Однажды и я стану чьим-то счастьем

Впервые она шла в бой, не зная толком, чего ждать от врага, и почти желая, чтобы целью его было — убить. Ведь это было просто. Просто противостоять врагу, желающему смерти, ведь победить его — значит выжить. А уж выживать Эмма научилась давно, в самых нерасполагающих к жизни обстоятельствах. Руку приятно оттягивал меч, хоть мысли были далеко не так легки, как эта ноша. С трудом верилось, что от исхода этого поединка зависит так много: судьба Сторибрука, судьба Реджины и целого королевства Эренделл… Однако, идя в бой, Рыцарь не знает ни насколько мощна магия противницы, ни каким образом убить её — и всё ещё рассчитывает выжить? Как парой суток ранее они отыскали Эльзу, доверившись её ледяному следу, так и теперь было совсем нетрудно отыскать пристанище Снежной Королевы, словно она сама вела её, желая быть найденной. С каждым шагом холод оседал на коже, но Эмма не поддавалась дрожи или желанию растереть обледеневшие участки, словно одно лишь это могло служить знаком её поражения. Лёд, поначалу ограничивающийся дорожкой, теперь распространялся на корни деревьев, показывая близость места назначения. Впрочем, даже не сияй он на деревьях немой подсказкой, совсем нетрудно было догадаться, кому принадлежала заснеженная пещера в нескольких шагах отсюда… Обычно, входя в пещеру, человек оказывается во мраке и прохладе. Здесь же прохлада сменилась настоящим арктическим холодом, мрак же — ледяным светом, отраженным от миллионов крохотных снежинок. Она была здесь. В окружившей Эмму белизне трудно было заметить её силуэт — она была частью этого мира, его центром, его сердцем. Она ждала. По-видимому, уже давно, но никак не дала понять, что заметила её появление. Как начинается обыкновенно битва со злом? Зло нападает. Первым бросается на героя, подписывая тем самым свой смертный приговор. Но что делать герою, если в этот раз зло отходит от прописанного веками сценария? — Ты пришла за тем, чтобы убить меня, Эмма, — заговорила она, хоть ни в позе, ни в голосе не появилось и грамма жизни. — Как и они… — Эмма! Свон вздрогнула, едва не роняя меч. Эльза и сестра. Те, кого только что она оставила в лавке Голда — как могли они её опередить? — Не волнуйся, они тебя не ослушались, — продолжала Ингрид со спокойствием, на которое только способен был человеческий голос. — Терпеливо ждали твоего возвращения… Но были вынуждены оказаться здесь. Она опустила взгляд, словно и впрямь сожалела о том, что тратит понапрасну их время. Однако Эмме было мало дела до выражения её лица или интонации. Их план, и без того хлипкий, рушился теперь на глазах. Если бы кто-то из них и погиб — это должна была быть она, но не Эльза с Анной — не те, в чьей защите она поклялась когда-то королю Эренделла. — Отпусти их, — прошептала Эмма, зная, что уговорами и даже мольбами врага не убедить. Врагу всегда нужна сделка. — Им ничего не грозит, — голос Снежной Королевы изменился - будто потеплел, а во взгляде, скользнувшем по обнаженному мечу, точно пряталась улыбка… — Родным я не причиню вреда. Никогда. Что-то в её голосе и лице всё же заставило Эмму поверить: это не шутка, не ирония, не намёк на нечто такое, что она неспособна пока что понять. «Никогда» было сказано просто и прямо, от всего сердца. Белоснежный подол платья негромко зашуршал, когда Ингрид поднялась с ледяного выступа. Глухие шаги босых ног разносило по пещере эхо. — Сдавайся, — произнесла она почти нежно, протягивая руку. Будь враг кем-то другим, Белый Рыцарь просто отсёк бы руку, дерзнувшую посягнуть на её меч. Но сейчас на кону — безопасность двух только что воссоединившихся сестёр. Однако Эмма знала точно — не это заставило её покорно протянуть оружие Снежной Королеве. Не это, но её взгляд, полный столь странного тепла, что делало его похожим на взгляд другой женщины, хорошо знакомой, но давно забытой… Доверившись этой внезапной и необоснованной теплоте, Свон опустилась на колени, протягивая меч той, кого уже не могла назвать врагом… Тонкие белые пальцы приняли его без колебаний. На мгновение Эмме показалось, что