Часть 29. Верное решение
15 июля 2023 г., 00:51
Лиам был в полном порядке еще в субботу, но ему не хотелось возвращаться к привычной жизни. Он наслаждался уединением, которое позволяло читать книгу по дендрике с историей этой магии и рассказами о ее возможностях, техниках и секретах.
Например он выяснил, что дендр может забрать силу у целого дерева, а не ждать, пока волшебство восстановится само. А еще дендр взаимодействует с землей. Но, в отличие от тектонов, которые преобразовывают почву и камень как нечто неживое, дендр черпает волшебство из самого мощного носителя волшебства — из земли.
Лиам выяснил, что любая стихия — это проводник волшебства, а значит, дендр, даже находясь в замке, при должной силе, может почувствовать связь с землей через камень. Также он узнал, что дендрам труднее всего дается левитация, то есть парение в воздухе, где они теряют контакт с почвой. Зато дендрические барьеры сложнее всего разбить, и это может сделать исключительно фуэр.
Лиам узнал, что мощнейшие дендрические артефакты изготавливаются преимущественно из алмазов, так как это чистый углерод, а тот, в свою очередь, главный элемент планеты и образовывается путем максимального уплотнения почвы. Лиам задумался о том, что каждый драгоценный камень, наверное, предназначен для своего типа магии… но это лишь его догадки.
Что касается дендрики — апофеозом мастерства является преобразование дерева. При должном уровне того же мастерства и памяти дендр может превратить гору деревьев в корабль, если помнит, из чего состоит корабль и как он возведен. Не говоря уже о мебели, например. Дамбы и плотины, заборы, дома — все это под силу дендру и зачастую именно на этом они зарабатывают себе на жизнь в городах.
Дендры могут преобразовать один вид растения в другой, а значит, если они хорошо знакомы с гербологией, у них отпадает необходимость в поисках ингредиентов для зелья. Врачевание дается им легко, так же, как и акватам. Однако в печатях они не слишком сильны. Печати перемещения подвластны им плохо.
Помимо дендрики было и другое занятие — менталистика. Лиам практиковался в создании интенции, снова и снова поднимая в комнате ветер с помощью одной только мысли. Также он практиковался держать Велюм, а еще скользил по собственной линеарности. Когда он это делал, его внутреннее око постоянно возвращалось к последнему визиту профессора. Лиам был счастлив, потому что Дарайн был нежен с ним, поцеловал в макушку и назвал вьюнком… Но с другой стороны внутри ворочалась одна тревожная мысль — что-то было не так.
Об этом Лиаму говорил тенебрис.
«Тш… не плачь… тш… Вьюнок…» — здесь Лиаму было очень больно, потому что он рыдал.
«Только не уходите… Остановите время, пожалуйста… Остановите время…» — здесь Лиам чувствовал отчаянное желание близости, тепла, какую-то надежду.
Но потом произошла резкая смена. Слишком резкая. Тенебрис говорил о настоящем пламени внутри, о какой-то буре. Сердце забилось просто бешено.
«Мне правда пора…» — глаза профессора были очень печальны. Слишком печальны. Может, он жалел Лиама? Не хотел оставлять?
Скорее всего, что так.
Но откуда взялась вспышка эмоций перед этим — Лиам не понимал.
Несмотря на этот вопрос, Лиам был доволен. Будто все встало на свои места. Кроме того, он будет видеться с Дарайном каждый вечер, и это был его личный кусочек внимания профессора, который уже никто не отберет.
