Однажды и я стану чьим-то счастьем

У него было всё… Да, было. Было всего секунду назад. Только что он возвращался домой с кровью невинного на руках, но с душой, облегчённой осознанием того, что счастью его отныне ничто не угрожает… Его беспокоили слова ночного гостя. Беспокоило то, с какой готовностью собственное сознание откликнулось на его слова, как быстро он принял новое имя — имя Тёмного мага, коим… Не являлся?.. Тот мир, тот призрачный мир никогда не существовавшего прошлого, растаял быстро. Сознание и теперь не сопротивлялось долго новой реальности. Всё кончено. Чудный дворец, титул, жена — всего этого больше нет… Это стало понятно после первого же болезненного удара его тёмного, умирающего сердца. Остаться бы навеки с закрытыми глазами. Прожить бы в темноте и тишине эти, несомненно, последние минуты. Прожить и умереть, покуда память хранит те безоблачные годы, что теперь стали лишь сном, миражом… Да, такую смерть он принял бы с благодарностью. Однако почувствовал даже теперь трепетно коснувшуюся его лица женскую руку… Неужели хоть что-то останется неизменным даже в этой реальности, где он трус, калека и без пяти минут мертвец? — Белль… — он знал, кому принадлежало прикосновение ещё прежде, чем открыл глаза. Нет, он не хотел бы видеть её такой в последние минуты жизни! Где его беспечная жена, которой для счастья нужны лишь он да книги? Почему, имея бессмертие, он готовится теперь оставить её вдовой, тогда как совсем недавно впереди у них была целая жизнь? — У нас могло бы быть всё, — дрожащий, но тихий и нежный голос разбивал и без того едва бьющееся сердце. — Всё то, что дал тебе Сказочник. Так почему? — Самому мне не хватило бы духу, — слова давались с трудом, но не теперь ему жалеть себя, когда на кону стоит то, каким запомнит своего мужа Красавица. — Уж тебе ли не знать? Я трус, — сердце опасно дрогнуло, предупреждая вновь о слишком скором конце. — А теперь уходи. Предупреди всех, чтобы искали убежище… — Нет! — глаза расширились, словно слова эти напугали её больше бледности мужа или приближающегося конца. — Я останусь. С тобой, до конца! — Белль, ты не знаешь, — рука вцепилась в её нежную руку. — Не ведаешь, какая сила вот-вот обретёт свободу. Тебе нужно бежать. Скройся от неё. Кто угодно, но не ты, станет её жертвой… Счастье труса — спасение собственной жизни. Возможно всё меняется в эти последние минуты, ведь теперь её уход стал ему настоящей, последней отрадой. Он один. Он никогда не хотел умирать в одиночестве, потому, возможно, и сбежал две сотни лет назад с войны, за что и стал трусом в глазах всех, кто его знал… Но в конце концов на этот путь никогда не смогут ступить двое. Неизвестность больше не пугала. Боль почти сошла на нет. Румпельштильцхен умирал на полу антикварной лавки, впервые не получив выгоды от собственной сделки и впервые не сожалея об этом… Тьма обладает бессмертием. И теперь некогда Тёмный умирал так, как и не надеялся умереть последние две сотни лет… Он умирал человеком.