любимый меч вот-вот станет оружием её убийства, но сразу после она едва не засмеялась этой глупой догадке — ведь улыбка на лице Ингрид была отнюдь не торжеством злодея… — Меч принадлежал твоему отцу? — взгляд скользил по блестящему острию, но видел точно не оружие. — Да, — ответила Эмма, понимая вдруг, что вопрос совсем не кажется ей странным и неуместным. — А гравировка? — палец скользнул по изящному силуэту лебедя. — Символ моей матери, — слова вырывались сами, не давая возможности их обдумать. Платье вновь зашелестело, когда Ингрид опустилась напротив, словно и она сдавалась теперь их общему неизвестному врагу. — Расскажи о ней. Зло часто ищет в нас брешь, куда бы проникнуть, чтобы сильнее ужалить. Но Ингрид бреши не искала. Она хотела слышать, желала правдой всем своим существом, о чём так неистово кричали теперь такие знакомые голубые глаза… — Я её не помню, — тихо отвечала Эмма, вверяя «врагу» те немногие, но самые дорогие воспоминания. — Она пекла хлеб. Каждый день. На ночь рассказывала легенды, ни одну из которых я уже не вспомню… — Как она умирала? — Эмма не услышала, скорее угадала произнесённые слова. — Недолго, — только и смогла выдавить она. — Я этого не застала. Ингрид ещё очень долго смотрела ей прямо в глаза. Рука, холодная, но нежная, опустилась на светлые волосы, словно в немом благословении. Другая всё также сжимала меч, держась за его лезвие, отчего на белом платье алым разливались маки крови, которой она не замечала… Она поднялась резко, тут же бросая меч Эмме, но та впервые и не подумала его поднять. Где-то в душе ворочалось странное чувство: не мысль, не сформированная догадка, а просто чувство, которое пока что она не смогла бы объяснить или даже произнести вслух. Однако Белый Рыцарь знал, что впервые не совершит того, за чем явился. Знакомый взгляд голубых глаз защищал Ингрид лучше любых доспехов. — Я знаю, вы желали бы моей смерти, — голос был спокоен, словно речь шла о погоде или любой другой чепухе, о которой здесь и сейчас не помнил уже никто. — Ведь лишь так может быть разрушено заклятье, — взгляд вновь скользнул по двум сёстрам и Белому Рыцарю, хоть ни один из них уже не думал об убийстве. — Но я облегчу вам задачу и не стану чернить этим ваши души... Знакомый звон, что сопроводил появление заклятия, окружил пещеру, и спустя мгновение поблескивающий осколками туман прорвался сквозь её стены, окружая Снежную Королеву полупрозрачным коконом. Эмма вскочила на ноги, чувствуя беду, зная, что вот-вот произойдёт нечто ужасное, непоправимое, нечто, что всё ещё возможно предотвратить… — Ингрид, нет! — выкрикнула она, не зная толком, что заставило её впервые назвать врага по имени или просто постараться уберечь его от очевидного… Ингрид услышала — в этом не было сомнений, на губах появилась искренняя радостная улыбка. — Все трое… — донеслось эхом из-за звенящего купола, когда, окутавшись пронзительным сиянием, все осколки разом вонзились в колдунью… На несколько мгновений в пещере воцарилась столь непривычная тишина. Лишь цепи с негромким звоном упали с рук Эльзы и её сестры. Снежной Королевы здесь не было. И будь враг кем-то другим, можно было бы заподозрить в этом злодейскую уловку… Но здесь и сейчас Эмма впервые знала точно — уловки нет. И Ингрид нет. Только вдруг начавшаяся мягкая метель занесла в пещеру несколько хрустальных снежинок…

***

Как странно было ступить на эту землю… Той, что привыкла к роскоши. Обладательнице богатства и магического дара, что заставил её уступить трон третьей по старшинству сестре… Но она прибыла сюда за другим. Давно, слишком давно от сестры не было вестей. За годы их разлуки от неё пришло всего несколько писем, и в каждом она говорила, как безмерно счастлива рядом с любимым… Но как можно было обрести счастье здесь, в настоящем аду на земле, где едва ли хоть один из пяти детей будет обут? «В нашей деревушке церковь всего одна, — писала Альда в своём первом послании — его и каждое из последующих Ингрид хранила, как самые ценные сокровища. «Нас обручили в вечер нашего приезда. Священник — очень