Академия Некромантии и Менталистики

      — Я нормально выгляжу? — хмуро спросил Комли.       — Да, конечно, — улыбнулась Пали и обвила любимого руками.       Но Комли, весь пунцовый от волнения, смотрел на Лиама.       — Я точно нормально выгляжу?       Лиам задумчиво оценил друга, который выглядел точно так же, как и всегда, только щеки красные, аж пятнистые. Настолько яркий румянец, что на яблочках исхудавших щек исчезли веснушки.       — Ты выглядишь будто перед свиданием, — честно ответил Лиам. — Не волнуйся так, он же сказал: только Магистериум и кузница.       — Лиам, не говори ерунды, — фыркнула Пали и отошла от Комли, который, судя по всему, стал смущаться еще больше.       — Мы вернемся вечером, — сказал Комли и вышел из комнаты.       — Пали, — вдруг обратился к той Лиам, — скажи, а вы с Комли уже…       — Что? — Пали сделала вид, что не поняла вопроса.       — Извини, — мягко улыбнулся Лиам. — Просто не сердись, что я сказал про свидание. Я, видимо, только о своем думаю.       — Тебе что, совсем-совсем никто не нравится, кроме Марвина? — сочувственно вздохнула Пали.       — Совсем никто, — Лиам посмотрел в окно и не заметил, как Пали подошла очень близко.       — Ты с девочками даже не целовался? — хитро спросила она.       — Конечно, нет, — Лиам слегка смутился и отошел назад.       — Получается, тебе почти семнадцать, а ты не умеешь целоваться? — хихикнула Пали.       Лиам покраснел. Он не мог сказать, насколько умел целоваться, но уж как-то, наверное, целовался худо-бедно, раз влюбился сам декан.       — Ну… наверное, не умею.       Пали приложила ладонь ребром ко рту и прошептала смешливо:       — Я могу научить.       Лиам хотел, само собой, резко отказаться, но ему в голову пришла странная мысль — что если целуясь с кем-то, он вспомнит хотя бы кусочек того, что было с Дарайном? Хотя бы секунду. Маленький, крошечный отрывочек.       — Д… давай, — покраснел Лиам, — с-сейчас? А Комли?       — Мы ему не скажем. Кроме того, ты ведь по парням, правильно? — улыбнулась Пали.       Искушение вспомнить поцелуй с Дарайном затмило разум. Перед глазами уже возникло чуть улыбающееся печальное лицо. Голубые глаза.       — Правильно, — ответил Лиам, отчаянно набираясь смелости.       Он подпустил Пали слишком близко. Сердце колотилось ужасно. Марвин… Марвин… Марвин… Пали положила ладонь Лиаму на щеку, но он от этого прикосновения пискнул, как птица или мышь, отпрянул и попятился.       — Извини! Это плохая идея…       Лиам выскочил из комнаты, сразу же направляясь в свою любимую аудиторию дендрики, чтобы позаниматься. Он был раздосадован и взволнован. И немного… смущен поведением Пали.       Почему вдруг?       Какая глупость.

***

      — Да, заходите, — послышался голос за дверью кабинета.       — Профессор? — Комли вошел и не увидел привычного ярко-красного пятна профессорской мантии.       В кабинете стоял, без сомнения, профессор Грив. Но в серо-синей мантии с тонкой серебристой вышивкой он казался будто немного меньше. И у него внезапно обнаружились выразительное, приятного цвета лицо и живые, глубокие серые глаза, которые раньше казались почти черными. Седина в волосах стала ярче, светлее…       Комли рассматривал так долго, что профессор кашлянул.       — А, ой, — очнулся Комли, — простите. Это ваша праздничная мантия?       — Это моя самая обычная мантия, — спокойным тоном ответил Грив, — я ведь Старший Маг. Вы готовы?       Профессор протянул руку, и Комли сразу же улыбнулся, с предвкушением хватаясь. Пространство исчезло вместе с силой притяжения.

