применять магию, лишь качнула его на руках, столь непривычным для неё движением. Она вспомнила ещё один детский плач. Совсем другой. Ещё одну картину, что представилась ей в одном из колдовских видений. Та же мать. То же неотличимо похожее на саму Зелину лицо, но что изменилось? Второй дочери мать дала имя и, более того, назвала своим первенцем. И колыбель её была вырезана искусными мастерами. И вокруг этого младенца суетились служанки, а позже самые знатные гостьи восхищались её красотой. Чем отличалась она от сестры? Тем ли, что была рождена после венчания её родителей? Тем ли, что на её голове не было «паганой» рыжины? Тем ли, что она росла нормальным ребёнком или тем, что просто родилась в нужный момент, когда появления её на свет с нетерпением ждали отец, мать и целое королевство? Голубые глаза заволокла пелена слёз столь давней обиды. Глупо думать об этом с такой горечью теперь, когда она вот-вот изменит ход этой истории. Второго младенца не будет. И всё восхищение от новорожденной достанется ей. Рядом будут отец и мать. И целый мир будет стоять перед ней на коленях — в отличие от бесхребетной сестры она воплотит материнские амбиции в реальность чего бы ей это не стоило. — Жизнь ничему тебя не учит? — произнёс собственный злорадный голос, хоть мысли её были далеки от злорадства. Реджина. Вот она — дитя отца и матери, ту, кого ждали, кого любили, та, что принимала восхищение как данность, даже не подозревая о существовании совсем другой жизни, на которую обрекло Зелину её появление. — Может и нет, — прошептала Реджина, на этот раз даже не поднимая руки, метя в сестру огненным шаром — наверное, поняла уже, что не сможет навредить, лишь позабавит. — Лучше остановись, пока не поздно. — Не то что? — ведьма склонила голову набок, словно ей и впрямь не терпелось услышать ответ. — Точнее нет, какую выгоду получу я, если остановлюсь сейчас? — Прощение, — быстро ответила королева. — Или месть мне — что захочешь, только оставь ребёнка и это заклятье — ты понятия не имеешь, какую силу призываешь. — Отдашь жизнь за дитя врагов? — ведьма залилась высоким смехом. — И что нашла в тебе мама? — Зелина, прошу, одумайся! — И куда делась вся твоя злость, дорогая? — продолжала та. — Всего несколько дней назад ты говорила мне то, что не должны бы слышать эти детские уши, — она с наигранной заботой провела ладонью по голове младенца. — А теперь просишь одуматься. — Да, — крикнула Реджина, приближаясь к сестре быстрым шагом. — Да, прошу! Пока не поздно, пока ты не… — Сгинь! Всё с той же лёгкостью она взмахнула свободной рукой, отбрасывая её в сторону и заставляя путы стянуть её по рукам и ногам. Она могла бы убить. Или хотя бы оглушить — но нет. Коль скоро сестра пришла сама, грех не заставить её понаблюдать за триумфом зла. Реджина не пыталась сопротивляться. Впервые она сдалась, признавая своё поражение и лишь завороженно и бессмысленно смотрела на исходящее из центра зелёное пламя. Конец? Вот так глупо, из-за сестры, о существовании которой она не знала месяцем ранее? Отведя взгляд от пламени, она устремила его туда, вдаль, за открытые двери. Закат. Символично, почти по-книжному! Закат этого времени и начало нового, в котором её, возможно, уже не будет… Помощь не придёт — об этом и думать глупо. А если и найдётся отчаянный, он не продержится в сражении с ведьмой и пяти секунд, а когда чары её придут в действие, даже смерть его уже не будет иметь значения… Белая точка. Совсем крохотная в широком поле, на фоне садящегося солнца. Птица? Или дикий зверь, которые так редки здесь даже в лесах? Нет. Всадник. Всадник на белом коне, всадник с волосами, сотканными из лучей солнца. Реджина слабо улыбнулась, словно всё это время ждала лишь его появления… Ведьма заметила его лишь когда белоснежный конь встал на дыбы прямо у ворот. На Белом Рыцаре не было доспехов — их заменила красная кожанка, но меч был обнажен всё тем же решительным движением. Зелина вновь засмеялась своим пронзительным смехом, но на сей раз Реджина готова была поклясться, что увидела страх в голубых глазах. — Вновь попадаюсь на тот же крючок, — звонко воскликнула та, опуская ребёнка на землю. — Вы ведь идёте только парой… Вот и погибнете в один день, один час, как и мечтали, наверное. Рыцарь не ответил. С остервенением, с которым атаковал любого врага, он бросился теперь на Зелину. Глаза пылали давно забытым азартом битвы. Враг силён, но не всесилен. А значит, он ей по зубам. Меч дрожал, как и в день их