Академия Некромантии и Менталистики

      Десять дней до дня рождения Иона.       Аудитория притихла, когда вошел декан. Он почти не улыбался и выглядел уставшим.       — Диссимиляция, — профессор Дарайн обвел взглядом аудиторию, — все помнят, что это?       Адепты закивали, удивленно переглядываясь — Марвин обычно не такой.       — Внутреннее время, — снова спросил профессор, — все запомнили его принцип за весь учебный год?       Адепты снова закивали головами. Дарайн тоже кивнул и начал:       — Отдельные фрагменты нашей линеарности могут быть либо растянутыми и медленными, либо плотными. Вопреки вашим ожиданиям, плотнее те воспоминания, в которых время шло быстрее. То есть интересные события. Но именно временная плотность делает фрагмент ярче — она привлекает внимание внутреннего ока обстинанты и фрагмент легче вспомнить. Противоположная ситуация — это временная топь. Скучная рутина. Время замедляется. Логика ясна?       — Да, профессор, — тихо отвечали адепты.       Дарайн продолжил:       — Если мы знаем, что линеарность сопротивляется, как думаете, какие фрагменты сопротивляются сильнее — плотные или топкие?       — Плотные, — отвечали с мест.       — Верно, — кивнул профессор, — если вы, например, плывете против течения и оно вдруг усилится — ваша скорость замедлится. Таким образом, плотные воспоминания для того, кто вошел в линеарность — внятнее, заметнее. А топкие он пролетает легко, потому что течение разворачивается в его пользу. Это ясно?       Адепты кивали.       Дарайн рассказывал дальше:       — Диссимиляция — это разъединение моментов памяти, искусственное замедление, чтобы между мельчайшими моментами образовались ямы. То есть вы превращаете фрагмент в топь, которую сложно увидеть на скорости. Представим: вам нужно, чтобы человек забыл очень насыщенную минуту своей жизни. Вы превращаете эту минуту в две смертельно скучные недели. И человек уже не сможет ее вспомнить, так как память у нас у всех чрезвычайно беглая — наша линеарность нам не сопротивляется.       Профессор сделал паузу, глядя, как некоторые прилежно записывают.       — Если мы хотим вспомнить, то нужно искать якорь. Теперь представьте, что у вас на столе всегда висел чей-то портрет в очень красивой резной раме. Но потом портрет исчез со стены и из вашей памяти. Однако вы пошли в художественную лавку и увидели ту самую раму. Она кажется незнакомой, и в ней другая картинка, но что-то вас цепляет. Это происходит потому, что обстинанта, как мы помним — не только два ока, а и операционный штаб. Я рассказывал на самой первой лекции про разум, который однажды понял, что женщина — это «мама». Так вот, я говорил о свойстве обстинанты постоянно учиться и строить смысловые связи, в частности — соотносить повторы.       Дарайн легко улыбнулся.       — Вы увидели вашу раму, и обстинанта мельком намекнула, что перед вами повтор. Так как моменты разделены ямами, сложно осознать намек и уж тем более сложно вспомнить один конкретный момент фрагмента. Но это можно сделать, если снова и снова заставлять обстинанту соотносить повтор, то есть «тащить за якорь». Это делается так. Снимите ваши перстни.       Адепты стали стаскивать с пальцев отличительные знаки Академии. Профессор подошел к первому ряду амфитеатра и продолжал, идя вдоль стола и секундно заглядывая каждому в глаза:       — Механизм соотношения повтора очень и очень быстрый. Но можно приложить Силу, чтобы его замедлить. Это словно замедлить каплю дождя в полете и проследить траекторию от начала до конца, до места назначения, до вашего момента.       Он пошел взглядом по второму ряду.       — Как только этот момент попадет в обстинанту, ямы схлопнутся обратно и будет восстановлено естественное время фрагмента. Но чем больше ямы, тем ниже «проседает» линеарность. И тем сложнее механизму соотнесения заметить повтор, а вам будет сложнее почувствовать намек, то есть найти якорь.       Дарайн посмотрел Лиаму в глаза и отвернулся.       — Надевайте перстни.       Адепты послушались. Все заметили, что профессор объясняет не так подробно и красочно, как обычно. И пусть он все равно говорил мягко, но в голосе и взгляде чувствовалось напряжение.       — У диссимиляции есть уровни. Системы этих лабиринтов зависят от цели диссимиляции. У себя ли вы прячете от других или у других от их самих? Или у себя от себя же? Или у других от других? Плюс ко всему, так как для нескольких фрагментов может быть один якорь, скрывать связанные фрагменты с предположительными якорями — практически постоянный прием в диссимиляции. Можно заведомо создавать лестницу сложности, чтобы на одной из ступеней ваша жертва решила, что вспомнила всё, и уже не пыталась пробовать дальше. Это, можно сказать, диссимиляция не столько на силу, сколько на выносливость. Об уровнях мы будем говорить более обстоятельно в следующем году.       Дарайн обвел адептов взглядом.       — Я диссимилировал у каждого одно свежее воспоминание. Чем свежее фрагмент, тем ощутимее его отсутствие, так что вы сможете даже выяснить, где «разрыв». Ищите якоря и тяните. На следующем занятии я всем всё верну, переживать не нужно.       Лиам только усмехнулся. Как будто у него мало ям и разрывов. Не линеарность, а решето. И тем не менее, внутри шевелилась надежда, что эта лекция поможет вспомнить хотя бы один из уровней. А то, что их три — Дарайн озвучил ему сам. И самих фрагментов, если верить Дарайну — три.       — Теперь вопросы, — сказал профессор, и вверх потянулись руки.

