Однажды и я стану чьим-то счастьем

Порой люди даже слишком много думают о смерти. Представляют себе всевозможные загробные миры, полные бесконечных мук или вечного наслаждения. Передают знание об этих мирах из поколения в поколение, знание о том, чего никто из них не видел прежде, но однажды увидит, хоть уже и не сможет об этом рассказать. Они думают, что мир населяют существа, которые криком своим или одним лишь взглядом огненных глаз могут предвестить неминуемое, или верят, что после смерти родятся вновь, ещё тысячу раз в петле вечной Сансары… Другие не верят ни во что. Говорят, что дальше лишь конец. Что «после» ничего уже не будет: безвременье, беспамятство, неподвижность — именно это пугает, именно это заставляет верить в иное, временно недостижимое и порой прекрасное… Но она не боялась. Каким бы духом она ни стала, в каком бы мире ни очутилась, она предпочла бы эту судьбу тому, что осталось от неё теперь. Ни зрения. Ни слуха. Ни голоса. Ни способности шевельнуться, или просто почувствовать собственное тело. Ей осталась одна только память, одно лишь сознание, рисующее вот уже целую вечность одни и те же картины её прошлого… В воспоминаниях тот мир становился, наверное, ещё ярче. Родной север. Фьорд, в котором по ночам так громко выли ветра. Ещё маленькой девочкой она часто просыпалась посреди ночи, отзываясь на их крики, представляя, что это голос, принадлежавший кому-то бесконечно мудрому — тому, у кого были бы все ответы… А уж вопросов у неё было много. Почему дар, что был раньше чудом, вдруг стал проклятьем, когда родители поняли, что растёт он быстрее юной принцессы и скоро она уже не сможет с ним совладать? Что значил полный ужаса взгляд матери, когда из-за «дара» пострадала её сестра? Как сжимали тогда сестру её руки, как боялась она потерять свою «нормальную» дочь! Тогда детская горечь прошла быстро. Она замкнулась в себе. Носила волшебные перчатки, не снимая их даже во сне и порой даже чувствовала себя совсем нормальной, хотела поиграть с сестрой, но её так и не подпустили к ней до самой смерти родителей. Она не видела Анну долгие годы, когда двери замка вдруг распахнулись, на один день делая Эренделл таким, каким был он в их детстве. Да и сестра не изменилась ни капли. Всё те же огненные косы и веснушки, желание обнять ту, что стала королевой, без капли зависти или притворства. Эльза испугалась. Открытых дверей, уже едва ли спасавших изношенных перчаток, и этой сестринской любви, которую она никогда не чувствовала прежде. Холод, снег, одинокая гора — тогда это казалось раем, местом, где она могла бы превратиться в вольного ледяного духа, в тот самый голос далёкого фьорда… Но она не отпустила. Рискуя всем, она пришла. Растопила снег, возвращая землю к жизни пламенем рыжих волос и любящего сердца. Мир пришёл в их королевство. Давно забытый мир. Некогда скованные холодом холмы зеленели пышущим жаром нагретой на солнце влажной травы. И цветы — кто бы знал, что на жёсткой мёртвой почве когда-то распустится столь яркий убор для девичьих кос! Жарких дней здесь очень мало. Солнце жгло белую кожу королевы, дурманом кружил голову запах свежих цветов, но Анна наслаждалась каждым из этих дней, как последним, гуляла по высокой траве под руку с женихом и уже за милю махала сестре рукой, не зная точно, наблюдает ли она в эту минуту за их счастьем. Но Эльза наблюдала всегда. Откладывала перо, отодвигала книги, расплетала белые волосы и просто смотрела вдаль, день за днём проживая счастье «нормальных» людей через любимую сестру… Как бывает обыкновенно, память оставила одни лишь счастливые моменты… Или может дело не в памяти, а в чьём-то колдовстве — за это поручиться она не могла, но не помнила, как оказалась здесь, ни секунды с того последнего дня, когда Анна махнула ей рукой, идя к холму по уже желтеющим листьям осени… Вот этот день замирает перед внутренним взором, словно его уже настигла, заморозила приближающаяся зима… Анна. Косы цвета осени. Кольцо на её пальце — да, совсем недавно Кристоф сделал предложение, и королевство готовится теперь к роскошному пиру. А дальше… Ничего. Словно весь мир в это мгновение прекратил своё существование, оставив лишь память, точнее вырванные её куски… Звон. Пугающе громкий, но страшнее другое — она слышит его, хотя уже неизвестно сколько лет не слышала ничего… Анна растаяла, растаяла эта осень, что прошла, наверное, десятилетия назад… Она сидит на коленях. На холодном камне. Видит свои руки, хоть успела уже позабыть, что когда-то у неё было тело. Перчаток нет. Нет и сестры, нет уже давно. Ноги несли её вперёд, и страх не позволял насладиться даже этими минутами вернувшейся жизни. Детский страх, давно забытый, страх навредить, хоть вокруг нет ни души, беспомощность, от которой она давно отвыкла. Лес. Под ногами другими, ледяными цветами расцветает лёд, на ветвях оседает иней. Она закрывает глаза, стараясь вновь воскресить в голове спасительный образ сестры, но даже там, в сознании, Анна обращается в ледяную статую с навечно застывшей любящей улыбкой и поднятой над головой рукой, салютующей сестре в последний раз. Когда вернулся этот страх? Тогда она думала, что избавилась от него навсегда — видно зря, видно то было лишь временное забытье… Как когда впервые надев перчатки, она почувствовала себя «нормальной», хоть стать таковой ей было не суждено. Лес оборвался, неестественно-резко превращаясь в дорогу. Из ночной тьмы прямо перед ней вырос город, одинокий и спящий, клочок жизни, пугающий и обнадёживающий. Это не Эренделл. Это мир, непохожий на тот, из которого она родом. Город освещён тусклыми огнями, в темноте казалось, что они парят в воздухе. На главной улице Эльзу окружили дома странной формы, ниже башен родного замка, но точно выше крестьянских хижин… Нет, зря признаки жизни подарили ей надежду. Если где и есть мудрец-волшебник, что поможет ей, то точно не здесь. Все эти годы он был рядом, и не было у него ни седой бороды, ни изумрудного плаща мага — лишь веснушки и две рыжие косы… Она вновь на пустой дороге. Идёт быстро, почти бежит, как загнанный зверёк от незримого охотника. Плащ морозом шелестит у неё за плечами, земля под ногами потрескивает, обращаясь в лёд, белые волосы выбились из косы, покрылись инеем её страха… Но новый звук заставил остановиться. Шелест. Громкий и быстрый, словно змея невероятных размеров скользит за ней по пятам. Лёд под ногами озаряется искаженным желтоватым светом, она оборачивается и вдруг видит преследовавшего её монстра с двумя горящими глазами. Выработанный годами рефлекс не поддался страху — и вот «монстр» остановлен новым потоком магии. Существо недовольно рычит ещё какое-то время, но вскоре это прекращается, и вот она может увидеть внутри него двоих — невысоких мужчин в странной одежде. Кем было это существо? Какое колдовство позволило потерявшим сознание людям подчинить его своей воле? Значит ли это, что и в этом мире есть колдовство? Значит ли, что обитатели его смогут помочь королеве вернуть память и вновь оказаться рядом с сестрой? Возможно. Пока что рано говорить об этом со всей уверенностью, но надежда вновь теплилась в ледяном сердце. Пока что она будет дожидаться рассвета, а до того времени можно ещё раз применить колдовство во имя собственного блага…

