Демоны мертвых душ

Утро было ни чем не выдающееся. Во сне Петр видел черные силуэты и тени людей с рогами, которые шипели, зазывали куда-то и царапали его когтями. Словом, все соответствовало понятию «бесовщина». Какой бы омерзительной не была для Петра религиозная тема, к понятию демонизма он проникся… Безразличием ли? Спокойствием, приближенным к симпатии. Если рассмотреть в теории, пугающие существа, которые отрицательно сказываются на так называемом моральном состоянии, попросту оклеветаны. Удивительно как, порой, человек освобождается от ответственности перед самим собой, смещая всю вину на вымышленных рогатых существ, думал парень, наблюдая в окно за серыми зданиями и такими же горожанами. И в эту глупость верят вообще все люди. Они уверенны, что фразочка «бес попутал» спасет их если не на городском, то на Страшном суде уж точно! Они сами придумали систему суда, преступления и наказания, а потом сами стараются ее обмануть! И после этого атеисты глупцы? Он вспомнил, как верующие старшего возраста грозили ему Страшным судом и вечными муками ада, сравнивали его с недалеким недоразвитым отбросом. Эта идея стала все более занимать мысли Верховенского. Ставрогин появился снова. Привычная неожиданность, знакомый приступ холода — и вновь тихий голос из-за спины: — Ты подумал? — Да — Петр коротко кивнул, не оборачиваясь. — И что же? Открыл для себя что-нибудь новое? — Я не изменил своего мнения. — А после случая с Кирилловым быстро оправился. — Николай прошел ближе к окну, заглядывая в лицо Верховенскому. Снова эта издевка. Что только нужно этому лицемеру? — Прошло немало времени. Мне стало легче — ответил, стараясь изобразить как можно большее безразличие к его словам. — Он давно говорил о желании убить себя. Я не должен был удивляться. — Ну и правильно. Он ведь не отец, не брат… не друг. Он не был близок. И важен тоже не был — говорил Николай, наклонив голову набок и рассматривая потолок. — Разве нет? Это странно подействовало на парня. Верховенский побледнел, как бумага, его руки сжались в кулаки. — Что такое? А, это мы из-за папаши злимся? Точно, ты же его не любишь — наигранно вспомнил Ставрогин. — Как можно любить этого человека? — с отвращением, по-змеиному прошипел Верховенский. — Я его даже за человека не считаю. Тупое животное… — Как тогда вообще можно любить человека? — с невиданной легкостью спросил Ставрогин. — Любить? — спросил Петр — Любви нет… — Как неуверенно — хмыкнул Николай. — Что, прям совсем? Подумай хорошо, совсем никого не любил? Даже маму? — Тебе не понять — отвел взгляд Верховенский. — Попробуй меня переубедить. Помогал с сумками, готовил как мог, старался за домом смотреть. «Мама, сядь, ты устала. Мама, отдохни, я все сделаю». Было? — слишком уж шумно и противно пародировал Ставрогин. Каждая фраза звенела, отталкиваясь от стен, каждое слово сочилось ядом — Было. Дома всегда порядок, уроки с грехом пополам сделаны. После ужина оставался полуголодным, чтобы ей больше досталось. Было или не было? — Замолчи. — А когда она плакала по ночам? В соседней комнате, — думала, что ты спишь? — Николай говорил все громче — В медицинский ты тоже из-за нее пошел? Чтобы вылечить ее. Не знал, что часики тикают? — Замолчи! — закричал Верховенский — Хватит, заткнись! Не говори о ней! Она мертва понимаешь?! Она умерла! Ее больше нет. Ставрогин не мигая смотрел ему в глаза, как бы подначивая — ну же, бей. Бей если не боишься! Внутренности завязались в узел. Петр опустил руки. — Она отдавала остатки своей жизни тебе, бегала с работы на работу. Ну же, скажи, что она тебя не любила — Уголки его губ дрогнули, но глаза не улыбались. На Верховенского