***

      Они оказались в большом солнечном кабинете, совершенно не таком, как себе представлял, конечно же, Комли. Он даже не знал, что первым делом начать рассматривать, но вид из окон притягивал взгляд сразу же. Два больших арочных окна выходили на восточные улочки Варнадира. Над крышами кое-где поднимался дым, растворяясь в голубом безоблачном небе.       — Не хило, — шепотом заключил Комли и отвлекся на тонкий звон — часы на стене сыграли полуденную мелодию, и сразу за ней вдалеке раздались приглушенные удары городского колокола. Родной для Комли звук. Он улыбнулся.       Пока бил колокол, Комли подошел к стеллажу, на котором поблескивали занятные артефакты или устройства неизвестного предназначения. Рядом были книги, конечно же, и крупные цветные кристаллы в стеклянных шкатулках. Такие кристаллы Комли видел в аудитории артефакторики — это драгоценные камни под огранку.       За стеклом другого стеллажа находилась коллекция скелетов мелких грызунов и птиц. Все косточки, даже самые маленькие, были скреплены золотом. Комли узнал полевую мышь, мышь летучую, белку, хомяка, голубя, воробья… Его удивило, что работа такая тонкая. И не похоже, что это артефакты… камней в них не было.       В большом террариуме сидела игуана. Она была в точности, как живая. Но Комли посмотрел на дно — у основания коряги лежал на виду и красиво поблескивал драгоценный камень. Судя по цвету — изумруд. Ничего, кроме коряги, у игуаны не было, и Комли понял, что это иллюзия.       В углу террариума поблескивала золотая табличка с гравировкой: «Дорогому другу от Н.»       Комли перемещался по кабинету, рассматривая его метр за метром, ощупывая листья живых растений, пока в итоге не зашел за письменный стол, на котором лежали несколько непрочитанных писем.       — Вам не кажется, что вы далеко зашли? — раздался голос Грива, и Комли будто очнулся. Его сознание привыкло реагировать только на красный цвет. Он вдруг понял, почему у профессора фуэрики такая мантия. Чтобы его присутствие нельзя было игнорировать. Чтобы нельзя было не заметить, забыть, не увидеть. Чтобы даже просто мантия держала в напряжении.       — Извините, — Комли смутился и поспешно покинул рабочую зону.       — Я собираюсь заняться корреспонденцией, — Грив обогнул стол и сел на рабочее место. — Потрачу не больше получаса. Продолжайте осматриваться, если вам интересно.       — Что такое корреспонденция? — спросил Комли смущенно.       Грив поднял на него глаза, ответив кристально спокойно:       — Это общее название переписки как личной, так и деловой.       И дальше приступил к чтению и ответам, оставив Комли заниматься чем вздумается, лишь изредка поглядывая.       Комли сел на мягкий диванчик и задрал полы мантии, чтобы умоститься боком и смотреть назад, в окно. Но вскоре красные крыши и люди внизу утомили, поэтому он вернулся к стеллажу с книгами и стал изучать их.       Попадались под руку только книги по Магии Корпус — каждая описывала либо класс животных и их строение и лечение, либо человеческие болезни разных органов.       Комли с удивлением узнал, что зубы тоже можно лечить. Что в почках бывают камни. В этих книгах было собрано множество сведений о всех возможных болезнях, ранах и уродствах.       — А вы можете вылечить что угодно? — спросил Комли.       — Не что угодно, — сказал Грив не глядя. — Мне не доводилось лечить плоды в утробе и разделять сиамских близнецов. Мне много чего не доводилось…       Комли полистал книгу еще немного и спросил снова:       — Получается, до того как попасть в Академию, вы лечили?       — Лечил, — ответил Грив, не отрывая глаз и продолжая писать.       Комли улыбнулся:       — Почему стали этим заниматься?       Грив поднял глаза:       — Потому что я хотел вылечить себя. И лет до тридцати думал, что вылечу.       Профессор вернулся к чтению. Комли закрыл книгу и положил на место, хмурясь.       — А вы… чем-то больны?       — Оказалось, что я здоров, — ответил Грив спокойно. — Пожалуйста, не мешайте.       Комли снова сел на диван и стал рассматривать профессора. Тот писал пером, как все профессора. Комли подумал, что, наверное, этому нужно учиться отдельно.       — Но если хотели лечиться, значит, у вас что-то болело? — спросил Комли.       — Нет, ничего не болело, — ответил Грив, но его губы тронула легкая улыбка.       Комли тоже улыбнулся, словно заразившись:       — А что вас беспокоило?       — Беспокоило, что меня тянет к мужчинам, — все так же ровно и не глядя сказал Грив.       — Вы что, не знали, что это… не болезнь? — не поверил Комли.       Профессор опять поднял внимательные серые глаза:       — Не знал.       Он не писал, как будто ждал, что скажет Комли. Но тот стушевался, смутился и посмотрел на обивку диванчика.       — Я почти закончил, — сказал Грив, — последнее письмо, и в кузницу.       — Я не хочу в кузницу, — сказал Комли, задумчиво глядя в окно, — профессор, а мы можем… навестить мой приют?       Грив замешкался. Он не знал ни одного правила, которое воспрещало бы навещать с адептами приюты или родителей.       — Я… право…       — Пожалуйста, — тихо сказал Комли, — это очень важно.       — Хорошо, — профессор не стал сопротивляться, тихо вздохнув. — Навестим ваш приют.

