Демоны мертвых душ

Утро выдалось туманным и промозглым. Верховенский не мог определить пелена ли в его глазах, или это прихоти погоды. Он не высыпался. Чувство тревоги редко переменялось опустошенностью, но возвращалось снова и снова. Петр продолжал изучать потолок с потрескавшейся краской, не поднимаясь с кровати и тщетно надеясь заснуть. О забытье оставалось лишь мечтать. Мысли выйти на улицу были внезапны и необоснованны. Сделав небольшое усилие, Верховенский все же вышел наружу, надеясь, что непрошенные мысли растворяться от сырости подобно сахару. Явление вчерашнего призрака пугало до потери пульса. Одно лишь воспоминание заставляло бежать прочь, спасаться от фантомной опасности и шарахаться от теней и собственного отражения. А может он хотел сбежать от чего-то другого? Куда идти Верховенский не имел ни единого представления, ноги сами вели его по привычным маршрутам. Не прошло и получаса, когда Петр совершенно перестал чувствовать собственные руки, не обнаружил ни намека на существование собственных пальцев и в мыслях проклинал осеннее пальто, не спасавшее от ноябрьского холода. Логика говорила отправляться домой. Подсознание отказывалось возвращаться в камеру пыток. Только задумался Петр об алогичности собственных суждений, воздух прорезал вскрик: — Верховенский! Вер-хо-венс-кий! Он вздрогнул и обернулся. К нему направлялся Алексей Кириллов — старый знакомый, заслуживающий титул настоящего друга, но Верховенский имел смутные представление о дружбе. Кириллов, лучась счастьем, подбежал к Петру и поспешил пожать ему руку. — Вот это сюрприз! — Алексей лучезарно улыбнулся — Как ты? — Нормально — уклончиво отозвался Петр. — Тысячу лет не видел тебя. Может на чай зайдешь? Я только что в магазине был, запасы пополнял — Кириллов потряс черным пакетом в руке — Ну же, не отказывайся! — Кириллов… Не надо… — Надо, очень надо! Сильно надо, Пьер! — воскликнул Кириллов, тихо добавляя — Мне же на самом деле помощь твоя нужна была… — С чем? — Увидишь! — Кириллов, есть кандидаты лучше меня… — Откуда ты знаешь? Петр помедлил. — Что-то серьезное? — Что-то серьезное. Верховенский выдохнул. — Ну, пойдем. Квартира Кириллова находилось в доме неподалеку, на втором этаже. Просторное жилище, довольно гостеприимное, оно полностью передавало характер своего жильца. Удивительный был человек, этот Кириллов. По ночам не спал, а пил чай, рассуждая о сущем. С выводами он потом делился с Верховенским. Пусть даже виделись они нечасто, для Петра он оставался спокойным и улыбчивым человеком, пусть и нес иногда несусветную ерунду. Вот и теперь Кириллов заваривал чай. — Помнишь, что я тебе говорил о боге? — спросил Алексей. — А? Да, конечно… — отвлекся Петр. Он глянул в дальний, где на обычно пустом иконостасе внезапно возникли иконы — Уже уверовал? Быстро ты. — А, ты об этом? — хмыкнул Алексей — Нет, сам я не верую. Хозяйка ставит, я и не противлюсь. Сам же на съеме. — А сам… — Петр запнулся, подбирая нужные слова — Сам… все в тех же мыслях? — В мыслях, в мыслях. — Алексей снова улыбнулся. — Ты почему такой бледный стал? Ха, я не боюсь, ведь я уже решился. — Понимаю… Застрелиться — ответил Петр — Сам иногда представлял. — Ха-ха-ха, Пьер, ты не так смотришь на вещи! — Тут Кириллов залился громким смехом. — Я не буду мучаться, я не ищу спасения от боли. У меня нет боли! Это немного другое. — В моем понимании ты… Не мучаешься, а скорее… Чувствуешь себя недооцененным. Никак не могу вспомнить твою теорию. Богочеловек? — Человекобог! В этом и разница! — Кириллов болезненно оживился. — Все просто, все очень и очень просто! Ведь жизнь есть, а смерти нет совсем! — Так ты в вечную жизнь уверовал? — Да не в будущую вечную, а в здешнюю вечную! Есть минуты, ты доходишь до минут, и время вдруг останавливается и будет вечно. — Ты надеешься дойти до этой минуты? — Да. — В Апокалипсисе ангел клянется, что времени больше не будет… — с трудом припоминая, проговорил Верховенский. — Знаю. Это очень там верно. Когда человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Очень верная мысль. — Куда ж оно денется? — Никуда не денется. Время не предмет, а идея. Погаснет в уме. Если бог есть, то вся воля его, и из воли его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие. Потому что вся воля стала моя. Неужели никто на всей планете, кончив бога и уверовав в своеволие, не осмелится заявить своеволие? Это так, как бедный получил наследство и испугался и не смеет подойти к мешку, почитая себя малосильным владеть. Я хочу заявить своеволие. Пусть один, но сделаю. Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего своеволия — это убить себя самому. — Но ведь много самоубийц? — С причиною. Но безо всякой причины, а только для своеволия — один я. - Алексей развел руками. — Разве нельзя убить кого-нибудь другого? Нет другой жертвы для твоего своеволия? - Верховенский поразился собственной мысли: он действительно предложил совершить убийство? — Убить другого будет самым низким пунктом моего своеволия! Это скверно, Петр, как ты можешь говорить такое?! Я хочу высший пункт и себя убью. Я обязан неверие заявить. Для меня нет выше идеи, что бога нет. За меня человеческая история. Человек только и делал, что выдумывал бога, чтобы жить, не убивая себя; в этом вся всемирная история до сих пор. Я один во всемирной истории не захотел первый раз выдумывать бога. Пусть узнают раз навсегда. Слушай большую идею: был на земле один день, и в средине земли стояли три креста. Один на кресте до того веровал, что сказал другому: «Будешь сегодня со мною в раю». Кончился день, оба померли, пошли и не нашли ни рая, ни воскресения. Не оправдывалось сказанное. Слушай: этот человек был высший на всей земле, составлял то, для чего ей жить. Вся планета, со всем, что на ней, без этого человека — одно сумасшествие. Не было ни прежде, ни после Ему такого же, и никогда, даже до чуда. В том и чудо, что не было и не будет такого же никогда. А если так, если законы природы не пожалели и Этого, даже чудо свое же не пожалели, а заставили и Его жить среди лжи и умереть за ложь, то, стало быть, вся планета есть ложь и стоит на лжи и глупой насмешке. Стало быть, самые законы планеты ложь и диаволов водевиль! Для чего же жить, отвечай, если ты человек? — Получается, тут причина не одна. Запутанно все это и не очень-то хорошо. Ну, а если ты и есть бог? Если кончилась ложь и ты догадался, что вся ложь из-за прежнего бога? — Наконец-то ты понял! — вскричал Кириллов восторженно. — Понимаешь теперь, что всё спасение для всех — всем доказать эту мысль. Кто докажет? Я! Я не понимаю, как мог до сих пор атеист знать, что нет бога, и не убить себя тотчас же? Сознать, что нет бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал, это нелепость, иначе непременно убьешь себя сам. Если сознаешь — ты царь и уже не убьешь себя сам, а будешь жить в самой главной славе. Но один, тот, кто первый, должен убить себя сам непременно, иначе кто же начнет и докажет? Это я убью себя сам непременно, чтобы начать и доказать. Я еще только бог поневоле и я несчастен, потому что обязан заявить своеволие. Все несчастны потому, что все боятся заявлять своеволие. Человек потому и был до сих пор так несчастен и беден, что боялся заявить самый главный пункт своеволия и своевольничал с краю, как школьник. Я ужасно несчастен, ведь я ужасно боюсь. Страх - проклятие человека… Но я заявлю своеволие, я обязан уверовать, что не верую. Я начну, и закончу, и дверь отворю. И спасу. Я три года искал и нашел: атрибут божества моего — Своеволие! Это всё, чем я могу в главном пункте показать непокорность и новую страшную свободу мою. Ибо она очень страшна. Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою. - Кириллов, я будто впервые слушаю тебя... И слушаю с изумлением! - сказал Верховенский, но Кириллов, казалось, его не слышал. — Знаешь что, Пьер? Подожди меня здесь! — воскликнул Алексей, с грохотом выбегая из кухни. Верховенский взволновался, не зная, как поступить с Кирилловым в таком его расположении духа. Не успел Петр опомниться, Алексей уже возник в дверном проеме. — Вот! — воскликнул он — Читай, внимательно читай! — Что это? — Верховенский взял в руки исписанный косым почерком листок. — Письмо, Пьер! Ты должен помочь мне его дописать! Смотри же внимательнее, как лучше добавить? Это письмо? Объявление? Я ведь даже не знаю кому адресовать! — Леш… Ты не в себе… — бормотал Верховенский, наблюдая за обезумевшим другом. — Я свободный человек, гражданин мира! Личность свободной воли! Хочу изругаться, хочу обидеть! — вскричал Кириллов, не слыша ничего вокруг. — Тоном… Изругайся тоном — прошипел Верховенский, слабо осознавая происходящее. — Тоном! Именно тоном! — Алексей дописал последнюю строку и всучил Петру — Спасибо, Пьер, спасибо тебе! Верховенский пробежался глазами, увидев лишь неразборчивые французские слова. — Леш… Его уже не было. Паника накрыла Верховенского с головой. — Алексей, где ты?! Послышался звон разбитого стекла. Он выбежал в коридор. Звон донесся из соседней комнаты. Верховенский бесшумной тенью двинулся в темную комнату. Кириллов стоял в тени дальнего угла полупустой комнаты, руки были прижаты по швам. Его невидящий взгляд был направлен вверх. Петр подошел уже совсем близко. Алексей не видел его. Стоило Верховенскому коснуться рукой чужого плеча, безумец с невиданной силой оттолкнул юношу. Петр упал на пол и ударился головой об угол шкафа. На мгновение Верховенскому показалось, что Кириллов что-то говорит, но разобрать тихий шорох не представлялось возможным. Петр очень хотел крикнуть, остановить его, попрепятствовать. Но крик комом встал в горле, парень оставался на полу недвижим. В руке он сжимал проклятую записку.

«Я, Алексей Кириллов,

объявляю, что сегодня… ноября, ввечеру, в восьмом часу, убиваю сам себя сегодня из револьвера

потому, что имел за границей намерение прекратить свою жизнь. Настаиваю никого в моей смерти не винить.

Vive la liberté! Liberté, égalité, fraternité ou la mort! »

Выстрел в висок. Пуля пробивает череп быстрее, чем Петр успевает опомнится. На стене появляются алые кровавые пятна, на полу — еще горячая плоть. Безжизненное тело Кириллова медленно сползает по стенке с зажатым в руках револьвером. — Твоя последняя воля, Человекобог…