добрый человек, он сказал мне, что я похожа на ангела! Наш дом маленький и неказистый, но это лишь пока — когда вечером мы разводим огонь, он становится очень милым. Чем-то напоминает дом, не хватает только тебя, Хельги и Герды. Надеюсь, однажды вы нас навестите. Если да, то найти нас не составит труда: добрый священник указал нам домик прямо возле церквушки…» Ингрид улыбнулась, вновь скользя взглядом по строкам, что выучила уже наизусть. Вот ещё письмо: она ждала ребёнка. И ещё одно: Агнар ушёл на войну. А в этом она рассказывает, что подарила единственному дитя на четвёртый день рождения… И всё. С этого письма прошёл целый год. Целый год с её последнего «С любовью, Альда». Невыносимое ощущение неопределенности, заставившее Ингрид уехать, самой практически сбежать из дворца, ссылаясь на плохое самочувствие и нужду в свежем воздухе. Вот она. Совсем крохотная хижина у стен церкви, уединенная, как писала сестра. Уединенная — да, та самая — определенно, но… Точно не жилая. «А что ты ждала увидеть? Согретый каминами замок?» — пронеслось в голове, успокаивая сознание, но сердце успокоиться не желало — оно чувствовало беду, хоть пока что следов её не было. Стук в дверь. Кажется, где-то внутри из одного угла в другой шмыгнула крыса, но никаких признаков человеческих шагов или разговоров — полная, пугающая тишина. Там никого нет, хоть Альда и заверяла её в письмах, что проводит дома каждый день, готовя и воспитывая дитя… Может быть, отлучилась на рынок? Хотя едва ли в это время дня, почти в ночи, рынок ждал посетителей. Дверь открылась с таким протяжным скрипом, словно успела отвыкнуть от этого действия. Всё, как она описывала. Небольшой камин справа от входа, напротив — обеденный стол. В углу стоит кровать, в которой едва могли поместиться двое, но за отсутствием места для второй кровати, ютилось всё семейство. Скромный дом, обставленный с легко узнаваемым изяществом. И Ингрид улыбнулась бы этой мысли, если бы не чувствовала первозданного ужаса при виде толстого слоя пыли, покрывавшего каждый дюйм этой комнаты. Сомнений не оставалось. В этом доме никто не жил, притом уже много месяцев… — Вы кто? — поинтересовался из-за спины чей-то хриплый голос. Седой старик в длинной рясе шагнул навстречу гостье, но лицо его не выражало злобы. — Моё имя Ингрид, — ответила та, с надеждой глядя в доброе лицо старика — вдруг именно он развеет её страхи добрыми вестями. — Ингрид, — старик вскинул брови, словно это имя и впрямь о чём-то ему сказало. — Так это вы… Её сестра? — Да, — с жаром ответила она, чувствуя, как в новой надежде затрепетало сердце. — Да, сестра Альды. Я думала, она живёт здесь… Старик молчал несколько мгновений, проницательно глядя прямо ей в глаза. Искал в них ложь? Вряд ли — ведь врать ей незачем. — Вы не знали, — старческий голос треснул. — Ну разумеется, кто вам сообщит… — О чём не знала? — почти выкрикнула Ингрид, кляня старика за промедление. — Они покинули остров? — Они мертвы. Тело среагировало прежде, чем смысл слов дошёл до сознания. Она ухватилась рукой за край стола, оставляя отпечаток на пыли, почти неспособная стоять на ногах. Нет! Старик ошибся. Просто перепутал — умерла не её сестра, а кто-то другой, кто-то старше и несчастнее, чем она… — Мне жаль, — продолжал он. — Я хорошо знал её и Агнара — обручил их пять лет назад. Такие молодые, такие влюбленные… Никогда не забуду лицо вашей сестры — в жизни не видел такой красавицы, — старик улыбнулся, словно красота Альды при жизни могла теперь что-то изменить. — Как?.. — Он ушёл на войну. Искусный воин, он всегда возвращался невредимым… Не в этот раз, — он выдохнул, и спокойное морщинистое лицо словно постарело ещё на десяток лет. — Всем ясно было, что она этого не переживёт. Я пытался ей помочь. Проводил свободные часы с ней и её милым дитя, но не прошло и месяца, как она слегла — чума, чахотка — лекарей здесь нет, потому никто так и не смог определить болезнь и уж тем более — её вылечить. Только теперь, последней деталью страшной головоломки, на глаза Ингрид попалось кровавое пятно на подушке с