Демоны мертвых душ

      Прошло несколько дней. Верховенский едва сводил концы с концами. Денег на еду почти не оставалось. Впрочем, даже мысль о пище вызывала тошноту. Недавно соседка звала Петра зайти на ужин, он, как бы ни был удивлен, отказывался. Но соседка оказалась тверда в своем стремлении причинять окружающим добро, поэтому на столе второй день стоял нетронутый котелок с борщом. Живот сводило от боли, недвузначно требовавшей еды, поэтому Петр попробовал влить в себя хоть несколько ложек и волевым усилием заставил это остаться в организме. Оставалось лишь догадываться о причинах постоянной тошноты. Верховенский просто не мог есть. Петр абсолютно серьезно намеревался посетить университет, хоть единожды. Но этого не произошло, состояние Верховенского ухудшалось с каждым разом все больше. Сил хватило лишь на то, чтобы добраться до аптеки и вернуться с пачкой активированного угля, потому что парень не смог диагностировать себе ничего, кроме отравления. Прямо в аптеке он стал свидетелем ссоры посетителей и фармацевта, после их криков возвращение домой стало райским наслаждением.       Недавно он также виделся со студентом Иваном Шатовым. Это был по обыкновению своему человек угрюмый и неразговорчивый, однако становился болезненно раздражителен, когда затрагивали его убеждения. Внешность Ивана вполне соответствовал своим убеждениям: он был неуклюж, белокур, космат, низкого роста, с неприветливым, упорно потупленным и как бы чего-то стыдящимся взглядом. На волосах его вечно оставался один такой вихор, который ни за что не хотел пригладиться и стоял торчком. Иван долгое время близко общался с Алексеем Кирилловым, кажется, даже уезжал с ним в другую страну. Подробностей этих пере-дружеских недо-романтических отношений Петр не знал. — С трудом смирился с этим… — проговорил Иван тихо. — Недавно в церкви был. Молился за него. — Правда? Думал, за самоубийц не молятся в церкви. — Он не самоубийца. — Что? — очень уж неожиданно звучало такое заявление. — Но ведь эксперты доказали, время смерти совпало. — Кириллов не мог, он совершил бы такого греха? — Люди не совершают грехов потому что боятся кары, а Кириллов не верил ни в кару, ни в карателя. Это развязало ему руки… Но заметь, он поступал всегда очень гуманно и миролюбиво. Он был лучше нас с тобой, не думаешь? — Прекрати нести чушь — бросил Иван. — Ты пытаешься поймать собственную идею, Иван — продолжал Верховенский — Никто не убивал Кириллова, нет в этом виноватых. — Кириллов был счастлив, он любил жить! Это обыкновенная глупость, Петр. — Он любил жить, а вот любил ли он жизнь — другой вопрос. — Это ведь одно и то же! — Если Алексей и любил эту жизнь, могло ведь быть что-то куда более ценное для него. Что-то выше, чем жизнь. Нет, это не обязательно должен быть человек. Это может быть дело, миссия… Идея. — Да, я тоже знал про его теории — раздражительно отрезал Шатов — Но лишь идея не дает причин умереть. — Но ведь тебе идея дает смысл жить, так почему же не может отнять? Ты выдумал сверхчеловека, пошел на поводу у идеи, большой и безумной идеи, даже не боясь быть обманутым. — Бог существует, Верховенский, он не человек и не сверхчеловек. Это непостижимая сущность. — Которая, если и есть, творит с нашими жизнями все, что заблагорассудится. И виноват даже не бог, не эти его окольные неисповедимые пути!.. — Верховенский! — Шатов был в ярости, но то было несравнимо со злостью Петра. — Виноваты последователи бога! Вы, религиозники, создали механизм поклонения богу, которого сами и выдумали! Посуди же сам — уж коли бы человек не задумывался о сущности создателя, то никогда б и не решил поклоняться ему. И не было бы создателя! А жалкие слабые твари делают все, лишь бы не видеть действительных последствий своих поступков. Они не могут нести ответственность не то, что за действия — за свои мысли! И только бы все ограничилось тем — они увеличивают свое число и набивают себе же цену за счет изломанных человеческих судеб! — Это ложь! — Так докажи мне обратное! Докажи, что Кириллов умер не по вашей