последней битвы, всё так же отражая удары магии. Но на сей раз Эмма не ограничивалась немой обороной. В кратких перерывах между атаками ведьм, она атаковала её, короткими шагами, но всё же неумолимо приближаясь к Зелине. Она больше не угрожала. Не насмехалась — теперь ведьма была слишком сосредоточена на поединке, и искра страха превратилась в полноценное, такое новое для неё ощущение. Кто бы мог подумать, что причиной этого страха станет не могущественная колдунья, не Тёмный маг, а Рыцарь с ледяным взглядом и горящим сердцем! — Довольно! — наконец выкрикнула ведьма. На лице уже ни тени усмешки. В руках — плачущий младенец, ставший теперь ей живым щитом. — Выбирай, — губы дрогнули, едва ведьма увидела растерянность на её лице. Она обещала спасти брата. Не победить ведьму, но спасти его — значит ли это, что теперь придется сдаться? Да. Во имя него, не во имя славы Рыцарь пошёл на свой новый подвиг. Меч отброшен в сторону. Она не додумалась, не успела даже подстраховаться кинжалом в сапоге — думала, что победит честно, как побеждала всегда. Эмма встала на колени, едва ли с облегчением глядя на то, как ведьма вновь опускает ребёнка на землю и приближается к ней. В голубых глазах вновь горит огонь этого злого торжества. Она знала, что победила. Усвоила матушкин урок, хоть та не могла ей его преподать: любовь — это слабость. — Вот и славно, — негромко произнесла она. — Хорошо, что ты умеешь признавать поражение. Спасла его — сестра из тебя, пожалуй, лучше, чем из меня… — ведьма подняла руку, явно намереваясь вырвать так часто стучащее теперь сердце. — Ты умрёшь быстро и без особой драмы. Затем умрёт она, — взглядом Зелина указала на всё ещё неподвижно лежащую в углу Реджину. — Затем твой отец и в конце концов ваш сын… А затем это уже не будет иметь значения. Моё заклятье вот-вот свершится… Эмма услышала чей-то крик, но не смогла заставить себя оглянуться. Она подвела её. Подвела Реджину. Не смогла, не выстояла, не применила магию, которой та пыталась её научить… Но может ещё не поздно? Собрать последние силы и дать отпор? Собрать силы и с умом ими распорядиться, как учила её Королева… Господи, что чувствует она теперь, неспособная помешать, бессильная против воли сестры и её желания убить? Об этом думать нельзя, только о щите, о незримом щите магии, который не позволит Зелине сделать то, что она задумала. Вот он разрастается перед ней, слабая, полупрозрачная защита, которую мгновение спустя легко пробивает насквозь рука ведьмы. Крик сдержать удаётся, хоть глаза расширяются от боли и страха. Она не спешит вынимать руку, с наслаждением сжимая сердце прямо в груди — поистине жуткое ощущение. И всё же Эмма находит в себе силы поднять взгляд. Образ торжествующей Зелины размывается перед глазами, и на одно мгновение перед взглядом Рыцаря вновь предстаёт другой, более величественный образ так похожей на неё ведьмы… Темница Тёмного. Она за решёткой, рядом без сознания лежит отец, по ту сторону — Кора, сжимающая в руке её сердце. Что дало ей сил в тот момент стоять, гордо подняв голову, говорить решительно и твёрдо? «Я люблю её…» Простое признание, непонимание на лице колдуньи и новая боль… Всегда лишь она, лишь любовь заставляла Эмму бороться до последнего. Сначала любовь к отцу и матери, затем к немногочисленным друзьям, и теперь — к её семье, к Дэвиду, к Генри, к пока что безымянному малышу и, разумеется… К ней. Она не плачет. Смотрит с ужасом, всё ещё сопротивляясь путам, словно искренне верит, что может успеть. Рыцарь улыбнулся, почти безумно, вдруг понимая, насколько везёт ему умереть во второй раз рядом со своей Королевой… Это ощущение разлилось мягким теплом по венам, заставляя забыть о боли. И вдруг рука, сжимавшая до этого момента её сердце была вырвана из её груди без него, и новый безумный крик боли нарушил тишину. Зелина сжимала левой рукой ту, что только что была у неё внутри. Кожа покраснела, едва не покрываясь волдырями, словно кисть побывала только что в кипящем котле. С трудом, всё ещё пошатываясь, Рыцарь поднялся на ноги, почему-то уверенный, что ведьма больше не причинит ему вреда, уже нет. Знал он и то, что сможет убить её, если пожелает. Но зачем? Коль скоро она уже не опасна, чего ради марать руки её кровью? Неизвестно, какая сила подсказала ей следующий шаг. Но с абсолютной уверенностью, что поступает правильно, Эмма сорвала изумрудный кулон с её шеи и тот, потеряв связь с хозяйкой обратился в нечто, напоминающее слегка тлеющий уголёк.