***
Лиам был совершенно не в курсе, почему Найдин и Виск внезапно стали смотреть друг на друга с улыбками. — Что происходит? — тихо спросил Лиам у Комли. — Я расскажу тебе потом, но, в целом, Найдин явно одумалась. Лиама этот ответ полностью устроил. Он почувствовал облегчение от того, что Виск наконец обрел взаимность. Сам Лиам постоянно чувствовал странную вину за то, что вообще ошивается рядом с Найдин, которой мимолётно нравился. Но теперь никаких сомнений не осталось — Найдин и Виск вместе. Лишь Лиам в их пятерке оставался один, но он не считал, что одинок, ведь у него был профессор. Пусть это и не те отношения, конечно, но все равно в груди разливалось тепло при мысли о нём. Доев запеканку с изюмом и допив яблочный сок, Лиам поднялся, чтобы взяться за часы и переместиться в аудиторию менталистики.***
Когда Дарайн появился в аудитории, адепты, как и всегда, оживились. Но сердце Лиама вдруг подскочило и забилось сильнее прежнего. Он не понимал почему, ведь все это время был совершенно спокоен, а тут… — Доброе утро, друзья, — как всегда тепло улыбнулся профессор. — Поднимите руки, у кого получается перехватывать мысленный поток? Руки подняли лишь несколько адептов, включая Лиама. — Неплохо, — кивнул профессор, — остальные, пожалуйста, продолжайте над этим работать. На прошлом занятии я рассказывал о Фокусе обстинанты. Все разобрались, что это такое? Адепты кивнули, но некоторые кивнули менее уверенно. — Значит, напомню, — сказал Дарайн, — это всё содержание обстинанты, то есть то, что видят оба ее глаза. Концентрация на чем-либо формирует ее центр. Вспомнили? Адепты закивали. — А помним, что такое Интенция? На всякий случай повторю — это желание, на котором сконцентрирован ваш Фокус и к которому прикреплена волшебная сила. Профессор улыбался, словно повторять одно и то же — совершенно нормально. — Помним, что нужно, чтобы преодолеть велюм и перейти от перехвата обстинанты в проникновение в линеарность? То есть от Интерцепции в Инфильтрацию? Вверх поднялись несколько рук, включая руки Лиама и Пали. — Палимина, — вызвал Дарайн. — Нужно ускорить свое внутреннее время, чтобы отыскать зазор в Велюме. — И как это сделать? — Создать больше интенций, то есть больше мгновений… Дарайн кивал, улыбаясь. Он был явно рад, что в головах адептов отложилось что-то из сказанного. — Сегодня я объясню вам, зачем наращивать скорость. Да и что значит, собственно, скорость… Представьте себе, что вы едете на лошади и смотрите на деревья, которые мелькают мимо перед вашими глазами. Они сливаются, потому что ваша обстинанта слишком медленно воспринимает мир. Но если вы силой воли и волшебством станете концентрироваться на каждом отдельном моменте, то есть создавать интенции, то вы станете успевать схватывать эти деревья четче. Вы как будто замедлите езду, но она останется прежней. Лошадь — это объективное время. Его вы никогда не замедлите. Дарайн прищурился. — Так зачем же нам это делать? Чтобы найти ответ на этот вопрос, я покажу, как выглядит линеарность. Создам иллюзию, которая полностью продемонстрирует, как линеарность будет выглядеть. Я знаю, что ранее я показывал ее в виде ленты. Но это идеальное нетронутое состояние. Однако если проникнуть в нее и пытаться идти против течения времени, чужая линеарность напоминает воронку. Итак, внимание. Аудитория исчезла, как исчез и сам Дарайн. Лиам вдруг переместился будто бы в чье-то воспоминание, однако человек, которому оно принадлежало, двигался назад. Время двигалось назад и стремительно ускорялось. Люди стали мелькать быстрее, день сменялся ночью, и эти промежутки сокращались. По центру иллюзии стала образовываться яма, она углублялась, углублялась, картинки мелькали быстрее. Лиам забыл, как дышать. Он не мог повернуть голову ни вправо, ни влево. Дно ямы отдалилось, ушло в темноту, смена дня и ночи превратилась в быстрое мелькание, словно в переливающуюся рябь. Ни фигур, ни пейзажей уже давно нельзя было