вине, и что богу вашему не поверил и искал своего тоже не из-за вас! Не вы задели его честь и душу! — Вера лечит, а не… — Лечит слабых, убивая сильных! Да, Иван не смотри на меня так! Вы все жалки, жалок сам человек, провозгласивший себя венцом природы. Всего лишь вошь, червь человек! Он униженный падает ниц перед собственными идеями! А ты теперь учишь меня истине? — Ты можешь убить веру в себе, но не во мне! Я верую искренно! — Во что же? — Я верую в Россию, я верую в ее православие… Я верую в тело Христово… Я верую, что новое пришествие совершится в России… Я верую… — залепетал в исступлении Шатов. — А в бога? В бога? — глаза Верховенского победоносно засверкали — То-то, Шатов! Из одного только чувства вины ты вот это прекратил носить — Петр коснулся маленького крестика, болтавшегося на шее Ивана. — И если уж сам бог явился на бренную землю, чтобы учить вас любви и добру, не стоило ли проявить хоть каплю уважения, благодарности? Вы распяли его, Иван! И теперь носите его лик у сердца, как слабые паршивые шавки, — сначала изгадят, а потом скулят! И вы теперь говорите, что это и есть единственно верное отношение к богу? Вы ломаете саму личность человека, дай только волю — всех бы измучили! Не один Кириллов взялся бы за пистолет. Так сами упивайтесь своим горем и страданием, продолжайте убивать свое спасение и идите ко дну! И я искренне желаю с диким визгом радости подавиться кровью Христа всем вам!       Завязалась драка, но Петра с Иваном тут же разняли прохожие. Верховенский еле держался на ногах, а сил почти не оставалось. С трудом он добрался до дома, совершенно выжатый и опустошенный. Как давно копилась в нем эта ярость. Теперь он лежал в своей кровати, рассматривая потолок. В жаркой квартире не наблюдалось никаких признаков жизни, лишь размеренно тикали часы. Внутри него теперь навечно поселился холод, словно сама его сущность промерзала. Как же он устал от этого… Его мысли проносились цветастым бесформенным вихрем, Пьер вспоминал Кириллова. Который умер за идею. Такая, казалось бы, ничтожная вещь — выводы из определенных наблюдений, которые он сразу принял за истину в последней инстанции. Маловероятно, что так может завлечь в себя любая идея… Может быть ее особенность состояла для Алексея именно в том, что он сам открыл ее для себя? Как просто бывает убедить человека в том, до чего он додумывается сам. А если заставить человека прийти к определенной мысли, получится заставить его залезть в петлю? Нужно будет только убедить его в ценности и незаменимости идеи. Представить ее эдаким подвигом, святой целью. Вот только… Что это за свойство? Священность? Святость?.. Каждый синоним созвучен со словом «обман». — Священный — одними губами проговаривал Петр.       Мысль уносилась куда-то вдаль. Ставрогин мог бы знать. Николай Ставрогин, который был его галлюцинацией. Потрясающей и пугающей, удивительно живой галлюцинацией. Его явления Петр ждал с волнением — столько вопросов оставалось, все они беспокоили его. Он сделал массу выводов и теперь не мог найти подходящего для себя определения. Также один, всего один вопрос, препротивный и вечный оставался для него открытым. Было стыдно даже самому себе признаваться в этом. Что такое любовь? Такая неразбериха, такая тошнотворная глупость. Веки тяжелели. — Засыпаешь? Как и ожидалось, Николай появился в самый неожиданный для Верховенского момент. — Интересно… — Ставрогин не мигая осмотрел Петра — Как беззащитен спящий человек. Почти нагой… Что снилось?       Сумбурно и почти неуловимо перед глазами пронеслись пестрые картинки. Что это был за сон? — Знаешь, — тихо проговорил Верховенский (голос все еще не вполне восстановился) — Если это вещие сны, то мне гореть в огне. — Смешно — бесцветно отозвался Ставрогин — А говорил, что бога нет. — А я не говорил, что бог есть. А может Дьяволу это не мешает существовать? — Ах, вот как ты считаешь… И что же? Можно веровать в беса, не веруя в бога? — Да что же, этим бесам и ангелам до людей разве дело есть? — А тебе-то откуда знать? — Я пустился в догадки. — Зачем же? — в голосе Ставрогина задребезжало раздражение. — Не хочу почувствовать себя Берлиозом. — Так молчи вовсе!       