Старший братик

      Юри

      Оглядываясь назад, это было не лучшим моим решением. Мне казалось, что братик несерьёзен, что он просто не может так поступать со мной. А даже если что-то и сделает плохое, то это временно, нужно только перетерпеть. Вот выплеснет накопившуюся злость, и дальше у нас всё будет прекрасно. Он поймёт наконец, что я его люблю, и тогда всё наладится, мы будем вместе, станем парой. Ведь так, да? Я был глупцом. Который раз я уже прихожу на эту злосчастную квартиру, тихо ненавидя и презирая себя, с упрямой глупой надеждой и слабой верой в лучшее будущее, только чтобы вновь разочароваться, столкнувшись с жестокой безобразной реальностью. Братик так и не прекратил снимать. Более того, он находит в этом какое-то изощрённое удовольствие, запечатлевая меня на камеру. Просить его прекратить бесполезно, и потому мне остаётся только смириться. На камеру я делаю много грязных вещей. Мне стыдно и неприятно, иногда — физически больно. Но братик, почувствовав моё подсознательное согласие, продолжает это делать со мной, становясь всё более жестоким и фанатичным. Словно он пытается найти ту грань, предел, когда я больше не выдержу и сломаюсь, закричу, что больше не могу это терпеть и буду умолять о пощаде, которой, подозреваю, не последует. К несчастью братика, я упрям. Как бы ни было плохо сейчас, я всё ещё продолжаю верить в наше счастливое будущее. Да, эта вера хрупка и ненадёжна, подобна юному ростку в засушливой пустыне, но я продолжаю лелеять её, упорно взращивая в собственном сердце. Снова этот ненавистный красный огонёк. Братик сидит напротив меня, развалившись в кресле, и снимает. Одна рука держит камеру, второй он ласкает себя, лениво теребя полуэрегированный член. — Встань. Я вновь поднимаюсь со своего места, чувствуя, как пластиковые края анальной пробки выскальзывают из меня, растягивая болезненные мышцы. Смазки довольно много, и это, должен признаться, даже возбуждает меня, заставляя член дёргаться и наливаться желанием, но, тем не менее, это больно. Тело дрожит от усталости, и всё, чего я сейчас хочу, — тупо кончить. Коснуться себя и завершить дело в несколько движений рукой. Вот только и этого я сделать не могу — мои руки надёжно привязаны к подлокотникам кресла. Как и сама пробка, расположенная на сидении. — Сядь. Я опускаюсь. Лицо на миг искажается судорогой, и братик всё это снимает, что-то удовлетворённо кряхтя. Наверное, находит всё это очень забавным. — Встань. Подниматься с каждым разом всё тяжелее и тяжелее. Мышцы ног дрожат от долгого напряжения, и я уже даже не могу толком выпрямиться. Всё тело болит. — Сядь. Почему?.. Почему он это делает со мной? Почему не прекратит? Почему просто не трахнет, прекратив мои мучения? Не знаю, сколько я ещё продержусь. — Встань. Сколько раз уже он просил меня это сделать? Я давно сбился со счёта. — П-пож… пожалуйста… — голос звучит непривычно хрипло, — пожалуйста, нии-чан… Я больше не могу это делать. Пожалуйста… Он поднимается, не выпуская камеры из рук. Теперь объектив направлен прямо в лицо, не скроешься и не отвернёшься. Братик сначала придерживает меня за подбородок, а затем, фыркнув, проводит подушечкой большого пальца по скуле, собирая влагу. — Ты такой милый, когда плачешь… — вздыхает он. — Как я могу тебе отказать? Что ты хочешь, солнце? Давай, скажи мне. Рука медленно скользит по моему лицу, и я целую эту ладонь. — Ну же, Ю-тян, что тебе нужно? Голос так обманчиво мягок, что это можно было бы принять за проявление любви и заботы, если бы я не знал лучше, наученный горьким опытом. И всё же я позволяю этому голосу завладеть мной, позволяю ему проникнуть прямо в сердце, под кожу. Как же я хочу, чтобы его забота не была фальшью! Хочу, что он вновь стал таким, как прежде, хочу увидеть смех в его глазах, хочу, чтобы он любил меня. — К-кончить… Пожалуйста, нии-чан! Это то, что мне сейчас нужно. Развяжи меня и позволь сделать это. — Хорошо. Ты действительно был сегодня хорош, так что… Открой ротик, солнце. Честно говоря, я готов сейчас на всё, лишь бы это прекратить. И хоть сил совсем не осталось, мой член всё так же болезненно твёрд. Блестящий от предсемени и остатков смазки, он гордо торчит из руна тёмных волос, готовый взорваться в любой момент. Если бы я только мог дотянуться и погладить его… У братика несколько другие планы. Стянув брюки ещё ниже, он проталкивает свой член мне в рот сразу до основания. Рука, до этого ласкавшая лицо, теперь больно впивается мне