***

Наверное, от эйфории нежданной победы так кружилась теперь голова. Или от приятного волнения и ожидания того, о чём так давно мечтал Рыцарь. Путы сброшены с рук и ног Реджины, но она остается неподвижна, словно всё ещё не веря в то, что всё закончилось их победой. Сестра лежит, скорчившись на земле, бессильная без источника своего колдовства. Лишь теперь подоспевший Дэвид, который, на его удачу, не застал сцены битвы, уже поднимает с земли новорожденного сына, спешит к дочери, но по взгляду её понимает, что с ней всё хорошо, что она молча просит его оставить их наедине. Затем она подхватывает Королеву на руки, и на лице её отражается мимолётный шок, тут же сменившийся недоверчивой улыбкой. Она пытается что-то сказать, машинально вырывается, но губ тут же касается такой родной поцелуй, и она замирает, боясь спугнуть этот неожиданный миг счастья. Они снова верхом. Снова вдвоем на мускулистой спине Аластора, как было когда-то давно. Конь вновь хочет лететь, быстро и далеко, и Рыцарь вновь сдерживает его поводьями, заставляя идти мучительно-медленным шагом. Королева улыбается, откидывая голову на его плечо. В свете закатного солнца её обычно тёмные глаза приобретают цвет янтаря, и Эмма любуется этим цветом, думая, что глядя на него, не сможет и нарочно вспомнить о том, что происходило с ней минутами ранее. Это уже неважно. Вообще ничто не важно. Ведьма побеждена. Брат спасён, спасён отец, Генри и… она. Эта мысль заставила Рыцаря пришпорить коня, и тот понёсся с облегчением по бесконечному полю быстрой рысью. От неожиданности Реджина ухватилась за её шею, и теперь, когда ветер выдувал из головы все остальные мысли, Эмма успела лишь подумать с улыбкой, что была совсем не против. Но поле не могло быть бесконечным, хотя, судя по разочарованному фырканью Аластора, он не потерял там и трети своих сил, не чувствуя ни двух всадниц на своей спине, ни собственного веса. Он сбавил скорость, шагая по пологому склону леса, пока не вышел к трассе, казавшейся такой нереальной после бесконечной дикой природы. Но какое дело коню до происхождения этой дороги. Главное — она есть. Главное — есть земля, по которой смогут бить его копыта, есть всадник и есть… Цель. Так странно было ехать верхом по городским улицам… Кое-где начали уже открываться окна, на улицу понемногу выходили люди и, не зная ещё о событиях этого дня, они знали, что Белый Рыцарь в очередной раз одержал победу над злом. И теперь даже Королева, которую он всё ещё прижимал к груди, отчего-то не казалась им злом во плоти. Маленькая девочка со светлыми волосами выбежала ей навстречу и, едва поспевая на коротких ножках за могучим конём, протянула Рыцарю букет из маргариток — такой простой подарок, принятый с изумлением и благодарностью. Но взглянув на девочку ещё раз, Эмма готова была поклясться, что уже видела её когда-то. Она была младше, едва ходила, одета была в простое крестьянское платьице, но поднесла ей тогда точно такой же дар… Они остановились у больницы, куда направлялись, сами того не подозревая. В окне одного из нижних этажей тут же появилось и исчезло улыбающееся лицо молодой медсестры. Эмме не хотелось видеть эти лица — она никогда не любила восхищения и чествований, но теперь даже они казались ей самыми милыми на свете. Ведь она знала, кого увидит уже совсем скоро. Она подала руку Королеве, помогая ей вновь почувствовать землю под ногами, а затем переплела между собой их пальцы, направляясь вместе с ней ко входу. Лиц здесь было много — казалось, в этом месте никогда ещё не было боли и смерти, и люди эти никогда не видели страдания других. Они аплодировали им, и лишь теперь Эмма стала догадываться, кто донёс им благие вести. — Простите, — обратилась она к одной из улыбающихся медсестер. — Простите, вы не знаете, где… — Вам на третий этаж, — быстро ответила та, слегка краснея от того, что герой обратился именно к ней. — Палата номер… Позвольте, я сама вас провожу! Эмма была бы совсем не против остаться без её компании, но теперь она так счастлива, что даже взбудораженная и без конца щебечущая