***

      Грив не знал, где находится нужная улица, поэтому переместиться они не могли.       В карете было тесно, пахло тяжелым женским парфюмом, но Грив не выглядел недовольным. Комли отметил, что профессор сильно спокойнее обычного.       — Почему вы сегодня такой?       — Какой? — Грив даже не повернул голову, а просто смотрел в окно кареты на ползущие мимо дома, на проезжающие кареты и повозки, на людей и лавки.       — Умиротворенный, — сказал Комли, склонив голову профессору на плечо.       Грив плечом дернул:       — Не наглейте.       Комли улыбнулся. Хоть что-то знакомое. Он опять склонил голову.       — Комли, прекратите, — строже сказал Грив.       — Не хочу, — вздохнул Комли, — можно так… немножко?       Грив промолчал, и они ехали так всю оставшуюся дорогу. Комли было крайне неудобно, но он только улыбался, когда колесо наезжало на кочку и он стукался ухом о твердое плечо.       Приют был побитым двухэтажным особнячком за красивым, но проржавевшим кованым забором. Сейчас калитка стояла нараспашку. На лужайке, среди цветов, сидела уставшая женщина с маленькой девочкой на коленях. Девочка ревела.       — Это моя воспитательница, — шепотом сказал Комли. — Матушка Ризета!       Матушка подняла глаза и сначала не поняла, кто перед ней, а потом узнала Комли и на ее глазах показались слезы. Она поднялась, держа плачущую девочку на руках, и подошла несмело, не решаясь приближаться к профессору.       — Ты так отощал… — сказала она, качая и качая кричащего ребенка.       — Дайте, — Грив протянул руки и забрал девочку так уверенно, что воспитательница отпустила. Девочка медленно стала успокаиваться и перешла на немного нервное испуганное агуканье.       — Иди сюда! — очнулась матушка и крепко обняла Комли. — А кого ты к нам привел? Профессора?       — Да, — ответил Комли, — это…       — Профессор Грив, — представился профессор, — а вот у вашей девочки была кишечная непроходимость, теперь прошло.       — Ах! Спасибо вам! — воскликнула матушка, принимая ребенка обратно к себе, и потом посмотрела на Комли. — Ты привел профессора, чтобы он посмотрел Тат?       — Ну… я… — Комли замялся.       — Да, — ответил Грив, — покажете?       Матушка сразу же расчувствовалась, прослезилась и позвала их зайти внутрь.       В доме и на заднем дворе возились детишки разных возрастов. Топот слышался и на втором этаже тоже. Но возня в большой гостиной прекратилась сразу же, как только появились маги.       Раздались дружные радостные голоса:       — Комли! Комлии-и-и! И-И-И-И!       На эти голоса сбежались и другие дети. Комли стал обнимать всех от мала до велика. Лишь несколько детей его не знали и только испуганно сидели поодаль. Грив знал, что в приютах большая часть детей — «с дефектами». Тут и косогласие, и хромота, и большие уродливые родимые пятна, и слепота… Уж сколько он приютов обходил в свое время…       — Отлепились, так, так! — распоряжалась матушка. — Комли здесь по делам! Или вы не видите? Ну-ка, ну-ка!       Они стали подниматься наверх по скрипучей лестнице.       — Вы уж извините, что не прибрано… — смутилась матушка, впуская профессора и Комли в комнатку, где спала, видимо, она сама и у окна под толстым одеялом — смертельно худая девочка лет четырнадцати.       Тат открыла глаза и слабо улыбнулась, когда ее стали будить.       — Здравствуйте…       — Тат, Тат! Комли привел из Академии профессора, чтобы он тебя посмотрел, — прошептала матушка и тут же Гриву: — Тат у нас очень слабая. Врачи говорят, что просто захиреет скоро да и все. Неизлечимо.       — Можно присесть к вам? — очень мягко спросил профессор у Тат.       — Да… — она, растерявшись, заморгала.       Профессор опустился на край кровати.       — Полежите спокойно, больно не будет, — сказал Грив и подложил ладонь ей под шею, потом продвинул глубже под лопатки и замер.       Воцарилась полная тишина. Матушка даже не дышала.       Грив убрал руку.       — Всё. Теперь пойдете на поправку. Ваши нервы срослись не как обычно, но я помог. Вам теперь нужно больше есть и больше двигаться. Хорошо?       — Хорошо, — сказала Тат, не понимая, верить или нет.       Матушка тоже была сбита с толку. Уж слишком просто.       — Пойдемте, — Грив невозмутимо поднялся, — будем смотреть остальных.

