Однажды и я стану чьим-то счастьем

«Герои и Злодеи» Айзек Хеллер (отрывок) Новая земля, на которую прежде он никогда не ступал, — новые возможности для новых славных подвигов — они всегда будоражили кровь молодого Рыцаря. Зачарованный лес… Королевство, о котором он так много слышал. Говорят, то, что в других краях считается чудом или ересью, здесь — обычное дело. Магия здесь повсюду, как и её рабы — колдуны и колдуньи… Каким предстанет перед Рыцарем этот мир? Как примет его, и примет ли? Пока что его окружал лишь густой лес, но даже здесь магия была почти что зрима: оседала на пушистых ветвях, проносилась меж стволами серебристым единорогом. Рыцарь хотел последовать за ним, но как бы быстр ни был его конь, ему не угнаться за чудным созданием, что привыкло к воле. Здесь его никто не ждал. Никто не посылал за ним, как посылают обычно за более опытными, более известными воинами. Что ж, ничего удивительного, ведь известность приходит с опытом, а опыт — с годами… Да и не о том стоит думать сейчас, когда живот крутит от голода, а в мешке с припасами лежит лишь одна засохшая корка хлеба. А меж кронами деревьев всё яснее проступало небо, что значило лишь одно — лес наконец-то редеет, Рыцарь не заплутал, не сбился с пути, хоть уже начал тревожиться. Всего пара минут, и всадник застыл на вершине небольшого холма, с которого открывался сентиментально-прекрасный вид на крохотную, почти кукольную деревеньку. Что ж, каким бы чудным ни был этот край, люди здесь ничем не отличаются от народа Северных Островов — пусть почва их плодороднее, а солнце светлее и жарче, они, наверное, любят точно так же, так же умирают и ютятся в таких же приземистых, но тёплых домах… Наслаждаясь хрустом свежей травы под размеренными шагами коня, Рыцарь направил его в сторону деревушки. В душе шевельнулось лёгкое сожаление от того, что совсем скоро придётся продолжить свой путь — в этом маленьком земном раю он хотел бы задержаться на целую вечность! И желание это лишь возросло от того, насколько радушно встретили его здесь, в отличие от сотен других мест, в которых ему довелось побывать. — Дивный конь, леди! — воскликнул парнишка, всего несколькими годами младше её. — А у вас дивный братец, — ответил Рыцарь, улыбаясь светловолосому малышу. — Дивный — это не то слово, — юноша пригладил светлые кудри брата. — Вот только его легче скормить волкам, чем прокормить. Позвольте, я пригляжу за вашим конём! — Платить мне почти что нечем, — вздохнул Рыцарь, вытряхивая на ладонь несколько медяков. — Держи что есть, только сильно его не откармливай и следи, чтобы… — Мы отплатили вам свой долг, убирайтесь! — вдруг чрезвычайно громко донеслось из таверны — самого сердца деревни, которая вся словно содрогнулась от крика, что нарушил обычно столь приятный райский покой. — Что вы-что вы, — приторно откликнулся одетый совсем не по-крестьянски мужчина. — Боюсь, вы уплатили лишь часть… — Двадцать серебряников и восемь медяков, можете пересчитать! — брызжа от ярости слюной, кричал, очевидно, владелец таверны — рыжеватый приземистый человек в годах. — Что там происходит? — наклонившись к уху юноши, негромко спросила Эмма, по выражению его лица сразу догадываясь, что тот не находит в представшей перед ними сцене ничего удивительного. — Местный шериф, — со вздохом ответил он. — И бедный Джон. Очень жаль — мне всегда нравилось это местечко… — Что ж, я пересчитаю, извольте, — всё так же слащаво тянул шериф. — Да, я не вижу… Больше половины. Здесь всего шесть серебряных монет — вот незадача! — Конечно, шесть! — лицо Джона стремительно принимало багрово-синеватый оттенок. — Коль скоро ваши бастарды всё разобрали! — И долг ваш от этого возрос, — вкрадчиво заметил шериф, седлая вороного коня. — Так что платите оставшееся, или отправляйтесь гнить в тюрьме за свой долг… За дочурку можешь не переживать — непременно пристрою её в самом приличном борделе… — Оставьте их. Лишь произнеся эти слова, Рыцарь осознал, кем именно они были сказаны. Взгляды Джона, шерифа, его