***

Сторибрукская гавань никогда не отличалась особой живописностью. Особенно в этот пасмурный день, когда всё вокруг приобретало унылые серые тона. И всё же Генри не мог наглядеться на этот самый обычный вид, что был перед его глазами с самого детства. Он дома. У него получилось. Так часто за дни, проведенные там, в другом мире, ему казалось, что надежды нет, и всё же умирала одна — появлялась новая. На мелких волнах покачивались и тихо скрипели лодки и небольшие суда и словно сразу за ними бежала линия горизонта, едва различимая из-за отсутствия солнца. А сзади лежит весь сказочный городок, когда-то казавшийся Генри непомерно огромным, таким, что не исходить и не изучить за целую жизнь! Теперь же он стал совсем крохотным. Уютным — да, но напоминающим скорее музыкальную шкатулку или сувенирный стеклянный шарик со снегом, в котором то и дело мелькают маленькими маячками окна приземистых домов… Нет, этот город ни капли не изменился за время краткого отсутствия в нём его обитателей. Изменился Генри. Вырос из него, как из старой детской одежды или игрушек. Неудивительно, после всего того, что произошло с ним за последние дни. Впервые в его руках была судьба целого народа, судьба его мам. Впервые он совершил настоящий подвиг, стал настоящим героем… Но не так представлял он когда-то эти мгновения. Он должен был торжествовать. Его должны были нести на руках, бросать цветы, точно старому полководцу, выигравшему войну, но теперь он сам сбежал от чужих объятий, желая побыть здесь, наедине с самим собой… Да, он изменился. Он вырос. Но и взросление своё Генри представлял совсем не так. Он ждал, что однажды устанет верить в сказку. Устанет от вечных сражений со злом, с горечью и облегчением покинет этот крохотный городок и своих матерей, отучится в колледже и проживёт обыкновенную, скучную, «нормальную» жизнь… Теперь взросление представлялось ему совсем по-другому. Колледж, экзамены, любовь — единственное волшебное, что осталось бы в его жизни — офис, вечная мечта о паре недель отдыха где-нибудь на Карибах… Нет, не таким видел он теперь своё будущее. Из головы никак не желали идти образы последних дней. Страх, сразу сменяемый надеждой. Музыка и смех королевского бала, сражения с людьми и чудищами — если бы можно было после воссоединения матерей остаться в том мире, Генри чувствовал, что никогда не поступил бы по-другому… Мысли его прервали шаги по вздувшимся от близости моря деревянным половицам. Пожалуй, единственный человек, что мог бы понять его чувства, присоединился теперь к его безмолвному бдению. — Ну и как послевкусие? — после нескольких минут молчания спросила Эмма. — Сойдёт, — вздохнул Генри, сейчас прекрасно понимая, о каком послевкусии идёт речь. Она ещё долго смотрела на него, желая убедиться в правдивости этого «сойдёт», но сейчас ничто в лице юноши не указывало на ложь. Убедившись в этом, Эмма лишь хмыкнула, и взгляд её вновь вперился в горизонт. — Как мама? — наконец заговорил Генри, хотя по её спокойствию уже знал ответ на этот вопрос. — С ней всё хорошо, — с улыбкой ответила Свон, вновь переводя взгляд на сына. — Ты держался молодцом. Мы очень тобой гордимся. Эти слова звучали стократ приятнее даже самого громкого людского ликования. Пожалуй, только ради них стоило бы пережить последние дни. — Знаешь, я нашёл в книге сказок ту девушку, — вдруг вновь нарушил тишину Генри. — Анну-Марию, ту с которой вы… — Да, — невесело усмехнулась Эмма. — Ты знала, что здесь, в Сторибруке, живёт её отец? — Знала, — после нескольких секунд молчания ответила Эмма. — Я говорила с ним однажды. Ещё до падения заклятья, в тот день, когда вытащила Реджину из того пожара в мэрии. — Но разве это правильно? — Генри настойчиво ловил её взгляд. — То, что мы вернули эту