***

      Комли видел, как происходит одно чудо за другим. Как поднимается визг радости, как плачет матушка, как выпрямились косые плечи, как прозрел глаз, как ушло пятно, как задвигалась рука.       Сердце Комли билось часто. Особенно от того, что профессор лечил мягко и плавно, почти нежно. И дети его не боялись, просто держали дистанцию, смущаясь из-за мантии.       — Мне так неловко просить, — прошептала матушка Комли, — но меня убивает моя поясница, она стала еще хуже с тех пор, как ты уехал… может быть, твой профессор и меня… посмотрит? Или это слишком? Нет, наверное, слишком. Да, пусть вот деток лечит.       Комли улыбнулся. Ему даже не нужно было ничего говорить, он почему-то знал, что Грив после всех детей сам это предложит.       — Давайте и вас посмотрю.       Матушка прослезилась:       — Поясница болит очень!       — И не только ведь, — сказал профессор, укладывая ладонь ей на грудь и прикрывая глаза.       — Ох… святые небеса… — выдохнула матушка, когда он вскоре отнял руку. — Легче-то как… Спасибо, профессор! Спасибо!       Комли отказался пить чай и обнялся с матушкой на прощание. Вся детвора, вылеченная дальше некуда, высыпала к забору и махала вслед Комли и профессору. Грив мягко улыбнулся и тоже махнул рукой перед тем, как положить вторую — на плечо своему адепту.