***

Уже в который раз она встаёт, подходит к висящей в углу куртке и неизвестно зачем достаёт ключи. Смотрит в изумрудные глаза брелка в виде лебедя, чувствуя на себе недоуменный взгляд сидящего за соседним столиком Джеппетто. И правда, ну не странно ли? В кафе «У Бабушки» она всего-то минут пятнадцать, а уже успела дважды помыть руки в уборной, трижды достать из кармана ключи и неизвестно сколько раз посмотреть на часы… До назначенного времени встречи остаётся меньше минуты. А коль скоро он привык опаздывать, самое время вновь удалиться в уборную и вновь помыть руки, как какой-нибудь ипохондрик, излишне зацикленный на гигиене. Казалось, от тщательного втирания мыла с рук вот-вот слезет кожа. Наскоро смыв его и яростно схватив полотенце, Эмма совершенно случайно зацепила взглядом собственное отражение. Да, так её не трясло уже давно. Глаза расширены, точно у полоумной, руки сжимают смятое полотенце, как спасательный круг, щёки пылают от того, что ещё утром было приятным волнением, теперь же — почти что паникой. Всё ещё влажная рука пригладила волосы, Эмма выпрямила спину и постаралась придать лицу равнодушный вид. Что ж, могло бы быть и хуже. Она уже сотню раз репетировала то, что скажет, а также свой ответ на любую его реакцию. План идеален, но стоило ей только подумать, ЧТО он может сделать или сказать в ответ, душа снова уходила в пятки, заставляя вновь и вновь прокручивать в голове каждый из возможных сценариев. В конце концов, необязательно же говорить об этом сегодня… Можно подождать ещё неделю, две или даже месяц — ведь никто не торопит её, никто не заставляет испытывать судьбу прямо сейчас… Но нет, слишком долго та малодушная часть её управляла её сознанием. В конце концов, любой исход этого разговора будет лучше нынешнего мучительного ожидания. Она вышла из уборной, тут же увидев за собственным столиком того, кого ждала эти тягучие, как жевательная резинка, пятнадцать минут. Дэвид не сразу заметил её, он спокоен, как всегда, выглядит немного уставшим, но счастливым — спасибо отцовству. Обыденным тоном и с лёгкой улыбкой он диктует Руби свой заказ — овсяная каша и чай, один здесь, другой с собой с более лёгкой заваркой для жены. Интересно, будет ли он так же спокоен, когда узнает, почему сегодня впервые дочь стала инициатором их совместного завтрака, хоть предпочитала обычно домашний, вместе с собственной маленькой семьёй? — Эмма, привет, — подмигнул он, кажется, даже не замечая её паники. — Извини, сегодня долго не смогу — нужно будет до работы забросить Мэри Маргарет её чай. — Как она? — хрипло и односложно поинтересовалась Эмма, хоть состояние Мэри Маргарет и волновало её сейчас меньше всего. — Ничего, — пожал плечами Дэвид. — Малец не даёт спать, а я в этом не лучший помощник. — Ты делаешь всё, что можешь, — заметила Свон — всего один глоток какао придал сил. — Да, стараюсь, — согласился Дэвид. — Предлагал ей немного отдохнуть и отдать его вам с Реджиной хоть на пару часов, но сейчас она бы не доверила его никому, а уж вам… Он запнулся, опуская взгляд в стол. Сейчас Дэвид совершенно случайно задел тему, что оставалась для всех них больной с самого дня рождения принца Оливера. Они так и не поговорили об этом, никто просто не решался начать подобный разговор, ведь каждое случайное упоминание о той ситуации сопровождалась неловким молчанием, повисшим между ними и теперь. — Ну так что ты хотела мне сказать? — с натянутой непринужденностью заговорил Дэвид, рассчитывая, наверное, сменить тему на менее болезненную, хоть едва ли она таковой являлась. — Да, это… — протянула Эмма, злясь на собственное промедление и взгляд, стыдливо опустившийся в стол. Стыдиться этого — нет, ни за что! Усилием воли Свон снова подняла глаза, готовая увидеть, как после её слов изменится лицо Дэвида, как он, возможно, захочет побыть один, как разделяться на «до» и «после» столь удивительные для неё отношения отца и дочери… Нужно это сделать. Забыть все речи, продуманные до мелочей фразы, просто сказать это, одним махом сорвать пластырь, если понадобится, вместе с кожей! Лишь сейчас он заметил её волнение. И тревога эта отразилась на его лице, между бровей залегла складка, и ещё непроизнесённые слова уже были между ними, когда вдруг не начавшуюся речь оборвал знакомый вопль ворвавшегося в кафе Лероя: — Нас заморозили! Кафе стихло, и только теперь Эмма вдруг поняла, как громко было здесь до этого момента. Было нечто пугающее в тишине, повисшей в месте, что тихим было разве что поздней ночью. Лерой медленно приблизился к их столу с искаженным не то гневом, не то страхом лицом. Эмма встала, уже не помня почти о том, к чему была так близка минуту назад. Что-то случилось. Что-то плохое, и это чувствовала не она одна, а практически все те, кто находился в кафе в этот ранний час.