охраны, юноши-конюха и ещё нескольких зевах в мгновение ока переместились на неё, почти вдавливая в землю. Прежде она никогда не нападала первой. Прежде ей не приходилось переживать эти минуты перед боем — время, когда всё ещё можно исправить, когда всё ещё можно повернуть назад. — А ты, должно быть, прямиков оттуда, — процедил шериф, оглядывая скорее с презрением, а не с изумлением её с ног до головы. Рыцарь спокойно выдержал взгляд и оскорбление. — Ты кто такая? — Это неважно. — Неважно, но весьма любопытно, — потянув за поводья, шериф заставил коня развернуться, направляясь к странной девушке в мужской одежде. — При тебе меч… — Да, и я пущу его в ход, — неосознанно передразнивая его интонацию, ответила та. — Это что, угроза? — хохотнул мужчина под улюлюканье своих людей. — Можете считать предсказанием, — Эмма приблизилась на шаг, обнажая меч. — Ведь я знаю, что просто так вы не уйдёте, поэтому приступим сразу к бою. — Томас, разберись с ней, — устало крикнул шериф, сопровождая приказ взмахом руки. — Думал потратить деньги бедняги-Джона на приезжих актёров, но вы, видно, и без того обеспечите мне неплохое развлечение. Но Рыцарь уже не слышал его слов. Нельзя поддаться гневу или страху — об этом чаще, чем о чём-либо другом предупреждал её Аргайл, ведь в гневе она сама накинется грудью на вражеский клинок, а в страхе — не сможет защитить себя от его ударов. На ней нет доспехов. На противнике — лишь пласт, прикрывающий грудь и живот, но оставляющий ещё много уязвимых, но не менее важных точек… С этого и нужно начать. Несколько мгновений они стоят, почти не двигаясь. Рыцарь чувствует, как почти лениво скользнул по ней взгляд Томаса, и, словно лишь формальности ради, он задел своим мечом меч напротив, тут же вздрагивая и отскакивая назад от быстроты и ярости ударов, что один за другим обрушиваются на него рукой молодой женщины в мужской одежде. Вот она — ярость. То, о чём её не раз предупреждали. В стремлении угодить меж стальных пластов она сама плечом напоролась вскользь о лезвие меча противника; к счастью возбуждение позволяет не чувствовать боли. Однако ощущение тёплой, растекающейся по льну крови порождает второй порок сражения: страх. И именно он заставляет Рыцаря сделать несколько шагов назад, давая противнику неплохую фору. Улыбка скривила его лицо — он не сомневался в своей победе, а теперь до неё рукой подать. Очередным замахом Томас скрестил с ней мечи, без труда подавляя сопротивление и почти заставляя Рыцаря опуститься на колени, но она продолжала изо всех сил сдерживать напор вражеского меча, хоть руки уже дрожали от напряжения. Однажды она уже побывала в подобной ситуации. Ещё во время своего обучения, когда ей было сказано сразиться с юношей, старше, опытнее и намного сильнее её. Она проиграла. Проиграла быстро — бой не продлился и пяти минут. И именно тогда Аргайл дал ей совет, который до этого мгновения не имел для неё смысла. «Ты пытаешься драться, как мужчина, Эмма, — сказал он тогда. — Но ты не мужчина. Ты гибче. Ты легче. Ты быстрее и, видит Бог, Он не обделил тебя блестящим умом воина. Используй свой Дар вместо того, чтобы желать чужого…» Возможно, пришло наконец время воспользоваться этим наставлением, коль скоро иного выхода может не быть. Она ослабила сопротивление, опускаясь на одно колено и прогибаясь в спине настолько, насколько это представлялось возможным. Усмешка вместе с торжеством сверкнула в глазах Томаса, и он усилил давление, рассчитывая на то, что она вот-вот сдастся… Однако этого не произошло. Лёгким толчком гарды — единственным, на что оставалась сила, Рыцарь на мгновение отвёл от себя лезвие, и тут же нырнул в кувырок, чувствуя отдалённую боль в ране на плече. Меч Томаса по инерции вонзился в землю, и, хоть уже через секунду вновь был готов к атаке, девушка опередила его молниеносным ударом клинка по ноге и навершия — по лицу, после чего почти театральным прицельным пинком отправила его на лопатки, нацеливая меч в грудь. Правая рука дрогнула в попытке защититься