реальность? Ведь там у него была дочь, а здесь… — Генри, — негромко перебила его она, лишь теперь твёрдо отвечая на его взгляд. — Возможно, у сотен людей жизнь сложилась бы куда лучше, если бы ты так ничего и не предпринял, и мы с Реджиной никогда бы не встретились. Анна-Мария была бы жива. Как и многие другие, она, поверь, не заслуживала смерти. Но тот мир — воображение, иллюзия жизни. Он не прошлое, не настоящее и никак не будущее. Его нет, Генри. Нет и их, увы. «Нет и их». Картины прошедших дней не желали покидать его сознание. Тогда ему не было дела до тех, кто окружал его в том мире, но теперь, когда он узнал страшную правду о том, как сложились их судьбы в этой реальности, он вновь вспомнил их лица. И деревню, в которой когда-то играла музыка. Красоту и любовь, беспечные детские игры и сотни имён и улыбок, которых здесь нет и уже не будет, на месте которых в Зачарованном Лесу цветёт теперь бескрайнее маковое поле… — Я хотел спросить тебя ещё кое о чём, — нерешительно начал он. — Вы чуть не поженились… — И ты хочешь знать, было ли между нами что-то… В реальности? — Генри кивнул. — Любить её было бы проще. Она проста. Свободна. Её не нужно было добиваться. И если бы и правда можно было выбирать, кого полюбить, лучше кандидатуры было бы не подобрать… К счастью или к сожалению, сердцу не прикажешь. Нет. Я никогда её не любила. Генри отвёл взгляд, чувствуя теперь облегчение, подобного которому не испытывал даже в тот момент, когда вновь очнулся здесь, в Сторибруке. Значит, всё это и впрямь было не по-настоящему. Значит никогда не оживала сгоревшая когда-то деревня… Но и матери его встретились тогда, на том балу, а значит реальность эта не так плоха. — Теперь позволь и мне спросить тебя кое о чём, — не верилось, что всего несколько часов назад этот голос говорил с тем пугающим холодом. Эмма оглянулась по сторонам, но пристань была пуста — в этот час уже, наверное, весь Сторибрук набился в крохотное кафе, чтобы отметить очередную победу. Рука скользнула в нагрудный карман и спустя секунду в полутьме сверкнул яркий сапфир, украшавший витое серебряное кольцо. — Что это? — Генри подошёл чуть ближе, замечая на внутренней стороне обода неизвестные ему символы. — Кольцо твоей бабушки. — Мэри Маргарет? — Нет, — с печальной улыбкой ответила Эмма. — Моей матери. Ты её, конечно, не знал, да и я поняла недавно, что ещё многое не знала о её прошлом… Я всегда хотела, чтобы она видела, кем я стала. К счастью, ты превращаешься в героя на наших глазах. И, думаю, пришло время этому кольцу перейти в другие руки… Эта мысль возникла в его сознании почти в то же мгновение, когда он увидел эту вещицу — и всё же тогда он не верил — людям свойственно долго отрицать как горе, так и радость. Теперь же сомнений не оставалось — это признание, как и непривычное волнение во взгляде матери — всё делало смысл её слов очевидным… — Ты шутишь! — хрипло выкрикнул он. — Мам, ты что, собираешься?.. — Да, — с улыбкой выдохнула Эмма. — Сегодня я попрошу её руки.

***

На этот раз Свон почти не заметила толпы, что встретила их с Генри аплодисментами в тесном кафе. К их с сыном общему счастью, сегодня вся слава и всё внимание были направлены именно на него, что позволило Эмме почти незаметно скользнуть за столик напротив Королевы. Ещё несколько мгновений она чувствовала на себе хитровато-весёлый взгляд Генри, но совсем скоро очередной тост в честь юного героя завладел его вниманием, чему Свон была несказанно рада — не хватало ещё, чтобы он, опьянённый всеобщим вниманием, испортил ненароком её сюрприз. Они ни о чём не говорили, здесь это было бы невозможно — слишком шумным оказалось это празднество. Да и о чём им говорить? Добро вновь победило, пусть уже не руками прежних героев, но того, кто совсем