различить. Только эта огромная яма по центру, которая будто норовила схлопнуться. И она действительно засосала абсолютно все, на секунду стало темно, а потом… белым-бело. Лиам вздрогнул, и иллюзия пропала. Дарайн смотрел на них с улыбкой. — То, что вы наблюдали, это так называемая Воронка Линеарности. Когда вы инфильтрируете в нее, то являетесь препятствием на пути времени. Время всегда сопротивляется. Линеарность непременно будет вас выталкивать, идя вперед. И чем дольше вы будете оставаться внутри, тем сильнее она будет противиться этому. А именно, она будет казаться вам быстрее. Значит, чтобы оставаться в ней, не говоря уже о том, чтобы двигаться дальше, вам нужно будет наращивать скорость. Профессор улыбнулся. — Это называется «Воронка», потому что ваши множественные интенции сольются в Акут. Так называемая Игла. Акут — сумма Интенций, которая и пронзает Линеарность, создавая в ней нору, которую вы видели. Время становится воронкой. Чем глубже воронка, тем выше ее скорость в центре. Я показал вам путь прохождения линеарности от начала до конца. Разумеется, чем быстрее Акут, тем послушнее линеарность. Тем проще увидеть ее содержимое. При должном умении — проще остановить и манипулировать памятью человека. А при должной силе можно достичь начала линеарности, то есть первой точки иллюзии. Это — темнота, которую вы видели. Момент, предшествующий осознанию разумом себя. Он называется Генезис. И по совместительству это последний слой Барьера Сознания. Внутренний слой. Сломать его можно, но только если знать как. Никто вас этому никогда не станет учить. Это запретное знание. Дарайн посмотрел на Лиама. — Но также вы увидели белую вспышку. Это то, что происходит с сознанием, если Генезис сломан и, соответственно, Барьер Сознания разомкнулся. Эта вспышка называется несколькими именами. Самое драматическое и всеми любимое название — Белая Вечность. Ее называют также «Начало конца». Термин звучит очень скучно, — профессор издал короткий смешок, — всего лишь Адфликция. Некоторые адепты посмеялись тоже, но Лиаму было не до смеха. Он ведь знал, как это. Лиам единственный поднял руку: — И что будет, если ввести кого-то в это состояние? Дарайн кивнул. — Отличный вопрос. Так как Барьер Сознания разрушен, казалось бы, что мешает сознанию просто взять и улететь? Но мы не должны упускать простой вещи. Разрушить Барьер может только менталист. И в этот момент внутри разрушенного барьера — Акут этого менталиста. Поэтому сознание вместо того, чтобы покинуть тело хозяина навсегда, попросту признает своим хозяином менталиста, который сломал барьер. Сознание без своего Барьера теряет линеарность, как иллюзию, которая записывает время, а значит, времени уже никакого нет. Сопротивления нет. Менталисту не нужен больше Акут, он может просто держать одну единственную интенцию, чтобы тело контролируемого человека слушалось его воли. Как марионетка. Адепты испуганно притихли. Лиам снова поднял руку: — И у него больше не будет памяти? И личности? — Почему же. Менталист может заново создать генезис, а это запустит абсолютно новую линеарность. И получится что-то вроде ребенка, который не помнит, как говорить, но помнит, благодаря сохранившейся мышечной память, как ходить, есть и справлять нужду. Со временем такая кукла будет неотличима от живого человека, просто вся «новая» личность выстроется вокруг «хозяина», и никакого «я» там не будет. Аудитория приходила все в больший шок. Лиам снова вытянул руку: — А если после Белой Вечности к человеку все вернулось? — Значит, менталист решил вернуть исходную линеарность, — ответил Дарайн, — позволил Генезису восстановиться самостоятельно, а он это делает весьма охотно. — Будут ли какие-то ощущения во время Белой Вечности? — никак не успокаивался Лиам. Профессор помедлил, опустив ненадолго взгляд: — Только те, которые навяжет менталист. Если ничего не навязывать, будет пустота. Такая, которую никогда уже не забыть. И это страшно, если вспоминать. Поэтому… на месте такого менталиста я бы навязал эйфорию. Чтобы, если жертва и почувствовала, что такое Вечность, хотя бы не боялась ее вспоминать. Дарайн бодро оглядел аудиторию. — К слову, Белая Вечность иногда спасает, если человеку в ментальном плане очень плохо и он находится на грани срыва. Практика запретная, конечно, но не совсем уж преступная. Еще вопросы? Адепты молчали. — В таком случае, пусть те, кто смелее, попробуют сломать Велюм. В линеарность, конечно, вы вряд ли зайдете. Но пробуйте.***