собственным оружием, однако Рыцарь предугадал это действие, тут же надавливая на запястье кончиком сапога. — Бросай, — спокойно приказала она, коря себя за тщеславие от громких аплодисментов и всё же упиваясь своим триумфом. Мужчина крепко сжал челюсти; его тяжёлое дыхание больше напоминало свист из-за крови, бегущей из носа струёй. — Бросай, — повторила Эмма чуть громче, касаясь наконечником уязвимой точки между его ключиц. — Лучше прикончи его, Рыцарь, — с презрением выплюнул шериф, но Эмма не могла не улыбнуться — хотя бы мысленно — от того, что по крайней мере большая часть этого презрения была направлена не на неё. — Мне не нужен воин, проигравший девчонке. Однако Рыцарь не слышал его слов. Уж это решение точно принадлежит не алчному шерифу — она ждала ответа того, чья жизнь стояла теперь на кону… И прочитала безошибочно в его взгляде желание эту жизнь сохранить. Спрятав меч обратно в ножны, она подала руку противнику — тот принял помощь, не колеблясь. И теперь куда слаще осознания победы было видеть его взгляд — взгляд, полный уважения, глаза, видевшие не девушку в мужской одежде, но воина, равного себе. — Спасибо, — произнёс он, поднимая собственный меч с земли. — Спасибо за ваше милосердие. — Я думала, милосердием у вас считается быстрая смерть и избавление от бесчестия. — Напротив, — улыбнулся Томас, смиренно склоняя голову. — Для меня было честью сразиться с вами, леди. Томас Лоттинг. Если когда-нибудь вам понадобиться ночлег или провизия, вы можете рассчитывать на мою помощь. Эмма ждала подвоха. С подозрением смотрела в глаза недавнего врага, но ничто не могло выдать в нём подлеца, который вместо дружбы предложит верную смерть. В конце концов, в этом краю она никого не знает — так стоит ли отказываться от помощи, когда её предлагают с такой искренностью? — Благодарю вас, — наконец произнесла она, отвечая на рукопожатие. — А вы, — она обернулась к шерифу, — надеюсь, выполните свой долг и оставите этих добрых людей. Шериф долго сверлил её острым взглядом чёрных глаз, однако возразить не имел права — коль скоро его воин был побеждён. К ногам раскрасневшегося теперь от восторга Джона упал мешочек серебра, и спустя мгновение шериф вместе со стражей скрылся в густом лесу… Аплодисменты разразились с новой силой, когда последний скакун исчез из поля их зрения. Эмма чувствовала, как её обнимают, так крепко, что рана напоминает о себе тупой болью и новой струйкой крови на льняной рубахе. — Отец, отпусти, не видишь — ей больно! — хрупкая белая рука отстранила от Рыцаря Джона, рассыпавшегося сначала в благодарностях, а затем — в извинениях. — Пойдёмте, я вам помогу. Схватив одной рукой Эмму, а другой — отца, девушка с удивительной решительностью пробилась сквозь толпу к двери таверны, с которой тут же был сорван приказ об аресте её владельца. Мгновение спустя дверь захлопнулась, оставляя снаружи толкотню и ликующие крики, и Эмма впервые поняла, что благодарна за эту тишину. — Отец, дай нашему герою поесть и налей чего-нибудь крепкого, — деловито распорядилась девушка, усаживая Рыцаря за стол и доставая из-за прилавка кусок чистой ткани. — Как вас зовут? — спросила Эмма, рукой стараясь зажать неприятно пульсирующую рану на плече. — Анна-Мария, — ответила девушка, весело сверкая искорками в огненных волосах. — Итак, это вам, — она опустила на стол перед Рыцарем ломоть хлеба, кусок мяса и стакан с элем. — А это мне. Не успела Эмма удивиться тому, что столь юное создание станет пить виски, золотистый напиток был вылит прямо на рану, почти заставляя её зашипеть от боли. — Лучше делать это неожиданно, — извиняющимся тоном объяснила Анна-Мария, собирая кончиком собственного платья капли виски, смешанного с кровью. — Так вы даже не успели ничего понять. Она ещё долго говорила ни о чём, без вопросов, без какой-либо неловкости, пока руки на удивление ловко обернули рану тканью, а затем зашили прореху на рубахе. Эмме оставалось лишь наслаждаться плодами гостеприимства в виде еды и эля и слушать почти с благодарностью