недавно был лишь мальчиком, которого нужно спасти… Рука Королевы непринуждённо лежала в её руке. До чего странно, до чего неправильно, что в той реальности она могла сомневаться! Что думала об обещаниях, о собственном «долге», тогда как исполнение этого долга стоило бы ей этих минут и тепла её ладони! А также стоило бы этих мыслей, образов, теперь весёлым галопом проносившихся в сознании… Она уже рассказала Генри. А сделать это она обещала себе лишь в день предложения — выходит теперь дороги назад нет… Да она и не стала бы её искать — слишком долго ждала этой приятной паники, слишком скучала по этому головокружительному счастью все последние страшные недели, когда весь их мир ходил по самой грани… Теперь им ничто не грозит. И теперь единственной её проблемой остаётся подгадать момент, или не подгадывать вовсе, а, как учил отец, «поймать» его в краткие минуты тишины и безопасности. Сделать это сейчас? Нет. Вокруг слишком много людей, а Эмма точно не хочет привлекать их внимание к, возможно, самому счастливому моменту своей жизни — тем более, внимание тех, кто может её за это счастье осудить и потому недостоин стать его свидетелем. Значит нужно уйти. Вряд ли сегодня это станет проблемой, коль скоро теперь не в их честь гномы по очереди кричат тосты. Эмма оглянулась на шумную толпу, и взгляд споткнулся о две пары весёлых глаз. Дэвид и Генри стояли рядом, и по почти одинаковому выражению их лиц ясно было, что юноша уже рассказал их тайну, пусть и человеку, который и без того о ней знал. Видно, её опасения были не напрасны, и совсем скоро новоиспечённый герой не сможет держать язык за зубами. Уходить нужно немедленно, как можно скорее скрыться от буйного веселья, а затем надеяться, что там, в тишине, нужные слова и действия придут сами собой. — Прогуляться не хочешь? — почти крикнула Эмма, перегибаясь через стол — лишь так можно было рассчитывать на то, что она услышит. Реджина ответила кивком — уж она-то никогда не любила праздный шум. С трудом, но всё же они пробились к двери и с почти неразличимым на фоне пьяных тостов звоном колокольчика покинули кафе. Лишь теперь Эмма вздохнула полной грудью. Ночь оказалась прохладной, но теперь даже редкие налёты ветра были приятнее душного воздуха набитого людьми помещения. Спустившись по крыльцу, они вышли на главную дорогу — к счастью, в этот час можно было не беспокоиться ни о машинах, ни об окнах, откуда теперь их никто не увидит… Тишина. Стоит ли её нарушать? Они шли, держась за руки, словно влюблённые подростки, и над ними раскинулось это огромное чёрное небо с одной только яркой луной, пронзающей его бесконечную тьму… Что ж, если сегодня она собирается исполнить задуманное, заговорить всё же придётся. Но как начать? Как вообще начинают подобные речи? И правда ли этот момент подходящий? Реджина молчала, задумчиво вглядываясь в далёкий лес и небо за ним. Она не знает, даже не догадывается, и одна только эта мысль почти заставила улыбку появиться на лице Свон. Возможно, уже через час они будут помолвлены. Всё станет совсем по-другому, а может, не изменится вовсе. Как отреагирует на это Реджина? Будет ли она так рада, как была Эмма, все эти месяцы и задолго до них, когда представляла себе этот момент, всегда казавшийся таким далёким и недостижимым, но вот он, здесь, она почти чувствует его торжественное присутствие… — Что такое? — стоило бы подумать заранее, что подобные мысли не смогут не отразиться на лице! — Эмма? — Ничего, — быстро ответила та, обещая себе, что теперь утаила от неё причину своей радости в последний раз. — Я рада, что всё снова, как раньше. — Да, — Реджина отвела взгляд, легко проглотив эту ложь. — Этому нельзя не радоваться… А впрочем, некоторые не так плохо устроились и в том мире. — Что?.. О