левой стороны. Отрицание не продлилось долго. Больше доказательств было не нужно. Альда мертва. Ингрид не могла плакать. Не смогла бы, даже если бы захотела. Пока что это было не горе — скорее ужас. Она умирала здесь. Одна. Потеряв мужа, готовясь оставить дитя на произвол судьбы. Возможно, она сутками лежала в лихорадке на этой самой кровати, не чувствуя уже разницу между днём и ночью, постепенно теряя связь с этим миром в то время, как её сёстры, возможно, веселились на балах, лишь изредка с тоской вспоминая о «красавице в голубом». — А девочка? — собственный голос прозвучал ещё более хрипло, чем голос старика. — С дядей, — ответил тот. — Он прибыл к ним за несколько дней до её смерти. — Где они сейчас? — ужас сменялся таким незнакомым ей ледяным гневом. Почему с ним? Почему, потеряв сестру, она теряет теперь и племянницу, что, по словам Альды, была так на неё похожа?! — Я хочу её увидеть. — Они покинули остров, — произнёс старик. — Аргайл хороший человек. Не волнуйтесь, он о ней позаботится. — Я помню историю этого Аргайла, — яд звучал в её словах. — У него ни титула, ни наследства. Я принцесса Эренделла, со мной девочка бы ни в чём не нуждалась! — Боюсь, я ничем не могу вам помочь, даже если бы хотел, — спокойно отвечал старик. — Но ведь вы знаете! Вам наверняка известно, куда они направились! Скажите — всё, что прошу, скажите мне! — Я связан клятвой, — он качнул головой, опускаясь на покрытый слоем пыли стул. — Но, думаю, слабым утешением станет для вас… это, — он достал из складок рясы небольшой кисет. — Её скромное наследство. Она велела сберечь его… Думаю, вы справитесь с этой задачей. Старик не сказал ничего больше — не попрощался, не оглянулся — просто вышел из заброшенной хижины прямо в ночь. Она не стала его останавливать. Спокойствие старика, его искреннее сострадание заставили поверить, что клятвы он не нарушит и под угрозой смерти. Ей оставался лишь кисет — лёгкий на удивление, отчего поначалу показался Ингрид пустым… Пока на столешницу не упало с приглушенным пылью звоном тонкое серебряное кольцо с драгоценным камнем любимого цвета "красавицы в голубом".

***

«Все трое…» Слова, последние слова ни то врага, ни то друга отдавались в голове потусторонним эхо. Она победила. Победила? Такое странное слово для всего произошедшего. Что значили эти печальные взгляды, это совершенно особенное «Эмма», её внезапное поражение, когда, казалось бы, она уже победила… Неужели и правда она искала в них замену своим сёстрам? Но, если да, то почему не сказала, почему была так убеждена, что они не примут её; и неужели наслала заклятье для того лишь, чтобы перед смертью увидеть их, «Всех троих»? Эмма знала, к кому идти за ответами. Не даст их он — не даст никто, хоть, возможно, за его правду и придётся платить дороже, чем за чужую ложь и собственные догадки. Но в этот раз оно того стоило, Эмма точно знала это, чувствовала нутром — ощущение, к которому практически привыкла. Тонкая трель колокольчика. Он вновь полирует некий медальон, упорно не замечая посетительницу ровно до того момента, пока тот не засиял благородным металлом. — Чем обязан, мисс Свон? — Как будто вам не известно, — хмыкнула та, терпеливо следя за тем, как антиквар относит медальон на место. — Итак, она мертва, — заговорил он, никак не реагируя на замечание гостьи. — Сама разрушила заклятье, в создании которого, каюсь, и я играл далеко не последнюю роль… — Вы помогали ей? — Эмма была удивлена, но ярости не испытывала — от того, наверное, с каким спокойствием было сделано это признание. — Но вам-то какой от него был прок? — То, чем она мне отплатила. Помнится, я обещал вам помочь с выбором кольца… — пожалуй, последний аргумент, который ожидала услышать Эмма. — А Румпельштильцхен всегда держит обещания. — Не понимаю… — Скоро поймёте. Вновь, словно подготовившись заранее к её приходу, он жестом фокусника вынул из-под прилавка кисет. Маленький и лёгкий и, казалось, пустой. Но тут же с лёгким звоном из складок его выпало обещанное кольцо — сделанное из благородно потускневшего серебра, но со всё