***

Такое было трудно не заметить даже издалека. На фоне голубого неба ранней осени и ещё совсем свежей листвы леса вдоль дороги огромный ледяной частокол больше походил на театральную декорацию. Однако стоило подойти ближе, встать всего в шести футах от него, волнами исходящий от стены холод неприятно осел на коже, чуть ли не прожигая её насквозь. — Кто мог это сделать? — Дэвид подошёл ближе, пристально оглядывая частокол, словно по одному его виду мог бы определить его создателя. — Там была женщина, — продолжал Лерой прерванный минутами ранее рассказ. — Заморозила мою машину, мы с Соней крепко приложились и окоченели, — в подтверждение своих слов Лерой с влажным звуком утёр рукавом нос. — Женщина? — обернулась Эмма, усилием отрывая взгляд ото льда. — Как она выглядит? Ты видел её раньше? — А я знаю? — раздраженно ответил Лерой. — Появилась чёрт знает откуда и… — Замолчи! — тихо прикрикнула Эмма, тут же резко переводя взгляд на стену. Возможно, ей лишь показалось. Мало ли как отразит свет чувствительная к нему ледяная гладь… Она видела краем глаза, как вновь насупился Лерой, но ей уже было не до него… Теперь ошибки быть не могло. Она там. Кем бы ни была колдунья, что воздвигла стену, сомнений нет — её отражение только что появилось на нём и испуганно скользнуло обратно, вглубь частокола. Думать дважды Эмма не стала. Она увидела виновницу сегодняшнего хаоса, и теперь интерес победил здравый смысл. Не обращая внимания на предупреждающий крик отца, она ринулась за ней, с удивлением обнаруживая, что то, что они считали стеной — на деле скорее крепость с небольшой сетью лабиринта внутри… Благо лёд легко пропускал дневной свет, что и позволило в конце концов загнать его создательницу в тупик. — Стой, больше ни шагу! — крикнула та, резко выбрасывая вперёд руки. Но воинственная интонация не смогла обмануть бывалого воина. Ведь в голосе и руках он легко почувствовал дрожь, никак не связанную с холодом. — Не бойтесь, я не причиню вам вреда, — тихо, но решительно заговорила Эмма. Женщина подалась вперёд, и холодный свет только теперь озарил её лицо. Доли секунд она вглядывалась в глаза гостьи своего ледяного удела, затем что-то неуловимо изменилось в её собственном взгляде… — Вы, — прошептала она, неосознанно опуская руки. Страх сменился недоверием, она приблизилась на шаг, всё ещё не веря своим глазам. — Белый Рыцарь. Не изменились ни на день.