Господи, Реджина! — осознание услышанного почти заставило её засмеяться. — Ты что, ревнуешь? Королева взглянула на неё с лёгким укором, но всё же и в её глазах Эмма не могла не заметить облегчения от этой маленькой победы. Возможно, именно об этом думала она до этой минуты, но увидев вполне искреннее весёлое недоумение на лице любимой, окончательно отбросила мрачные мысли. — Как бы то ни было, я ещё не раз припомню тебе твою без пяти минут женитьбу с той девушкой, — заключила Реджина. — Постой, — Свон потянула женщину за руку, и они остановились посреди пустынной дороги. — Ты ведь не думаешь, что я бы на ней женилась? — Тогда твои намерения, знаешь ли, были более чем прозрачны, — усмехнулась та в ответ. — Но ведь я убежала. Свадьба не состоялась, помнишь? — Дверь церкви была приоткрыта, — негромко напомнила Реджина. — Ты увидела нас с Генри верхом, а я была ранена… — Я вас не видела. Молчание. Где-то в стороне леса каркнул ворон, а позади, должно быть, встретили звоном кружек очередной тост, но долгие мгновения они не произносили ни слова. — Не видела? — наконец заговорила Королева. — Ты выкрикнула моё имя — как ты могла знать, что мы направлялись к вам, если не видела нас? Эмма хорошо помнила эти мгновения. Помнила свои сомнения, совсем скоро переросшие в уверенность. Анна-Мария шла к ней навстречу — красавица в светлом платье, к которой никогда ничего не чувствовал Белый Рыцарь. Тогда же, когда её нежные руки сплелись с руками Эммы, перед глазами предстал другой образ — другая женщина в белом — мираж, породивший чувство, которого ещё никогда не вызывала реальность. Вместе с образом появился страх. Тогда необоснованный, он усиливался с каждым мгновением, пока ЕЁ имя не слетело с губ Рыцаря, и ужас не заставил её выбежать из церкви навстречу раненой всаднице и её юному спутнику… Тогда она не думала, откуда узнала об их скором появлении — это было неважно. Но здесь, в этом мире, она давно уже знала, что только одно чувство способно пробудить магию Спасителя — чувство, которое в том мире исчезло из памяти, но так и не покинуло сердце. И пусть тогда она думала, что прекрасному секундному миражу черноволосой красавице в белом сбыться уже не суждено, сейчас она знает, что находится как никогда близко к этой безумной мечте. Эмма коснулась её губ в лёгком поцелуе, отстраняясь почти сразу. Реджина сбита с толку, но в глазах зарождается догадка, что становится уверенностью с каждым произнесённым словом. — Я так давно хотела это сделать, — теперь, кажется, обе они понимали, что речь совсем не про поцелуй. — С самого начала, Реджина. С того дня, как впервые увидела тебя на том балу, и с каждой встречей всё сильнее. — О чём ты говоришь? — её глаза расширились, словно от испуга, но в ответе на свой вопрос она больше не нуждалась… Некогда Белый Рыцарь, ныне — по-прежнему влюблённый Спаситель, опустился на одно колено на освещённую бледной луной дорогу сказочного городка… Неяркий свет скользнул по серебряной оправе и затерялся где-то в глубине яркого сапфира. Эмма чувствовала, как пульсирует между пальцами материнское кольцо, откликаясь бешеному биению её собственного сердца. Неужели это происходит? Неужели прямо сейчас сбывается её самая безумная мечта, зародившаяся ещё тогда, на балу короля Леопольда? Неужели ни годы испытаний, ни разлуки, каждая из которых могла бы длиться вечность, ни даже сама смерть так и не смогли разрушить это, теперь, казалось, нерушимое счастье? — Ты выйдешь за меня? Реджина стояла неподвижно, почти растерянно. На мгновение Эмме показалось, что в глазах её мелькнул страх, но мгновение это миновало быстро. Она приблизилась на шаг. Быстро коснулась кончиками пальцев руки, сжимающей кольцо, а затем сама упала на колени напротив. — Да, — губ коснулась