таким же ярким сапфиром в центре. Эмма взяла кольцо в руки с трепетом, которого не испытываешь обычно к чужой вещи. Странно… Обычно при прикосновении метал обжигает холодом, этот же оставался на удивление тёплым. Внутри на ободе бежала тонкая, почти стёршаяся от времени надпись, сделанная рунами бывшего ей когда-то почти что родным языком Севера. — Альда, — прочитала она, с удивлением обнаруживая, что всё ещё помнит эти символы, несмотря на годы, проведенные вдалеке от дома. — Кто она? — Так вы не знаете… Что ж, неудивительно, — негромко продолжил Голд. — Расскажу вам одну историю. Много лет назад в Эренделле жили четыре принцессы — четыре прелестные неразлучные сестры. Одна из них была проклята: могла управлять льдами, хоть сила эта много лет не подчинялась ей и принесла семье принцессы одно большое горе… — Ингрид, — кивнула Эмма — пусть эта история была ей неизвестна, она была уверена, что знала по крайней мере одну её героиню. — О них я уже слышала. Вы сами сказали мне, что она пыталась заменить нами погибших сестёр… — Попрошу заметить, теория о сёстрах принадлежала вам, — улыбнулся Голд. — Но с чего вы взяли, что она пыталась найти себе новых сестёр? Все они мертвы, ей это было известно не хуже, чем мне и вам. Она искала не сестёр… Племянниц. — Анну и Эльзу, — вновь кивнула Эмма, уже почти теряя терпение. — Знаю, их мать Герда была одной из её сестёр. Но в таком случае, зачем ей понадобилась я? — Скоро узнаете, — таинственно продолжил Тёмный. — Итак, моя сказка… Одна из сестёр, Альда, — он указал на кольцо, — влюбилась в рыцаря. Храброго героя, почитаемого при дворе, но, по стечению обстоятельств, нищего, как церковная крыса. Им не оставалось другого выбора, кроме как бежать. Туда, где говорят на их языке, но очень далеко от дома… На Северные острова, — сердце Эммы ухнуло вниз — одно звучание этих слов родило почти безумную догадку. — Там они жили бедно, но счастливо, хоть и недолго. Скоро у них родилось дитя, в котором оба души не чаяли. Но долг заставил мужа Альды уйти на очередную войну с ограми и погибнуть в бою. Вдова его не прожила долго. Умерла от чумы спустя месяц, — карие глаза лукаво сверкнули, видя в зелёных напротив догадку, постепенно превращающуюся в уверенность. — Видите ли, Герде, младшей сестре, в детстве трудно было произносить имя своей сестры. Альда — данное сёстрами нежное сокращение от, уверен, знакомого вам имени… Алфгеда. Эмма не могла говорить. Слёзы застыли в глазах, и у неё уже не было ни сил, ни желания их сдерживать. Она могла вытерпеть многое, не проронив ни одной. И боль, и утрату друзей, и долгую разлуку… Но только не это. Только не воспоминания о матери. Только не новую, открывшуюся ей только что правду о ней, только не осознание, что прямо сейчас она держит в руке единственный её посмертный подарок, доказательство того, что некогда мама и правда жила и дышала, любила мужа и дочь, и отказалась ради их счастья от того, о чём мечтает почти что любой… Первым желанием было просто навечно оставить кольцо при себе. Возможно, повесить на цепочку и носить как кулон, чтобы оно всегда было как можно ближе к сердцу. Однако другая мысль казалась почти до боли приятной… Подарить его. Отдать ей на вечное хранение, зная, что она скорее умрёт, чем потеряет этот священный подарок. Сделать его символом нового начала — начала, скрепленного любовью матери — ведь что, как не её любовь, защитит счастье Рыцаря и Королевы? — Чем мне вам заплатить? — тихо спросила Эмма, понимая вдруг, что какую бы цену ни назвал Голд, она заплатит, не думая. — За двухдневное хранение — вовек не расплатитесь, — усмехнулся тот, после кратких мгновений молчаливого созерцания вновь обретая черты и голос Тёмного мага. — Но за кольцо благодарить вам не меня, — на секунду его взгляд вновь обрёл почти сентиментальное выражение. — То, первое заклятие, что отняло у Королевы память о вас, нужно было, чтобы я обрёл сына. Сейчас я знаю, что с Бэем всё хорошо, и совсем скоро обрету собственное «долго и счастливо»… Чего желаю и вам. Правда желаю. Всем своим тёмным сердцем…