медсестра не могла испортить эти мгновения. Они здесь. Дверь в палату открывается, и она видит их счастливые лица. Дэвид бросается к ней первым. Не успевший обнять её тогда, теперь он вкладывает в эти объятия столько силы, что рёбра Эммы почти трещат под этим напором. Затем, с неменьшим рвением он обнял и Реджину, закружил и без того едва стоящую на ногах медсестру и вернулся к жене, вновь заглядывая в крохотное лицо младенца в её руках. — Мам! — в палату ворвался Генри, отошедший на минуту за чаем для Мэри Маргарет и никак не ожидавший увидеть здесь матерей. — Мам, это правда, что? — Всё правда, Генри, — ответила за Эмму Королева, зная, что Свон сейчас слишком занята созерцанием спасенного ею брата, чтобы вновь вспоминать о самых жутких мгновениях этого дня. — Восемь целых семь десятых фунта, — с гордостью заявил Дэвид. — И рост двадцать три с половиной дюйма. Высокий и крепкий, нам так и сказали! — Самое то для принца, — улыбнулась Эмма. — Ну-ка, малыш, — Дэвид мягко принял сына из рук Мэри Маргарет. — Хочешь на руки к старшей сестре? — Я уже держал! — воскликнул Генри. — Мам, попробуй, он такой крохотный! Эмму не нужно было просить дважды. Она с готовностью протянула руки к маленькому комочку жизни, но вдруг другая решительная рука ухватила Принца за локоть. — Дэвид. Мужчина обернулся к жене, готовый заспорить или хотя бы возразить, но взгляд её красноречивее слов говорил об окончательности её решения. Стараясь не показывать своих истинных, так быстро сменившихся эмоций, Эмма просто опустила руки, глядя на то, как Дэвид покорно передает малыша обратно матери. Она не хотела давать волю своей обиде, ведь и сама никогда не хотела никаких «привилегий героя», спасителя, которому всё дозволено… Но разве «привилегией» героя, а не сестры, было просто подержать его на руках? В палате сидели ещё долго, болтая ни о чём. И внешне они казались самой идеальной семьёй: счастливые родители, новорожденный сын, Рыцарь, держащий за руку Королеву. И всё же некое напряжение осталось, почти осязаемое, в воздухе. И, наверное, именно это напряжение заставило их уйти так скоро, его след оставался на лице Эммы, пока она шла по почти опустевшим коридорам больницы. На улице уже совсем стемнело. Не было видно луны и звёзд, фонари горели редкими спичками, и те далеко от больницы. Аластор оставался здесь, сияющий белизной гривы даже теперь, в темноте. Эмма провела по ней рукой, и чёрные бусины глаз вновь уставились на неё с укоризной, словно старались сказать: «А чего ты ждала? Не думала же ты, что спасённый тобой сын сделает тебя кем-то другим в её глазах? Ты получила свою благодарность, на большее не стоило и рассчитывать». Её плеча коснулась мягкая рука — мысли не дали Эмме услышать её шаги. Реджина знала. Знала, о чём думает теперь её Рыцарь, что его терзает. Но говорить ничего не стала, просто обняла, положила голову ему на грудь, зная, что лишь эти объятия могут принести ему долю облегчения. Они не знали, хотя, возможно, догадывались, что из окна за ними всё ещё наблюдает тот, что во второй раз сегодня стал отцом. Ему хотелось поговорить с дочерью. Хотелось донести до неё, что это решение было принято не им, что, если бы можно было, он ещё сотню раз доверил бы ей жизнь своего малыша… Но здесь он был бессилен. И глядя на них, на две едва заметные в темноте фигуры, сплетенные в столь нежных объятиях, он не понимал, как могла Мэри Маргарет до сих пор считать их злом? Как могла держаться столь отстраненно, не позволить «Чёрному Рыцарю» и на мгновение взять в руки брата? Но так ли важно это теперь? Даже сквозь темноту, даже с неблизкого расстояния Дэвид видел улыбку на лице Эммы. Как может Мэри Маргарет до сих пор считать это чем-то неправильным? Как доверил бы он дочери своё дитя, так теперь без малейших сомнений доверил бы Королеве дочь. Она делает её счастливой. Она была рядом теперь, когда не был рядом даже родной отец. Оседлав белоснежного коня, она протягивает Эмме руку и вновь целует ей губы. И вместе они удаляются верхом в им одним известном направлении… Так не это ли главное?