***

      Это произошло прямо в обед.       Прямо в столовой.       Ни с того ни с сего.       Пали потянулась к тарелке Комли и с улыбкой утащила маленькое куриное крылышко. Комли, и без этого какой-то хмурый, вдруг вздохнул и почти без промедления сказал:       — Пали, прости, но нам нужно это прекратить.       Крылышко выпало. Пали рассеянно взяла салфетку. Найдин и Виск напряглись, а Лиам знал наперед, что будет, хоть Комли это с ним и не обсуждал.       — Что прекратить? — спросила Пали, и подбородок у нее задрожал.       — Встречаться, — сказал Комли. — Прости. Но я тебя больше не люблю.       Лиам вздрогнул от прямоты формулировки. Пали посмотрела на Лиама и резко встала. Она пошла на выход из столовой, споткнулась на пороге и обернулась. Ребята смотрели ей вслед, а Комли — не смотрел. Он смотрел вперед, в пустоту. В его руке медленно плавилась вилка, которую он крепко сжимал в кулаке. Металл кренился вниз.       — Комли, вилка! — предупредил Лиам.       — Ну вот и все, — как-то болезненно, но с улыбкой сказал Комли, — Грив меня убьет.       И дальше Комли просто сидел как бледная рыжеволосая статуя.       Лиам в глубине души испытал облегчение от того, что Комли решился. И смутную тревогу. Такие изменения в их «коллективе» затрагивали каждого. А еще он наконец-то понял, что больше не будет пятым лишним, если, конечно, к ним вскоре не присоединится новая «Пали».       — Я собираюсь посидеть в Парке, — сказала Найдин, — кто со мной?       — Я, — тут же отозвался Комли, даже раньше, чем это успел сделать Виск.       — Мне нужно кое-что сделать, пока не начались стихии, — сказал Лиам, — так что вы идите, увидимся на ужине.       Лиам поднялся из-за стола и с волнением направился в «серое» крыло.

***

      Его старая комната оказалась не заперта. Внутри было пусто. Кровать не застелена, книг нет, а начищенный канделябр смотрелся без свечей лысой железкой.       Лиам почувствовал, что пульс ускорился. Но эта была не близость якоря, а будто бы просто нервы. Опустился на кровать, лег и представил, что сейчас осень. Благо, комната была сама по себе темной. Воспоминание, к которому Лиам хотел вернуться, было очень грустным. Он прекрасно помнил свое отчаяние и одиночество в начале осени — невозможность рассказать о колбочке, постоянные вопросы без ответов и собственная слабость. Вот так он лежал, прикрываясь одеялом, когда Дарайн говорил с ним, глядя при этом почему-то только в окно.       «Ты и я, мы с тобой в одной лодке, Лиам. Я знаю: моя вина в том, что тебя качает. Если прыгнешь за борт… Я, конечно, тебя спасу. Но сухим из воды уже не выйду.»       «Будешь каждый день пить свою дневную порцию у меня. Надо было сделать так раньше, но я не хотел привязывать к себе. Я хотел, чтобы ты жил здесь, как все».       «Я принес тебе книгу по дендрике, ты сам понимаешь, что практиковаться будешь один. Никто не должен видеть твой уровень».       «Ты не моя кукла. Ты не мой личный эксперимент. Но я многим рискую ради тебя. И это все, что я прошу помнить».       Лиам снял часы и Фасоль с шеи и положил на кровать там, куда их складывал профессор.       «Это, кстати, и ментальная тренировка тоже. В понедельник будь уже в строю. Если нужен тебе, я рядом».       Разговор был напряженным, судя по тенебрису, который показывал целую бурю эмоций. Лиам понял, что последние слова профессора вызвали особое волнение. Сильное волнение. Какое-то почти отчаяние. Будто дальше был какой-то порыв. После этого тенебрис резко менялся из порыва — в сильное сердцебиение.       Дарайн же раньше сам сказал, перечисляя фрагменты: «То, как почти поцеловал, потому что ты плакал. То, как я тебя согрел, потому что ты дрожал. И то, как поцеловал, боясь… что никогда не поцелую».       Лиам попытался сопоставить, и тут все было очевидно — в конкретно этом диссимилированном фрагменте он плакал. И даже есть маленький кусочек паззла:       «Тш… не плачь… тш… Вьюнок…»       Голос звучал над головой… Лиам потрогал макушку и сел. Но сел слишком медленно. Снова лег и сел быстрее, но слишком медленно. Тенебрис был полон отчаяния. Хотелось… схватить. Да, схватить. Удержать.       Лиам попытался схватить мантию профессора. Да, ведь он сидел прямо здесь… И тогда голос сверху…       «Тш… не плачь… тш… Вьюнок…»       Лиам закрыл глаза. Сердце колотилось, но он совершенно ничего не помнил. Такое чувство, что все себе выдумывает.       Ну давай же. Ну вспомни, вспомни… если поцелуй был сейчас, то подними голову наверх… Он же взглянул в глаза? Какими были его глаза?       Голубыми. Так близко-близко. Лиам будто бы почти вспомнил, как выглядят в деталях радужки глаз Дарайна. И вдруг он увидел себя в черноте его зрачка. Себя со сползшим вниз одеялом, цепляющегося за белую мантию с золотым кантом.       «Только не уходите… Остановите время, пожалуйста… Остановите время…»       «Лиам… ты… не знаешь, о чем просишь…»       Лиам хватил воздух ртом, тут же начав задыхаться от накатившего острого возбуждения. Он дотронулся до своего рта пальцами. Вот так выглядят золотые волосы вблизи, вот так ощущаются его губы. Вот так он дышал, вот так лежала его ладонь на щеке Лиама.       И темнота. Такой же тенебрис однажды был и в кромешной темноте. Будто чужое воспоминание, будто всего один момент. Лиам услышал свой голос:       «Марвин…»       Лиама откинуло на подушки, он крепко жмурился, чтобы было немного темнее.       — Марвин… — повторял он за собой.       Тянул за якорь.       Полы мантии были судорожно задраны наверх.       — Марвин…       Теперь тянуть получалось.       Лиам вспоминал, что было здесь, чтобы вспомнить, что он вспоминал, когда был в темноте своей комнаты… Когда было еще жарче… Почему было жарче? Что он помнил?       «Марвин…»       Ах…       Что же он…       Пом-нил… тог-да-а-ах…       Лиам ослабел и вернулся в реальность. Стало стыдно, что так испачкал мантию да еще и при свете дня, будто у всех на виду. Хорошо хоть мантия — белая. Он поднялся, собрал артефакты и с трудом встал на ноги.       Ну, первый фрагмент, судя по всему, разблокирован.