в волосы, мешая отстраниться. Я пытаюсь бороться, но с привязанными руками это практически невозможно. Всё, что я могу, — попытаться подстроиться, чтобы не задохнуться и чтобы меня не стошнило. Мне удаётся немного расслабить горло, что братик тут же замечает, издав благодарный стон. — Так хорош для меня… Твой рот… он такой чудесный… Ты создан для минета, создан, чтобы сосать мужские члены. Тебе это нравится? Нравится, когда я грубо трахаю тебя в рот, как последнюю шлюху?.. О, да!.. Вот, соси его… В какой-то момент я кончаю. Испытываю ошеломляющий оргазм прямо вот так, со связанными руками, пробкой в заднице и членом, долбящим моё горло. Ещё больше слёз устремляется по моим щекам, и я не могу даже назвать их причины. Может быть, это от краткого мига облегчения. Может быть, от обжигающего чувства презрения к самому себе. Братик тоже близок. Его толчки стали резкими и хаотичными, дыхание совсем сбилось, выдавая внутреннее напряжение. В последний момент он отодвигается и запрокидывает мою голову, больно дёрнув за волосы. — Давай! Открой рот, — сипит он, — хочу кончить тебе туда. Не глотай! Сперма, горячая и солёная, наполняет мой рот, пока я сижу совершенно измученный, не смея ослушаться. — Чудесно! — хвалит братик, стряхивая последние капли на мои губы. — Теперь закрой рот, смешай со слюной и снова открой. Я послушно выполняю. — Хорошо. Теперь проглоти. Я проглатываю, и братик, наконец, произносит долгожданное: — Снято! Выключив камеру, он отвязывает меня, сказав что-то про ванну, сам же устраивается за столом и включает ноутбук. Даже спустя столько времени, я никак не могу привыкнуть, что он делает это прямо при мне — просматривает и монтирует материал. Разочарованно покивав головой, я иду в ванную, где, сбросив одежду, наспех принимаю душ. Встреча после школы, занятия сексом, когда я позволяю братику делать со мной что угодно, быстрый душ и мой уход. Вот наш негласный сложившийся распорядок. Словно бы как тогда, десять лет назад. Только сейчас братик не кормит меня бутербродами и не щекочет, а грубо трахает, едва ли заботясь обо мне. Кожа на запястьях саднит, стёртая ремнями, и я рассматриваю уродливые багровые полосы, недовольно хмурясь. Обычно братик осторожен в таких вещах. Старое правило всё ещё действует — мои родители ни о чем не должны догадаться. Теперь же мне придётся носить свитер и внимательно следить, чтобы никто ничего не увидел. Ума не приложу, как можно оправдать такие характерные следы. Почему братик со мной так груб? Вопрос, который я задавал себе тысячу раз, и на который до сих пор не знаю ответа. Это потому что я вырос? У братика много странных книг дома, фотографий. И на всех них — мальчики. Не знаю, как он не боится хранить такое. Или это из-за моей мамы? Когда она кричала на него, проклиная, я на миг видел его лицо, почувствовал взгляд, обращённый на меня, полный страха и ненависти. Он ничего не мог ей сделать, но он мог возненавидеть меня, обвинив во всём произошедшем. А может быть… может быть он всегда таким и был? Больным на всю голову садистом. Сколько бы я ни ломал над этим голову, я не знаю ответа. Сколько бы дней ни проходило, но я так и не становлюсь ближе к разгадке. Выбравшись из душа, я быстро вытираюсь и привожу себя в порядок, когда мой взгляд цепляется за небольшую мятую бумажку, валяющуюся на полу. Наверное, братик обронил, когда стирал, и она закатилась в угол. Я так мало знаю о братике, что радуюсь любой возможной крупице информации. И моё любопытство удовлетворено. Сердце грохочет в ушах, а ноги резко подкашиваются, вынуждая присесть на край ванны, когда я смотрю поднятую на бумажку. Это чек. И на нём есть самое главное — имя. Никифоров Виктор Андреевич. Десять лет. Десять лет я схожу с ума по человеку, не зная даже его имени. И вот… Я выхожу из ванны и возвращаюсь в комнату, беспокоясь о том, не слишком ли я долго задержался. Обычно я справляюсь намного быстрее, и братик может что-то заподозрить. Но, как оказалось, волновался я зря — братик всё так же сидел за столом, лишь теперь на ноуте была включена какая-то игрушка. — Что так долго плескался? Тебе домой пора, родители будут волноваться. — Извини, — бросаю я, натягивая одежду. — Расслабился, подумал о тебе… Время прошло быстро. Он смотрит на меня некоторое время, и я с удивлением замечаю слабую вспышку румянца на его обычно бледных щеках, прежде чем он резко отворачивается. — Иди уже. Напишу, когда будешь нужен. — Да, — киваю. — Увидимся.

