Скованные

      Когда приходит в себя в очередной раз и, наконец, последний раз, видит свет (не в конце туннеля), лучи солнца жестоко гостиную разрезают, не позволяя даже вздохнуть, а боль головная настолько въелась и приелась, что она – суть, враг, друг. Ты живой, пока чувствуешь, а как почувствуешь – сдохнуть готов. Вчера было так хорошо, что хотелось умереть, а сегодня так плохо, что хочется сдохнуть – адаптированная версия всем известной прибаутки–поговорки–пабликовской цитаты, адаптирована специально под Антона Шастуна Антоном Шастуном, боль который принял, но прожить явно забыл, да вот горюй–не горюй, а прожить придётся. Может дело и не в солнце, и не в боли головной, может дело в наркоте, но винить чудесное лекарство и спасение своё – бред, срань, чушь; намного же приятнее винить не себя и решения свои, а всё вокруг: это они дураки, это они ничего не знают. Но анализ даётся плохо, потому что винить можно сколько угодно, а суть не изменится даже – лучи выжигают, молотом ударяя сильнее и сильнее, от чего кухонный шум кофемашины не слышен, не слышны и тихие ахи и вздохи сидящего рядом, что уже долгие минуты просто следит–наблюдает–предчувствует тяжелый разговор, начать который необходимо, а как начнешь – так и закончишь, знает это наверняка, уверен в этом практически стопроцентно.       Стон болезненный выводит из оцепенения собственного, осознание, что стон твой – тяжело, тяжело и понимать, что руки на плечах явно не твои, потому что сжимают гораздо крепче, чем сам можешь. Распахивает глаза – смотрит – смотрит – «нет». Резко (насколько возможно) отталкивается от рук, что в пространство чужое вторглись, подальше от пронзительных голубых глаз, смотрящих с разочарованием нескрываемым. И хочется глаза эти проклятые вырвать, закричать, доказать – «это твоя вина!», а получается только тихо и горько прошелестеть что–то, суть не пытаясь до адресата донести.       – Что? Шаст, что–то болит? – а в голосе забота обманчивая, в которой нуждался тогда, не сейчас, не в сию минуту, не в эту неделю, не в эту жизнь, где ты уже не ты, а он – не он.       Он другой совсем: и голос, и взгляд, и даже касания. Картинка лживая, приторная, сейчас приносящая противный жуткий зуд, от которого раздражение появляется, а к дерматологу даже не пойти, не объяснить ведь ему, что лекарства от болячки этой нет, что они повязаны руками, ногами и членами, а души – материал расходный, на который Арсений хер забил гигантский, выбор свой неправильный сделал. И дело даже не в этике и морали, здесь вывод один: «ты выбрал не меня, выбор твой – ошибка», но с ошибками жить приходится, мириться, учиться на ошибке этой не выйдет, потому что для одного ошибка стала роковой, а другой – а что другой, другой дома ужинает каждый день, дочь целует в лобик и рыжую шерсть с рубашек убирает настойчиво, веря (обманчиво, не искренне), что шерсть подобна жизни его размеренной: «я вот сейчас уберу этот волок – на одну мысль об Антоне меньше», а шерсти все больше и больше, а мыслей – рой.       – Отъебись, – грубо, жестко, выворачиваясь из хватки слабой.       Покачиваясь, таки с дивана поднимает тушку свою уставшую и вспомнить пытается – а он где вообще, кто, что. Такое происходит всё чаще и чаще, где–то на подкорке головного мозга маячит интернет–ссылка:       «Депрессия – часто возникающее состояние в результате употребления наркотиков, которое сопровождается нарушением аппетита, подавленным состоянием, замедлением мышления, мыслями о суициде. Также наркомания приводит к таким тяжелым психическим расстройствам, как: Амнезия. Характеризуется различными нарушениями памяти вследствие поражения наркотическими веществами мозга, чаще «клубными».       Биполярное расстройство личности. Наблюдается практически у 50% зависимых людей, регулярно употребляющих наркотики. Болезнь характеризуется резкими перепадами настроения – от приподнятого состояния до агрессии или высокой активности до тяжелой депрессии с суицидальными мыслями.       Деградация личности, асоциальное поведение. Зависимый со временем начинает терять интерес к происходящему, отмечается безразличие к родным и нарушение нормальных отношений с людьми. Для такого человека неадекватное поведение, насилие и совершение преступлений становится нормой.       Нередко появляются нарушения речи и логики. Сильно страдает центральная нервная система, потому может возникнуть такое заболевание, как шизофрения. Зависимый обычно становится напуганным, неопрятным, проявляются признаки злости и агрессии. Нередко возникает паранойя, зависимый слышит «голоса в голове» и испытывает зрительные галлюцинации.»       Но маячит оно всё фоном, без акцента на что–либо, поэтому и повода для переживаний нет. Не помню – не было – девиз недель последних, в рамках которых мириться приходится всё с большим списком проблем. Координация? Увы, она страдает первой. Импотенция? Хер вставать перестал довольно быстро, и дорожка исчезнуть со стола не успела. Проблемы с аппетитом? Сытый дух – сытое тело, а ведь издавна дух насыщает герой–любимчик–амфетаминчик.       – Ты выглядишь плохо, Шаст, – очередная попытка героя помочь, от которой хочется закрыться и биться–биться, пока не добьешься, а как добьешься – добить. – Чем помо…       – Отъебись, – когда спадает боль, разум начинает очищаться, в норму приходить (норма, конечно, относительная, но очертания Арсения видны уже лучше), смелость и гордость – страшная штука, но столь необходимая. – Ты знаешь, где дверь. Уходи.       – Ты под кайфом!       А в ответ ничего (ожидаемо), потому что ответить нечего не потому что стыдно или скрыть пытается, а потому что до сих пор ответ прост и ясен: «не твоё дело». И хочется, и колется высказать всё, а высказывать нечего, потому что пережито прожито отпущено выбора нет, потому что придётся с фактами смириться неизменными.       Я тебя не люблю, а ты не любишь меня.       Я тебя люблю.       Я тебя ненавижу.       Потрахаемся?       Уйди.       