её слова: мелодичный голос девушки всяко приятнее неуютной тишине. День быстро переходил в вечер, и когда, прервав на мгновение речь дочери, Джон предложил своему спасителю остаться с ними на ночь, Эмма почувствовала, что не может отказать хотя бы потому лишь, что предложение это было сделано отнюдь не из вежливости, но из искреннего желания ответить добром на добро. Таверну было решено открыть лишь на следующее утро, потому без лишних раздумий Анна-Мария решила показать молчаливому гостю окрестности. Видимо, рассказав уже всё, что могла вспомнить, девушка принялась сыпать вопросами, задавая их быстрее, чем Рыцарь мог на них отвечать. Понемногу Эмма рассказала ей про детство, про родителей, про годы, проведённые с дядей и про свои пока что немногочисленные подвиги. Обо всём она говорила кратко и едва ли красочно, однако до того болтливая спутница теперь ловила с восторгом каждое слово, расспрашивая про каждый бой с таким благоговением, словно видела перед собой злодеев и огров, готовясь сразиться с ними по указке Рыцаря. — А на Северных островах и впрямь так холодно, как говорят? — Пожалуй, — ответила Эмма. — Даже в летний вечер в таком платье ты бы не смогла пройти и десяти шагов. — А цветы там растут? — Какие-то растут. — Тогда, наверняка, там даже розы синие от холода! Эмма засмеялась этой умилительно-детской логике, однако сама Анна-Мария не нашла ничего забавного в своём предположении. — Гляди-ка, воскресные танцы! — воскликнула девушка через несколько шагов тишины, указывая на яркую площадь, с которой даже здесь слышна была очень складная для крестьянских менестрелей музыка. Сопротивляться было бесполезно — да Эмме уже и не хотелось, ведь до ушей донеслась одна из любимых мелодий. Те, кто заметил её появление, встретили новой волной аплодисментов — ничего удивительного, что новость о её подвиге так быстро разнеслась по крохотной деревушке. А людей здесь было много — откуда только взялись! Кто-то плясал под дудочку и скрипку, кто-то наблюдал за пляской с кружкой эля, а некоторые особо проворные успевали приторговывать своим добром у весёлого и потому на редкость щедрого народа… — Спой, Анна-Мария! — донёсся сначала один голос, а затем остальные подхватили дружным одобрительным рёвом. Мгновение — и пара рук уже подхватывает хрупкую девушку, усаживая на помост, однако саму её это ничуть не смутило, как и нежданная просьба собравшихся. Лишь спустя минуту голоса публики сошли на нет — кажется, все они задержали дыхание, чтобы только лучше слышать её пение… В весенний вечер знойный, После странствия в морях, Я услышал неспокойный Голос девушки в цепях. Была прекрасна и юна, И плач её гласил: «Я знаю, любит он меня, И от того мне мил» Эмма слушала, как и остальные, с искренним наслаждением. Она слышала голоса выше и мелодичнее, слышала песни тех, кто обучался этому мастерству годами, но что-то в пении Анны-Марии приносило душе ещё большую отраду: то, что пела она с улыбкой, то, как смотрела в глаза своей публики, а может, сам этот вечер или выпитый эль… Она красива. Да, определённо красива. Длинные волосы, живые глаза, изящная фигура, на которой так изысканно смотрится даже этот простенький наряд… В конце концов, то, как она говорила со своим Спасителем, то восхищение, с которым смотрела на него и то, как отчаянно краснели лицо и шея, когда теперь, во время пения, она ловила на себе взгляд Рыцаря… Всё это должно что-то значить, верно? Может быть, любовь — чувство, о котором Эмма так долго мечтала — не чувство вовсе, но выбор. И если она выберет любить прелестную дочь владельца таверны… Так оно и будет? «Из вереска основа — Венца прекрасней нет! Из лилий, роз садовых Сплету ему букет. И подарю своей любви, Когда вернётся он. Люблю его я потому, Что он в меня влюблён…»