***

      — Покажи! Покажи, что там у тебя! — Стас пытается вырвать листок у меня из рук, распластавшись на парте. — Да что там может быть? — закатывает глаза Сергей, нависая за моим плечом. — Как всегда. — Отвалите уже, я сам ещё пока не видел, — я разворачиваю двойной листок с контрольной немного волнуясь. Из-за братика у меня теперь не так много времени на учёбу. — О, как всегда «отлично»… — Стас с завистью рассматривает мой листок. — Вообще не понимаю, как ты это делаешь. Я корплю целыми днями над учебниками, хожу на дополнительные занятия, занимаюсь с репетитором, и у меня нет таких оценок. А ты, Юри, нихера не занимаешься и всё сдаёшь. Кому ты продал душу? Колись. — Эй, о чём ты? — самодовольно пожимаю плечами. — Просто повезло. — …просто повезло. В классе довольно шумно, но эта фраза, произнесённая женским голосом, доносится до нас, привлекая внимание. Я оглядываюсь на небольшую группу девушек, стоящих поодаль у одного из столов. Голос, несомненно, принадлежит Миле Бабичевой. — Ты слышал, Стас? — подаёт голос Серёга. — Что не так с этими отличниками? Они даже отвечают одинаково. — Да… Ребят, как думаете, если я попрошу, Мила со мной позанимается? — интересуется Стас, не сводя с девушки мечтательного взгляда. Мила, как говорится, спортсменка, комсомолка и просто красавица. По ней вздыхает добрая половина мальчиков нашего класса, и я могу понять их. Мила яркая и эффектная, даже унылая форма лицея сидит на ней, как наряд от Кутюр, подчеркивая все достоинства девичьей фигуры. К тому же она очень миловидная, у неё большие голубые глаза и ярко-рыжие волосы. В такую девушку не зазорно влюбиться. Словно что-то почувствовав, Мила оглядывается, а затем, что неожиданно, наши взгляды пересекаются и она… подмигивает мне? Я краснею. Заливаюсь алым, аки маков цвет, от чего Серёга начинает ржать, как конь, и я начинаю его шутливо дубасить. Так и проходит перемена. Занятый уроками, я больше не думаю о странном поступке Милы, лишь придя домой и разложив перед собой учебники, я снова вспоминаю о девушке. Почему она мне подмигнула? Просто из-за забавы или я ей нравлюсь? Второй вариант кажется совершенно безумным, но я не могу его полностью сбросить со счетов. Что мне делать, если в меня когда-нибудь влюбится девушка? Наверное, это было бы не так уж и плохо. Определённо, это было бы правильным. Мы бы гуляли за ручку, много целовались у всех на виду, а потом я бы познакомил её с родителями. Она, конечно же, сразу бы им понравилась. А потом свадьба, дети… Я был бы нормальным, таким, как все. Мне не пришлось бы больше притворяться перед ребятами, говоря, что мне нравятся девушки. Это была бы хорошая, идеальная жизнь. Жаль, что это так не работает. Я отодвигаю учебник в сторону, поняв, что позаниматься сейчас не получится, и, откинувшись на спинку стула, прикрываю глаза, погружаясь в фантазии. Мила сидит на моих коленях. Её рыжие волосы струятся по хрупким плечам пламенный водопадом, а накинутый кружевной пеньюар скорее подчёркивает её наготу, нежели что-то скрывает. Округлые холмы высокой девичьей груди прижимаются ко мне, позволяя почувствовать её восхитительную мягкость, когда Мила обнимает меня одной рукой, при этом соблазнительно выгибая спину. Она так близко, что я чувствую волнующее тепло её кожи, согретой ласковым осенним солнцем, толика сладких духов пьянит, заставляя отчаянно биться сердце. Её губы красные и упругие, накрашенные алой помадой, они манят и зовут меня, предлагая восторг искусного поцелуя. Влекомый желанием, я отвечаю на этот призыв, целуя сначала неуверенно и робко, ещё не до конца веря, а затем — страстно. Жаркий и горячий, он заставляет меня ненасытно требовать ещё. Мой язык танцует у неё во рту, срывая с губ девушки всё новые и новые стоны. Она дрожит и льнет ко мне, нетерпеливо разводя бедра, предлагая всю себя. Вся эта мягкость, упругость, доступность кружат голову. Возможно, что с ней я бы мог это сделать. Или всё же нет? Острые коготки царапают затылок, когда она