После лекции на профессора Дарайна взволнованно смотрели две пары глаз. — Скажите, профессор, это правда? — спросил Виск. Рядом стоял молчаливый Комли. — К сожалению, да, — вздохнул Дарайн. — Комли, я удивлен, что профессор Фаер был с тобой так откровенен. Это ему несвойственно. Дарайн посмотрел на хмурого Виска. — Мне жаль. Я действительно не имел права об этом говорить. — Почему вы давали надежду? — спросил Виск, который почувствовал себя преданным. — Потому что… — Дарайн грустно улыбнулся. — Не мог же я пожать плечами и сказать «идите, вам тут ничего не светит». Кроме того, профессор Фаер действительно предпочитает играть честно, хотя фуэры традиционно остаются с ним. Он хотел, чтобы хотя бы часть ваших ребят примкнули к нему искренне, а не потому что их оттолкнул я. — Вы просто… хотели быть хорошим, — прямо и болезненно сказал Виск. — Хотел, — честно признался Дарайн, — потому что, когда я вас вижу, у меня разрывается сердце. И пока я могу подарить вам немного внимания и заботы — я дарю. Профессор Фаер тоже умеет заботиться и заниматься дополнительно умеет. И хочет. Он достойный человек и безупречный профессор, это правда. Просто у него нет моей мягкости, и он этого не скрывает. А я, в свою очередь, не считаю, что моя харизма делает мне честь. Она доставляет мне только проблемы, по правде говоря. Профессор Фаер прав, когда пытается отрезвить адептов на первом курсе. Он делает это из лучших побуждений. Комли потянул воздух носом. То, что говорил Дарайн, было тяжело слушать. — Я буду скучать, — дрогнувшим голосом сказал Виск. — Ну-ну, с друзьями можно встречаться во все перерывы, — попытался утешить профессор, — и даже есть можно как минимум раз в день не в столовой, а в чьей-нибудь комнате всей гурьбой, это ведь не запрещено. Весной и летом на пикнике... — По вам! — сказал Виск, шмыгнув носом. Дарайн кивнул, будто проходил через это уже в тысячный раз. — Субботний кружок никто не отменял, — сказал он с улыбкой, — как и простые практические занятия, которые я неизменно даю группам некромантов на сезонных практиках. А впереди еще три месяца первого семестра. Ты же не один будешь скучать, Виск. Я тоже буду. По тебе и вообще по всем, кто уйдет на некромантию. Комли резко обнял друга, не давая расхныкаться. — Впервые вижу такую драму в начале октября, — улыбнулся Дарайн и сгреб бритых мальчишек в охапку, тихо проговорив: — Главное, чтобы вы прошли Рубеж, только это имеет значение. — Э, я никуда не ухожу, — смущенно ответил Комли и отстранился. — Зря, — серьезно ответил Дарайн, но сразу же улыбнулся. — Фаер… он точно… нормальный? — спросил Виск, глядя Дарайну в глаза. — Он лучше, чем нормальный, Виск, — ответил Дарайн. — Я его действительно уважаю. Думаешь, он бы стал преподавать в Академии, если бы не любил возиться с малышней? — Почему тогда он нас прогнал? — спросил Комли. — Знаете, я долго думал над этой его тактикой, — вздохнул Дарайн, — а потом пришел к выводу, что профессор Фаер настолько любит некромантию, что пренебрежительное отношение к своему предмету на дух не выносит. Он, видимо, просто не готов преподавать тем, кто не уважает эту высшую магию настолько, что сразу, в первую же лекцию, отмел её для себя. Думаю, он просто хотел как лучше. Виск посмотрел на Комли, выражая готовность оставить, наконец, Дарайна в покое. — Спасибо, профессор, — Комли откланялся за двоих. Дарайн только улыбнулся на прощание.