***

Наши дни. Генри долго лежал, тупо вглядываясь в потолок и вслушиваясь в мерное постукивание капель, падающих сверху и разбивающихся о каменный пол с печальным звоном. Спросонья мысли казались тягучими и мучительно-медленными. Он не раз испытывал это ощущение: когда, проснувшись в чужом доме, долго не мог вспомнить, как и почему здесь оказался. Теперь оставалось лишь ждать, когда реальность сама вспыхнет в его сознании… Однако на сей раз этого не происходило. Он не помнил, как здесь оказался. Не мог найти объяснения тому, как, уснув в своей кровати в доме Прекрасных, пришёл в себя в сыром подземелье, в которое едва проникал холодный солнечный свет сквозь зарешеченное окно… Генри вскочил — сонливость как рукой сняло. Крохотное помещение вокруг него было почти пустым — исключение составлял лишь дощатый настил, выполнявший в эту ночь роль его постели. — А ты неплохо спишь для смертника, — донёсся из-за двери низкий угрюмый голос. — Что это за место? — спросил Генри, как за последнюю соломинку хватаясь за голос, обладатель которого, кажется, совсем не желал ему зла. Мужчина засмеялся, тихо и совсем невесело. — Ты и впрямь не в себе, парень, — заключил он, позвякивая связкой ключей на своём поясе. — Ты в темнице. Герцог говорил, что лично придёт к тебе перед казнью. — Казнью? — единственная причина, по которой он способен был говорить — неверие в происходящее, которое сейчас казалось попросту безумием. — Назначена сегодня на девять утра, — по голосу ясно было, что стражник совсем не хочет продолжать разговор с полоумным «смертником». — Остался всего час… — Хватит донимать нашего юного пленника разговорами, Роджер, — в отличие от первого, этот голос точно не сулил добра. — Он не в курсе происходящего, как вы и предполагали, сир, — ответил стражник под скрип ключей в замке. — Что ж, в таком случае, пора бы его просветить, не думаешь? — герцог шагнул в камеру, и Генри впервые увидел его лицо: бледное, с заискивающими, слегка прищуренными чёрными глазами. — Оставь нас, Роджер, твоя помощь здесь не требуется. Роджер не стал возражать — кажется, он был лишь рад избавиться от компании господина и пленника. Генри всё ещё слышал в отдалении его тяжёлые шаги, но теперь даже не перспектива остаться наедине с герцогом пугала его, но то, что он может услышать. — Кто вы такой? — заговорил юноша, уже не надеясь получить объяснение своему внезапному перемещению в этот неизвестный мир. — И где я? — Ты в Зачарованном Лесу, Генри, — ответил тот. — В некотором роде. — В некотором роде? Как это понимать? — Видишь ли, это не совсем тот мир, о которых было написано в твоей книге сказок… — Книга сказок? Откуда вам про неё известно? — О, мне ли не знать о своём же шедевре, — улыбка скривила его лицо. — Айзек Хеллер, тебе возможно известный как Сказочник. — Так это вы? — Генри подошёл ближе, чувствуя мимолётное облегчение от того лишь, что не сошёл с ума. — Вас искали ведьмы и Румпельштильцхен? — Да, и нашли… Не без помощи твоих матерей, разумеется. — Где они? — выкрикнул Генри, подступая ещё на шаг и сжимая руки в кулаки, словно и впрямь способен был напасть. — Живы, можешь не беспокоиться, — уверил его Айзек, но лукавство в его глазах дало юноше понять, что Сказочник скрывает обстоятельства куда более важные, чем жизнь или смерть. — Они меня найдут. И вытащат отсюда — уж ты-то должен это знать! — Найдут? — Айзек залился притворным хохотом. — Друг мой, для них ты никто. Они даже не знают о твоём существовании! — Значит нужен поцелуй, — не сдавался Генри. — Поцелуй истинной любви разбудит их. — Возможно, — Хеллер примирительно вскинул руки. — Но только кто подаст им такую идею, если ты да я — единственные в этом мире, кто знает правду? Я пытался вычеркнуть тебя из этой сказки, стереть твою память — увы, не мог, перо неспособно убивать. Однако это уже неважно, через несколько минут ты взойдёшь на эшафот… Стража! Они приблизились к темнице размеренно и синхронно, тут же подхватывая Генри под руки. — Нет! — выкрикнул он, вдруг осознавая весь ужас этой перспективы — быть казнённым, прямо сейчас, уже через несколько минут. — Стойте, я ни в чём не виноват! — Тихо, парень, — пробасил тот, что сдерживал его левую руку. — Изъясняться будешь перед топором, нам