Мы не Ромео с Джульеттой, не Бонни с Клайдом –

Нам далеко даже до Сида с Нэнси.

От нас останется лишь эта комната – цвета асфальта.

      – Уходи, – выбирает очевидное из списка неочевидных.       И пока Арсений в прострации тонет – уходит, шаркая по паркеты тапочками, в которых и отрубился, и которые любезно Арсений недодумался стянуть. Всё же в мелочах проявляется: выбрал не того, не снял тапочки, утром сварил кофе, а не налил сладкий черный чай. Ушёл. Это последнее и самое болезненное, потому что в глубине души хотелось верить, что не уйдет, что сделает хоть что–нибудь, что руку помощи свою протянет, может подрочит даже. Но уходит – первое, что понимает Антон, босыми мокрыми ногами ступая по холоду прихожей. В квартире тишина стоит оглушающая, шлейфом ощущается противная корица.       «Дорожка там – дорожка сям, амфетамин – кокаин, чики–брики – пальчик выкинь» – считалочка приелась, въелась, срослась за прошедший месяц. И как бы не считал, каждый раз пальчик упорно выбирал меньшее из зол, потому что к – выбор последний, крайний, после него только в добрый путь, за здравие и упокой. Резко и рвано вдыхает, вздыхает, морщится.       

И я упал, и я упал.

Вслед за мной и ты упала.

      Хаос в голове замолкает, утихает, заменяется тянущим ощущением конца. Плавно, птичка, лети, взлетай! А падение неизбежно так, когда взлетаешь, раскрывая крылья–руки. И в ощущении полёта только на работу и идти, в этом Шастун уверен, так зачем отказывать себе в столь приятном правильном решении?       В офисе появляется поздно, когда на часах давно перевалило за «ты уволен», но он не уволен сейчас, не будет уволен и потом. Впервые осознание популярности давит приятной ношей на шею, удавка не так страшна, сейчас гораздо сильнее пугает эмоционально–нестабильный подъем, который непременно сменится раздражением и страхом одиночества, а одиночество в его реалиях неизбежно.       Репетиция проходит из рук вон (плохо), и не хочется никого винить, а винить приходится, потому что вина на одном, сам знает прекрасно об этом, но не меняет ничего, даже не думает проблему решить, потому что: «а в чём проблема? Играй». Все на грани напряжения, рукой коснись – взрыв, все высказывают тихо совсем, шепчутся, по офису давно гуляют слухи, а интернете – давно, появились гораздо раньше, чем правдой стали. Хочется поговорить, а поговорить и не получается: «Антон, так не делается. Ты подводишь команду», в ответ – беглый взгляд на болтающего Стаса. «Шаст, поговорим?» – Дима нервный какой–то, уставший. «Блять, Шаст, ты башкой думаешь» – Сережа тактичность не отличался никогда. И лишь один молча смотрит, прожигает, обходя стороной, будто зверя голодного (или зверь голодный), кто кем стал и кто есть кто – будущая загадка, ответ на которую меняется слишком быстро. Когда всё повторяется на следующий день, через день, на следующей неделе, не выдерживает и он.       – Ты под кайфом опять.       Не вылавливает даже, а произносит прямо так, на тренировке, в кругу команды, когда в очередной раз Антон теряется и не может шутку продолжить.

Но в моих акварелях была ядовитою вода.

Я знал, что все шансы по пути растерял;

Но снова и снова краски по листу растирал.

      – А ты опять нахер идешь, – команда посыл не поддерживает, смотрит с осуждением, будто забыли все события двухмесячной давности, будто не они Арсения скопом топили, приговаривая, что тот мудак бессовестный, ублюдок, изменщик (точно сказать нельзя, может всё бредом наркомана несчастного было); а сейчас волком так смотрят, скалятся, руку протяни – оттяпают. – Не нравится что–то? Да насрать, я без работы не останусь. А вы загнетесь без меня, без четвертого всё это, – зал рукой обводит, морщась болезненно, – роли не имеет. Не нравится? Все от меня отъе–би–тесь, – четко, по слогам, чтобы дошло, чтобы поняли, осознали, приняли.       Накрывает гораздо позже, дома, когда спустя пару дней (пару пар) выбор падает на К. Пальчик делает свой выбор, а выбор пугает и страшит моментально, хочется в истерике забиться, как в детстве делал, когда мама киндер отказывалась покупать. Киндер может сам себе купить уже давно, а мозг купить не смог.       Биться в истерике хочет, а бьет лишь дрожью. Отходняк. Тремор пальцев – страх, доза, всё по кругу. Неумело, пальцами по экрану стуча, набирает короткое сообщение в чат, потому что больше некуда, там – всё, что осталось (а может не осталось, на связь ведь не выходил практически неделю), хотелось ему, но он – другой, помнит, в голове отпечатывает капсом.       «Пожалуйста, я больше не могу» – перечитывает собственное сообщение снова и снова, не видя реакции никакой. Прочитано. Минута, пять минут, десять. «Удалить у всех».       «Дорожка там – дорожка сям, амфетамин – кокаин, чики–брики – пальчик выкинь» – выбор без выбора, видимость решения, когда решение принято от отсутствия одного из.

Рыл могилу, наслаждаясь процессом,

И теперь, я даже рад, если честно,

Что на двоих в ней достаточно места.