***

      Фуэры расходились. Железо осталось остывать.       — Комли, — негромко окликнул профессор Грив.       Комли подошел, глядя в пол.       — Вы сегодня бледны и рассеяны, — сказал Грив мягче обычного, — как себя чувствуете?       Комли потянулся во внутренний карман мантии и вытащил погнутую вилку.       — Извините, — сказал, протягивая вилку Гриву.       — Оставьте у себя и исправьте, — сказал профессор, озадачившись. — Вы расстроились из-за вилки?       — Я расстался с девушкой, — Комли поднял серьезные и действительно виноватые глаза.       Грив растерялся:       — Что ж… Примите мои сожаления и постарайтесь не забывать, что вы еще очень юны и главная любовь — впереди. Извините, что вмешался. Можете идти.       — Вы не рады? — все так же серьезно спросил Комли, глядя исподлобья.       — Мой лучший адепт выбыл из строя, — попробовал аккуратно отшутиться Грив, — это, уверяю, плохая новость и для меня.       — Мы были вместе с самого начала, — Комли опустил глаза, — и вдруг вот… разлюбил.       — Комли… — Грив уже не мог придумать, что сказать. — Мне жаль.       Комли поджал губы и сказал:       — А ведь она была девственницей.       Грив тяжело вздохнул:       — Вы ни в чем не виноваты. У вас у всех такой период. А разбитое сердце — это не смертельно. Проходит.       Комли поднял глаза:       — Я не чувствую, что мое сердце разбито, и от этого еще хуже.       Грив поджал губы. Видно было, что он искренне хочет помочь.       — Иногда сильные эмоции попросту вытесняются, — мягко сказал профессор, — особенно у молодых людей, которые с детства обучены не плакать. Поэтому ваше сердце, возможно, и разбито, просто вы об этом не знаете.       — А бывает, что человек влюбился и не знает об этом? — предельно серьезно спросил Комли.       Профессор слегка смутился и ненадолго отвел глаза:       — Я совсем не специалист в таких вопросах, Комли. Полагаю, что и такое бывает. Идите, а то скоро ужин.       — Я ее бросил из-за вас, — сказал Комли медленно.       Грив часто заморгал и растерялся:       — Не говорите таких глупостей.       Но Комли крепче сжал погнутую вилку и продолжил:       — Я не виноват, что вы стали интереснее ее. И все, что вы говорите — интереснее. В сто раз.       — Это же не значит, что профессора, с которым получилось найти взаимопонимание, нужно ставить в один ряд… — Грив был смущен, пытался быть строже, но получалось плохо.       Комли сдвинул брови:       — Ну а что я могу сделать, если вы уже в одном ряду? Что она мне про любовь, что вы.       Профессор открыл рот и закрыл.       — Я вам не девица! — возмущенно воскликнул он. — Что вы себе позволяете!       — Извините, — буркнул Комли. — Я сказал, не подумав.       Часы заиграли мелодию к ужину.       — Не сердитесь, ладно? — попросил Комли и исчез.       Грив машинально прижал ладонь к бешено колотящемуся сердцу.