было невозможно смотреть. — Да — ответил он — Я не любил ее, а она не любила меня. Она… била меня. Всегда била. Заявлялась ночью, сваливала меня с кровати на пол и колотила каблуками. По бокам, по спине… Когда попадала по лицу особенно больно было. Она постоянно плакала тогда. Могла отхлестать ремнем, избивала руками. Я не знал за что. Точно помню, как она пыталась меня задушить ночью. Дважды. Мне было четыре и восемь лет, кажется. Оба раза ночью, подушкой. Не помню, засыпал я или еще нет. В первый раз пробовал метаться и криками умолял маму, чтобы она прекратила. Чтобы не убивала. А она мне объясняла в чем я провинился. Сейчас не могу вспомнить что она объясняла. Во второй раз это случилось когда к нам в гости приехала бабушка. Она спала в соседней комнате, но засыпала она как мертвая. Я не мог до нее докричаться, все звуки глушились. Она давила на меня всем своим весом. Оба раза заканчивались тем, что мне было все сложнее сопротивляться. Оба раза я успел проститься с жизнью. Но в какой-то момент она прекращала давить. Вдохнув воздуха, я сразу убегал от нее, запирался в ванной и прятался в самый дальний угол. Она никогда не догоняла. Плакал очень долго, больше всего на свете боялся показаться ей. Она вела себя так, словно ничего не произошло. Не мог никому рассказать об этом, я боялся, что тогда уж точно умру. Убежать тоже боялся, да и не мог этого сделать. И я искренне чувствовал себя виноватым. Я пытался загладить свою вину, делал все, чтобы быть идеальным. Не получалось, ни капли жалости или сочувствия на ее лице я тогда не видел. Потом я думал, то чем-то ей мешал. Нелегкий груз на плечах матери-одиночки. Но для меня она тогда была необходима, она была спасательной соломинкой. Только теперь об этом вспомнил, представляешь? — Верховенский как-то пусто улыбнулся, стараясь восстановить дыхание. — Уже в последние дни она в бреду кричала на меня. «Ненавижу тебя! Дрянное ты создание, за что мне это? Тупое животное, думаешь, я не знаю — ты убьешь меня! Да, ты только этого и хочешь! Я вижу, все вижу! Побойся Бога, бес ты эдакий!» Николай слушал с непроницаемым лицом. — Я не вспоминал ее грехов уже десять лет. Всю жизнь придумывал, как покончу с собой. Почти не сомневался в этом тогда. Мне казалось, что умру я скоро. Хотя, покончить с собой не так уж просто. Говорят, что самоубийцы слабые, только это неправда. Стоит только попробовать постоять с пистолетом у виска, понимая, что еще секунда и ты исчезнешь на всегда. Совсем. Становится понятно, что смерть — это не просто явление. Это пространство, у смерти есть длина и ширина. Она чувствуется абсолютно пустой и бесконечной, при этом сдавливает тебя со всех сторон. Это пугает. И слабый человек с таким не справится. Но нужно отдать должное — нельзя назвать слабым и того, кто тащит свою тушу через время. Жизнеспособность там поддерживает. А ты был прав. — В том, что ты слабак? — уточнил Ставрогин. — Да. — Почему же ты так думаешь? — У меня не хватает сил ни на что. Ни жить, ни умереть не могу нормально. Ставрогин молчал. Его лиц оставалось непроницаемым, он развернулся и сел на подоконник. — Так ты перестал верить в бога — протянул Николай — Потому что бог обещал любить послушных, а ее… — А ее он не спас — злобно отрубил Петр — Да. Не переношу обмана. — Так ты же ее не любил — пожал плечами Ставрогин. — Но она мне нужна! Понимаешь, я ребенок! Мне нужна мама! — Тебе восемнадцать, поздравляю, ты официально освобожден от мамы. Во всех смыслах — Ставрогин хмыкнул. — Благодаря ей все же прожил эти восемнадцать. — Только она и сама едва не лишила тебя жизни. Петр молчал. Ставрогин оскалил зубы. — Смотри