совсем не улыбается слушать твоё нытьё. Оглушенный спокойствием стражника, Генри замер, шагая под толчки своих палачей вверх по ступеням, а затем — на улицу, на прохладный утренний воздух. Чудный весенний рассвет, заставляющий на мгновение поверить, что всё происходящее — нечто несуществующее, ненастоящее… Однако вера эта не прожила долго. Лишь до того момента, как в нескольких метрах от себя Генри увидел деревянную плаху и стоящего напротив человека в чёрном с топором наперевес. — Тащим тебя минут пять, а уже устали, — вновь заговорил низкий голос, который и впрямь мог бы успокоить пленника, имей он время подготовиться к неизбежному или хотя бы осознать свою вину. — Да брось, нам что тебя и на плаху самим уложить? Может ещё колыбельную спеть? Генри замер, вдруг осознавая, как комично, должно быть, выглядит в глазах тех, кто уже не раз видел смерти, принимаемые куда более достойно. Они не отпустят. Какое им дело до очередного смертника — возможно, единственное, о чём думают сейчас эти люди — так это о завтраке или предстоящем турнире, в котором хотели бы принять участие… Рассвет. Такой же, как был у него в книге, в той самой главе, где Белому Рыцарю выносят такой же приговор — отсечение головы. Разве он бился в руках своих палачей? Разве кричал, разве его сердце стучало с такой скоростью, словно старается наверстать все удары за жизнь, которой уже не будет? Напротив, он был спокоен. И пусть они уже никогда не узнает о том, с каким достоинством Генри принял смерть, он хотел умереть как подобает сыну Рыцаря и Королевы. Четыре шага. Самые сложные четыре шага его жизни. Он опустился на колени возле колоды, неспособный прогнать страшные образы крови и собственной головы, которая вот-вот отделится от тела. Он вытянул руки, проводя ими по шероховатому дереву. Не думать. Просто не думать, отстраниться всего на несколько мгновений от страшной реальности, а потом — всё будет кончено. И если дальше будет некое «после» он уже не сможет упрекнуть себя в слабости в последние мгновения жизни. Кто-то зачитал ему обвинения. Генри не слушал, ведь знал — что бы ни было сказано в пергаменте — ложь, вымысел, первое, что пришло в голову Сказочника, когда он сочинял историю его конца. Наконец голос смолк, и Генри понял, что произойдёт с минуты на минуту — в очередной раз осознание прошибло его холодным потом, но на сей раз он остался на месте, смиренно ожидая своей участи. Шаги. Мысленно юноша считал их — цифры в голове неплохо отвлекали от этого ужаса, он крепко вцепился руками в колоду, словно насильно удерживая самого себя на месте, не обращая внимания на занозы, вонзающиеся в пальцы. Уже скоро. Уже сейчас. Он достаёт топор, заносит его над головой, Генри почти слышит пронзительный свист смерти над собственной шеей, когда страшный рёв проносится сквозь воздух, сопровождаясь содроганием земли. Над кронами далёкого леса взметнулась стая испуганных птиц, всё вокруг заполнилось криками — криками собравшейся толпы, которой он и не заметил в преддверии собственной казни. Неспособный больше выносить неизвестность, Генри поднялся с колен, тут же замечая несущегося прямо навстречу великана — огра, неотличимо похожего на того, что был изображён на одной из иллюстраций его книги. Люди разбегались, стража обнажила мечи, но монстр откинул их одним случайным движением руки. Не соображая толком, что делает, всё ещё дрожа от перспективы не свершившейся казни, Генри выхватил меч из ослабшей руки бессознательного стражника, чтобы защититься хоть как-то, однако чем полезно человеческое оружие против великана? Склонив вниз уродливую голову, огр протянул к нему руку, намереваясь схватить, но тут же взревел от боли, когда острый клинок срезал почти начисто его мизинец, оставив его болтаться на жалком лоскутке кожи. Генри не просчитал свои действия. Ещё бы — о каком расчёте может идти речь, когда спасение и одновременно, вполне возможно, куда более страшная смерть пришли так неожиданно? Он не подумал, что увечье лишь пуще разозлит великана, но