Пьер наблюдал за тем, как занервничал Ставрогин. Его высокая тень бродила по стенам, а сам он длинными пальцами перебирал страницы какой-то книжки — Булгаков? — и избегал встречаться с Верховенским взглядами. — Не мне ли решать, что существует, а чего нет? Для меня этого не будет… — Но не перестанет существовать. — Почему? То, во что я верю меня… — он запнулся — Не существует для меня. А если я хочу избавиться… Это обман! Одной веры не достаточно. — А действия? — Есть вещи, на которые я не могу повлиять. — Это уже выводит — тихо сказал Николай. Одним движением он отбросил книгу в дальний угол. — Ты сам говоришь, что одной веры недостаточно. — Для борьбы с шизофренией — договорил Верховенский, пока Ставрогин садился на стул прямо перед Верховенским. — Понимаешь? Ты находишься у меня здесь (он коснулся пальцем своего виска), ты не су-щест-ву-ешь. — Так заставь меня исчезнуть, ну же. Ух как обиделся, маленький мальчик — поддразнил Николай. — Я не знаю как это сделать, не знаю! Я устал внушать самому себе и тебе тоже, но… Я не знаю другого выхода. — А почему ты решил, что меня не может быть? — Николай подался вперед — Я живой и самый настоящий.       Ставрогин призрачно улыбается и длинными пальцами проводит по щеке юноши так неуловимо нежно, даже с лаской… От неожиданных прикосновений Петр вздрогнул, по спине пробежали мурашки. Это было так волнительно, Верховенский даже не знал что с собой сделать, так непривычно и непередаваемо… Приятно? Он, казалось, ощущал какое-то слабое тепло и, борясь с желаниями отпрянуть или же податься вперед, он замер в бездействии. Ставрогин наблюдал, как Петр млел от прикосновений. Лишь бы этот момент не заканчивался, пожалуйста… Как только Николай решил отвести руку, Верховенский мгновенно перехватил его кисть. — Стой, — прошептал Петр, не ожидая даже от себя. Ставрогин выдержал паузу. — Что? — Останься. Пожалуйста. Не оставляй меня одного. — Он положил руку Ставрогина на свою щеку.       Николай замер, размышляя над его словами. В его лице читалось нескрываемое удивление. Верховенский не сказал ни слова, неспособный выдерживать этот холод так долго — он сам не знал отчего так мерзнет, раз батареи такие горячие. Петр закрыл глаза, зная, что Ставрогин не испарится, как делает это обыкновенно. Рассматривал его большие голубые глаза, вьющиеся волосы. Впалые бледные щеки, длинную шею, худые кисти рук и тонкие-тонкие пальцы. — Зачем ты попросил меня остаться? — спросил Николай хрипловато, проводя рукой по его волосам.       Петр молчал, не зная, какие подобрать слова. Потому что я так захотел? Потому что я больше ни с кем не общаюсь? Потому что желаю знать кто ты такой?       Потому что мне холодно? — Никто не пришел тебя спасать. Никому нет до тебя дела. Наверное, бог устал тебя любить. — А любил меня хоть кто-то? — спросил Петр. — Хоть кто-нибудь? — Я не знаю. Верховенский схватил его руки. — Тогда солги мне! — воскликнул он — Обмани меня и скажи… Скажи, что меня любишь ты! Пожалуйста, сделай вид, что и правда любишь меня! Не мучай меня холодом…       Ставрогин помедлил лишь мгновенье, увидев, как голубые глаза заблистали от слез. Николай тут же обнял Верховенского, крепко прижимая его к себе близко-близко, чтобы Петр прочувствовал это. — Тише, мой маленький — говорил он с улыбкой — Все будет хорошо, я рядом с тобой. Я тебя не брошу.       Петр лишь сильнее прижимался к такому живому теплому Ставрогину и впечатывается губами куда-то в шею. Как он жаждал этой ласки, как он задыхался без нее. — Скажи, кто ты? — слабо спросил Петр, ближе прижимаясь к нему в объятиях. — Демон? — Так, бес — отозвался Ставрогин. — Значит, я одержимый?.. Николай улыбнулся. Он поцеловал юношу в лоб и у Петра заболела голова; поцеловал его щеки и у Верховенского поднялась температура; целовал Пьера в шею и у мальчика заболело горло. Верховенского любили. Почти по-настоящему. И так ему было хорошо, и так ему было плохо…