***

      Пространство, появившись, принесло с собой полумрак и тишину, древесный запах. А еще мебель, накрытую тканью, коробки, пустой камин с вычищенным очагом.       — Где мы? — Комли обернулся.       — Не важно, — тихо сказал профессор, — я немного отойду, и мы направимся в кузню.       Окна без гардин закрыты ставнями, но сквозь щели сюда пробивались солнечные лучи.       — Мы у вас дома? — догадался Комли с изумлением.       Грив прошел к дивану:       — Я не живу здесь, поэтому нет.       Профессор осторожно сдвинул пыльное покрывало и опустился на диван, устало прикрывая глаза. Комли тихо подошел, так же сдвинул и сел рядом, глядя во все глаза.       — Спасибо, — сказал Комли. — Это очень много для меня значит.       — Пожалуйста, — ответил профессор и открыл глаза, скользя взглядом по своему опустевшему безжизненному дому.       — Вы поэтому пошли в Академию? — спросил Комли. — Устали лечить?       Профессор Грив усмехнулся:       — Нет, Комли, я не устал лечить. Это приносит мне удовольствие, пусть люди постоянно просят еще и еще. Я попал в ловушку.       — В какую? — осторожно спросил Комли.       — В жестокую, — сказал Грив. — Вы, наверное, знаете, что для того, чтобы стать Старшим Магом, нужно пройти инициацию в сорок лет?       — Да, нам рассказывали.       — Часть инициации — показать свою линеарность Камусу Воралиону. И тот… исследует, скажем так, — Грив вздохнул. — После того как он посмотрел, что я за человек, я и получил это предложение. Его суть была проста — Магистериум готов был принять меня в число Старших, но в обмен на преподавание фуэрики. Если выдержу хотя бы двадцать лет — он обещал мне Магистра.       Комли молчал.       — Злитесь? — спросил Грив.       — Не понимаю, — искренне сказал Комли, — он же посмотрел вашу линеарность и видел — вы добрый человек, чуткий. Как он мог вам это предложить? Вы что, так хотели Магистра?       — Во-первых, само собой, хотел, — вздохнул Грив, — во-вторых, практикующий Врачеватель смотрит на тело, как на глину. Нет ничего, что он не мог бы исправить. Рядом с ним постоянно всем больно и эмпатия к чужой боли атрофирована. А моя жесткость… Вот представьте, ваша матушка схватила бы меня за рукав и стала бы слёзно просить посмотреть еще детей. И еще детей…       Комли поджал губы.       Грив слегка улыбнулся:       — Когда ты странствующий Врачеватель, то ты хочешь-не хочешь учишься запираться и говорить «нет», когда перед тобой рыдает, умоляя, очередная матушка. Ректор увидел эту способность, увидел, что я тектон, увидел, что я хочу быть Магистром и даже достаточно умен для этого. Вот и всё.       Комли молчал.       — Злитесь? — снова спросил Грив.       — Не понимаю, — снова ответил Комли, — вы сказали, что хотели уйти в этом году из-за меня. Получается, вы хотели отказаться от звания Магистра? Из-за меня?       — Романтично? — профессор усмехнулся. — На самом деле, чем дальше — тем хуже. Всё это преподавание — изощренная пытка длиной в годы. Агония. Меня, безусловно, притягивали, как вы понимаете, некоторые фуэры. Поэтому то, что они в моей власти… Может быть, где-то в глубине души… Может быть, я просто хотел найти утешение хоть в чем-то. Отдушину. Я привязывался… И иногда… Бывало, что я думал… Хотел…       Речь профессора становилась все сбивчивей, и он замолчал.       — Я понял, что значит ловушка, — медленно сказал Комли, — теперь понял. И понял, как мое предложение выглядело для вас.       — А вот этого вы не поймете, — качнул головой Грив и посмотрел вниз, выдохнув тяжело. — Когда вы прильнули к моей ладони — это как если бы реальность дала трещину и из этого разлома хлынула раскаленная лава. А любой тектон только ее и ждет всю жизнь, потому что она — его стихия… Недостижимая, но его.       Комли задышал чаще.       Грив усмехнулся, не глядя на него:       — Знаете, я ведь никогда не смогу призвать настоящую лаву прямо из недр земли… Но я все равно мечтаю об этом. И всегда буду.       Комли взял руку профессора и поднял к себе. Прежде чем Грив успел опомниться и отдернуть, Комли прижался щекой к его ладони.       Дыхание профессора сбилось и резко стало судорожным, мелким, будто порванным на кусочки. Он жадно смотрел, как Комли льнет, чуть хмурясь, и как пылинки кружатся вокруг его волос золотым ореолом. Профессор старался запомнить каждое мгновение. Все веснушки.       — Изображаете лаву? — спросил Грив, отнимая руку.       — Да. У меня не получилось? — Комли выпустил руку профессора и посмотрел с плохо скрываемой радостью.       — Получилось. Но слишком довольная улыбка, — строго сказал Грив.       — Ну так я ведь теперь вижу, — сказал Комли.       — Что вы видите? — Грив поднял бровь.       Комли собой явно очень гордился:       — Что вы покраснели, профессор.