теперь исправить содеянное невозможно — чудовище жаждет мести… Что-то сверкнуло прямо за спиной огра. Солнце. Лучи, отражённые от гладкой серебряной поверхности доспеха. Лучи, играющие гривой белоснежного коня и длинными светлыми локонами всадника… Громкий рёв; земля содрогается от топота тяжёлых ног, когда другой меч вонзается чуть выше колена великана, в то время как совсем крохотная на его фоне фигура повисает на гарде, вдавливая клинок ещё глубже в толстую кожу. Склонившись, огр хватает обидчика за складки плаща, но это не сбивает его с толку — напротив, воин словно ждёт и предвидит каждое движение монстра, далеко не первого и точно не последнего в его жизни. Поднятый высоко над землёй, всадник вонзает меч в сгиб локтя огра, тут же легко и ловко скатываясь по предплечью, но великан слишком занят новой раной, чтобы попытаться избавиться от назойливого противника. Генри машинально отполз назад, догадываясь, что сейчас произойдёт и всё же с ужасом замечая, как меч прицельным ударом входит в шею великана в том самом месте, в котором у человека находилась бы аорта. На этот раз великан не смог вскрикнуть. Откинув назад голову, он медленно упал на колени, а затем немного наискосок, приземлившись в паре метров от места, на котором лежал теперь немой свидетель недолгой битвы. Светловолосая женщина спокойно спустилась с его плеча, с отвращением отирая плащом кровь с меча. Она не проверила пульс или дыхание монстра — тот был мёртв, в этом можно не сомневаться. Лишь теперь она обернулась к Генри, медленно направилась к нему, позволяя наконец разглядеть своё лицо — впрочем, он и без того уже догадался, кем являлся его нежданный спаситель. Белый конь, серебристые доспехи — белый всадник… Белый Рыцарь. — Ты ранен? — спросил Рыцарь, протягивая ему руку. — Нет, — выдохнул Генри, стараясь придать лицу более безразличное выражение, но всё же не узнавая Эмму в этом холодном взгляде и боясь проводить параллель между своим спасителем и матерью. — Я… Простите, вы просто… — Нет, ты прости, — спокойно ответил Рыцарь. — Огр был здесь по мою душу. Преследует меня уже который день, — её рука решительно поставила Генри на ноги. — Твои родные не пострадали? — Нет, — выдохнул Генри, отводя взгляд. — У меня их нет. Я не отсюда, Эм… — он вовремя прикусил язык, теперь толком не зная, как обратиться к родной матери. — Что ж, тогда прощай, — бросила та, отходя к белоснежному коню и готовясь его оседлать. — Стойте! Рыцарь обернулся с изумлением во взгляде — чего хочет от него спасённый мальчишка? — Вы обронили, — произнёс Генри, используя выпавший во время поединка конверт как последний способ потянуть время. — Не страшно — всё равно выбрасывать, — ответила всадница, бросая на бумагу безразличный взгляд. Сейчас ему совсем не до содержания этого конверта — главное не упустить Рыцаря, предпринять хоть что-то, другого случая может просто не представиться… Однако витиеватая печать привлекла его внимание и заставила прочитать написанное — всего несколько строчек, от которых сердце Генри который раз за это утро ухнуло вниз. — Приглашение, — прошептал он. — На королевский бал! Разве вы не пойдёте? — На бал? — с презрением усмехнулся Рыцарь. — Зачем, интересно? — Ради Королевы! — с жаром ответил Генри. — Разве вы не хотите её увидеть? — С какой стати мне искать встречи с Королевой? Осознание обрушилось на юношу ведром ледяной воды. — Вы с ней не виделись, — медленно произнёс он. — Ни разу, верно? Вы так и не пришли на тот бал… — Не люблю балы, — отрезал Рыцарь. — Пустая трата времени. Генри колебался мгновение. План вспыхнул в его голове, словно жил где-то на подкорке уже много месяцев… — Могу я его взять? — спросил он, не сомневаясь в ответе. — Что, хочется поухлёстывать за фрейлинами? — во взгляде весёлой искоркой мелькнула на мгновение Эмма, которую он знал. — Бери, Бога ради. — Он чуть меня не убил, — решительно заявил Генри, указывая на неподвижного огра. — Хоть преследовал вас. Могу я попросить вас ещё об одной небольшой услуге?..