робкая улыбка, превратившаяся в смех, когда, подхватив её за талию, Свон оторвала её ноги от земли, теперь кружа, словно лёгкую марионетку. Отпустив её всего на мгновение, Эмма увидела, как блестят её глаза, впервые — слезами счастья, и почти сразу почувствовала, что едва ли может сдержать собственные, потому вновь прижала к себе женщину, покрывая бесконечными жаркими поцелуями всё, чего могли коснуться её губы. Сапфир вновь сверкнул в свете луны, привлекая их внимание, словно напоминая о своём существовании двум влюблённым. Ждать больше не было смысла. Встретив всего на секунду взгляд блестящих карих глаз, Эмма коснулась её руки, готовясь надеть кольцо на его отныне законное место… — Эмма! Не успел серебряный обод коснуться пальца его новой обладательницы, Королева отпрянула от своей наречённой, вглядываясь в несколько приближающихся силуэтов. Дэвид, Генри, Мэри Маргарет, Руби и Белль — все бегут им навстречу, и что-то — ни то интуиция, ни то страх в их голосах и лицах — говорило, что цель их появления — отнюдь не поздравить с помолвкой… — В чём дело? — резко обратилась Свон к отцу, сжимая в руке так и не отданное кольцо. — Эмма, — выдохнул он, почти сгибаясь от долгого бега. — Тьма. Она на свободе. — Тьма? И что это значит?.. — Румпель, — прошептала Белль, на лице которой ещё виднелись остатки пролитых слёз. — Он говорил, что это произойдёт. Тьма покинула его тело, и теперь… Она не успела договорить, прерванная громким вскриком. Никто так и не понял, откуда появилось здесь это существо — если подобное вообще можно таковым назвать. Тьма соткалась из самого воздуха, чернее самой этой ночи, и теперь плотным коконом окольцевала ту, что минуту назад светилась счастьем от так и не состоявшейся помолвки… — Реджина! Она не слышала криков отца и Генри. Уж не ей бояться Тьмы — не ей, не раз спасавшей от неё свою Королеву! Прорваться сквозь её кокон, схватить её за руку и вытащить, либо погибнуть вместе, но Тьма не подпустила её и на шаг, тут же, точно хлыстом, сбивая с ног. Удар выбил из груди дыхание, и какая-то неведомая сила прижала её к земле, не позволяя шевельнуть и пальцем. Тьма кружит вокруг Реджины, и она выглядит так хрупко в её объятиях. Но взгляд скользит дальше, останавливается на знакомом кинжале в руке отца… Она уже не раз побеждала Тьму. Победит и теперь, ведь будет знать, как близко было их с Реджиной счастье… Усилием воли Эмма встала на ноги и бросилась к отцу, неизвестно откуда, но зная точно, КАКОЙ ценой сможет спасти Королеве жизнь. — Отдай мне кинжал, — выкрикнула она, протягивая на удивление твёрдую руку. — Нет! — Дэвид отстранился с ужасом в глазах — выходит, цена была известна и ему. — Нет, Эмма, ты не можешь… — Выбора нет. Как и времени, — голос дрогнул, но смелость не должна подвести — с каждой секундой промедления её всё меньше… — Прости. Она вырвала кинжал из сжатой руки — лишь страх давал теперь силу. Одной рукой, всего на секунду Эмма обняла отца, надеясь, что этого будет достаточно для того, чтобы запомнить её прежней. Дальше времени хватает лишь на прощальный взгляд сыну. Больше ждать нельзя — малодушие может стоить ей всего. Волнистое острие вонзилось в плотный кокон Тьмы, и та изогнулась, словно раненая змея. Мгновение спустя она уже вилась вокруг руки, постепенно распространяясь по телу, сжимая в своих ледяных объятиях. Реджина жива. Слаба, но всё же Эмма успевает увидеть её силуэт, услышать её крик, хоть совсем скоро Спасителя ждёт очень долгая тишина… Светлые волосы ещё виднелись в бесконечном кольце Тьмы. Совсем скоро она растворилась в ледяном ночном воздухе, унося с собой Эмму Свон. Лишь со звоном упал на землю кинжал с непривычно короткой гравировкой, да серебряное кольцо с печально сверкающим в лунном свете сапфиром…