мне в глаза — повелительно выкрикнул он. Петр поднял взгляд, исподлобья наблюдая за мерзким фантомом. — Бог просто устал любить. — Он никого не любил по-настоящему. — Только у кого-то все, а у кого-то ничего. — У них есть силы. Они… Они… — Петр не знал, что говорить. Николай смотрел на него с улыбкой. — Они умеют любить. — Ты врешь! Это неправда! — Тебе ли знать. — Люди не умеют любить. Они используют друг друга, обманывают других и себя!.. П-почему я вообще должен тебе что-то доказывать? — Петр постарался улыбнуться, но искажения на его лице слабо ее напоминали. — Я могу доказать тебе обратное — тихо сказал Николай. — Покажу тебе то, чего ты не замечаешь. Верховенский молчал. — Ну же — тянул Ставрогин — Тебе станет легче. Правда-а. — Что тебе надо — отчеканил Верховенский. — Пойти, подышать свежим воздухом. — Чт… Это произошло мгновенно. Ставрогин едва коснулся руки Верховенского, это ощущалось как ожег холодного метала и притом касание оставалось сомнительным — как будто его и не было. — Как ты?.. — Не спрашивай. Идем. Петр поспешил за исчезающим в толпе высоким силуэтом. Странно в такой момент отрицать свое помешательство, очень странно. Небо на улице было свинцово серым. Люди передвигались большими массами, завлекая в себя подобно водовороту. — Ты тоже обманываешь себя? — вполголоса спросил Верховенский. — Ты думаешь мне нужна чья-то любовь? — Она нужна хоть кому-то? — Тому, кто не обманывает себя это очевидно. Ставрогин сразу прибавил шагу, Верховенский двинулся следом. — Что же я должен увидеть? — Петр неестественно подергивал плечами, одна кофта плохо спасала в нулевую температуру, но Николая это мало волновало. — Вот — он кивнул в сторону — Парень слева, на остановке. Едет в спортзал. Тягать штангу и гантели, пытается привести себя в форму. Или хочет привлечь чье-то внимание? Человек не стал бы истязать себя без причины, правда? Один только взгляд Верховенского говорил о том, как ему это безразлично, но Ставрогин все рассказывал и рассказывал, шагая по бульвару. — Вот курьер, везет чей-то заказ. Потому что кто-то остался вместе с близким, потому что не хотел оставлять больного в одиночестве. Ей бабушка сшила связала шарф и шапку, оно и видно. Чтобы она не замерзла. А то бабушка поймала приступ, когда будущий муж ее внучки мерил температуру простывшей поцелуями лба. Этот школьник бежит в ларек за шоколадом для матери. Он не знает чем еще порадовать ее в день рождения, поэтому расстается со всеми накоплениями. Эта мамзель звонит своей близкой подруге, чтобы рассказать об очередном бросившем ее фаворите. Ее подруга уже почти профессиональный кардиолог — столько раз лечила разбитое сердце. А вот… — Стой. Остановись — Внезапно прервал его Верховенский, стуча зубами от холода. Он возник прямо перед Ставрогиным, не давая ему идти дальше. Парню было очень неприятно ощущать разницу в росте, когда Николай с немым вопросом смотрел на него сверху вниз. — Хватит. Я все понял. Я больше не хочу быть здесь. Ставрогин упорно молчал. — Повсюду бабочки и цветочки. Ты дурачишь меня. Придаешь непонятные значения самым обычным вещам, зачем? — Я ничего не делал. Я просто показал тебе то, что называется жизнью. — Какая-то шутка, но юмора я не понял. И как я здесь очутился, как? Ставрогин! Что происходит Ставрогин? Ведь я даже не могу быть уверен, что ты существуешь! Тело болело и дергалось от холода, голос срывался. На лице Ставрогина не дрогнула ни одна мышца. В миг улица вокруг растворилась и Петр снова оказался в своей комнате. — Как?! Отвечай, Ставрогин! — Верховенский покачнулся вперед, спотыкаясь. Но Ставрогина уже не было. Петр был в комнате один.