направляет мою голову, углубляя поцелуй. Нежность и ласка неожиданно сменяются болезненным укусом, окрашивающим поцелуй в терпкую горечь металла, а тонкая рука резко дергает за волосы, вынуждая поднять взгляд. Виктор сидит на моих коленях насмешливо и зло улыбаясь. Алый пеньюар сменил цвет на чёрное с серебром, а припухшие губы красит след размазанной помады. Он крепко держит меня за волосы, не позволяя отстраниться. — Ну и как оно? Понравилось с девкой-то обжиматься? Тонкая струйка крови из прокушенной губы пытается сбежать вниз по моему подбородку, когда братик стирает её большим пальцем. Тёмный кармин пачкает совершенную, молочно-белую кожу, и братик, не спуская с меня пронзительного взгляда, подносит руку к губам, чтобы слизать его. Губы изящно смыкаются на подушечке пальца, а моя душа, кажется, готова покинуть тело. Довольный моей реакцией, он практически мурлыкает мне в ухо: — Хочешь меня? Как можно не хотеть? Это изящество линий и форм, заключённое в плоть? Где Мила мягка и податлива, там Виктор приятно и правильно твёрд. Мне нравятся его широкие плечи и крепкая плоская грудь, жилистые руки с тонкими, музыкальными запястьями, нравятся длинные мускулистые ноги с пологими арками стоп, — он весь нравится. Абсолютно. Не доверяя собственному голосу, киваю. — Тогда, — он усмехается, — ты знаешь, что делать. Я опускаюсь перед ним на колени.

***

      Следующую смс-ку я получаю от братика только через два дня. Короткое сообщение, содержащее только время и ничего более, заставляет меня взволнованно спешить к ближайшей станции метро после уроков, не замечая ничего вокруг. Трепет в сердце от того, что я буду снова с ним, перекрывает всё беспокойство, что копошится под кожей, напоминая про последний наш раз. Хочется думать, что в этот раз братик не будет так уж жесток и просто трахнет меня. Иногда мы просто занимается долгим сексом, когда и братик и я кончаем несколько раз. — Эй, Юри! Я замираю, удивлённо оглядываясь. Не то чтобы я никогда раньше не видел Милу на этой станции, но обычно мы проходим мимо друг друга, каждый занят своими делами. А сегодня она окликнула меня. — Хочешь, поедем домой вместе? — интересуется Мила. Очаровательные ямочки на щеках подчёркивают яркую дружелюбную улыбку. Что-то мне подсказывает, что она не примет мой отказ. — Да, конечно! — восторженно отвечаю, стараясь казаться как можно более заинтересованным и счастливым. — Только я домой не сразу, сначала надо в одно место заехать. Но мы можем вместе посидеть, пока поезд не приедет. Ожидая поезд, мы болтаем о школе и занятиях. Мила жалуется, что ей не хватает времени на всё, и я сочувственно киваю, прекрасно понимая её заботы. Выпускной класс накладывает свои обязательства. Общаться с Милой легко и приятно, хотя некоторые колкие комментарии девушки меня немного изумляют, но это придает нашему разговору приятной живости. — А ты милый! И почему я этого раньше не замечала? — вздыхает она, сидя рядом на скамейке. — Не знаю. Мы ходим в один класс, если что. — Мда… Слушай, — она поворачивается ко мне, явно озарённая какой-то идеей, — а давай встречаться? Такого я уж точно не ожидал. — Э-э-э?.. — А что ты так испугался-то? — Мила придвигается ко мне ближе, заглядывая в лицо. Озорная улыбка пляшет на её губах, и я не знаю, серьёзно ли она сейчас говорит. — Будем парой, ходить вместе, целоваться… Я настолько в шоке от её слов, что когнитивных способностей моего организма хватает лишь на очередной ряд жалких междометий: — …эм… ну… э-это… Мила, запрокинув голову, смеётся. Весёлый беззаботный смех, от которого я теряюсь и смущаюсь ещё больше. — Вот умора! Что, никогда раньше с девушкой не встречался? Подошедший поезд избавляет меня от необходимости немедленного ответа. Мила, резко подорвавшись с сидения и схватив сумку, бросает: — Ну ты подумай, Юри. Скажешь потом, как решишь что-то. Пока! Махнув на прощание рукой, она исчезает в вагоне, смешавшись с пёстрой беспокойной толпой. Я же потрясённо продолжаю сидеть на скамейке.