Старший братик

Юри

      Мысли о странном и неожиданном предложении Милы не покидали меня всю дорогу, пока я шёл к братику домой. Вновь и вновь я их прокручивал в своей голове, пытаясь понять, что такая девушка, как Мила, могла найти во мне. Признаться, мы даже в школе не особо общались, ограничиваясь поверхностным безликим знакомством, перекидываясь дежурными фразами, и вот она сама делает мне предложение. С чего бы вдруг такое поведение? Игра? Прихоть? В намеренную жестокость Милы мне не верится — слишком открытое и дружелюбное у девушки лицо, чтобы так насмехаться. Её глаза, большие и открытые, наполненные синью бездонных морей, заставляют доверять. Цвет удивительно прекрасный, почти такой же красивый, как у Виктора, но более тёплый, насыщенный, без застарелой боли и холодной ненависти. И что мне со всем этим делать? О том, чтобы начать действительно встречаться с Милой, я даже не думаю всерьёз, слишком поглощённый Виктором, нашими недоотношениями. Он уже слишком глубоко во мне, вросся прямо в душу — не избавишься. Кстати, говоря о братике. Он встречает меня на пороге, приветливо, но фальшиво улыбаясь. Сегодня на нём старые потрёпанные джинсы, подвернутые до щиколоток, обнажающие изящные тонкие лодыжки, и однотонная небесно-голубая футболка, выгодно оттеняющая цвет глаз, серебристые волосы стянуты в высокий пучок с помощью длинной деревянной шпильки. Моё сердце каждый раз замирает, когда я вижу его вот таким, невероятно красивым и доступным. Словно падший порочный ангел, явившийся из моих самых сокровенных и грешных снов. Пусть мне не принадлежит его сердце, но я могу получить его тело. Или он моё. Как посмотреть. Братик ведёт меня прямо в спальню, и я надеюсь, что сегодня он не будет чрезмерно груб, что мы ограничимся обычным сексом. Ссадины на моих запястьях ещё болят после прошлого раза, и мне постоянно приходится помнить о них, следя, чтобы никто случайно не увидел цветастые следы на покалеченной ремнями коже. Комната чистя и аккуратно прибрана, не видно ни ремней, ни «игрушек», ни камеры. Лишь на кремово-белом покрывале, наброшенном на кровать, лежит россыпью множество фотографий. Тяжелые гардины неплотно сомкнуты на большом высоком окне, частично блокируя мягкий свет осеннего солнца, создавая приятный интимный полумрак. И всё же этого рассеянного света косых лучей хватает, чтобы рассмотреть запечатлённое на фотографиях изображение. На всех них — я. Снятое в разные дни, в разное время, с разных ракурсов, но это, бесспорно, моё лицо. Весьма неприглядное, если уж на то пошло. На многих фотографиях я в слезах и стекающей сперме, с красными, истерзанными губами, искривлёнными в беззвучном крике. Мне тошно от этих непристойных изображений, словно Виктор, не спросив, забирал у меня что-то ценное, чем я ещё не был готов поделиться ни с кем, даже с ним. Равнодушно пожав плечами, я подхожу к кровати, ступая нарочито медленно, и беру одну из разбросанных фотографий, скользнув по ней отстранённым взглядом. — Два дня, а ты уже так соскучился? Я отбрасываю её в сторону резким движением запястья, а затем, вернувшись, быстро опускаюсь на колени перед братиком, начиная расстёгивать его джинсы. Если что я и уяснил за эти все месяцы встреч, то это то, что братик любит покорность. Безропотную, абсолютную, дающую полное право делать со мной что угодно. Но даже она не является гарантией. Словно в Викторе есть какой-то внутренний переключатель, меняющий его в мгновение ока из нормального адекватного мужчины в чокнутого садиста, и я не знаю, когда и как он срабатывает. После минета, он берёт меня на кровати, грубо и жёстко трахая. Я кончаю несколько раз под ним, стоящий раком и уткнутый лицом в подушку, мои руки заведены за спину. Братик не разрешил мне поворачиваться. Лишь в конце он звонко шлёпает меня по ягодице, давая понять, что всё закончилось и я могу встать, чтобы помыться и идти домой. Вернувшись из душа, я застаю привычную картину, где братик сидит за ноутбуком, клацая по клавишам. Чашка ароматного кофе дымится рядом на столе. Снова игнорирует, словно меня здесь и нет. Словно я для него пустое место. Вот только я здесь, стою и дышу рядом с ним. Хочу, чтобы он меня увидел. — Послушай, нии-чан… — несколько неуверенно начинаю. — Мне сегодня девушка призналась в чувствах. Предложила встречаться. — И что ты? — А что я? — удивляюсь. — Что я должен с ней делать? Виктор наконец отрывается от монитора и смотрит на меня. — Встречаться, ходить на свидания. Что же ещё? — назидательно говорит братик. — Меня зачем спрашиваешь-то о таком? Чай, не маленький. — Но… — слова обрываются, потерянные в вихре эмоций. Если я чего-то и ждал от братика, то уж точно не этого, не его милостивого дозволения. Признаться, я надеялся на несколько иные чувства, возможно — ревность, страх, что меня можно потерять. В волнении я прикусываю губу, не зная как выйти из этой ситуации. — Но я не влюблён в неё! — Откуда ты знаешь? — теперь всё внимание братика полностью сосредоточено на мне. Голубые глаза блестят явным любопытством из-под седых ресниц, а тонкие пальцы отрывисто барабанят неизвестный ритм по матовой глади стола, прежде чем нии-чан опирается рукой на пластиковый подлокотник кресла, укладывая лицо на изгиб ладони. Смотрит пристально и внимательно. — Вот сходишь с ней на свидание разок или два, а там и определишься с чувствами. Может, тебе понравится, и ты поймёшь, что быть нормальным, намного лучше, чем быть таким, как я. У тебя всё ещё есть шанс, Ю-тян, не упусти его. Шанс? Нет у меня давно никаких шансов. Единственное, что я хочу — братик. — Я уже определился с чувствами. Я люблю… нии-чана. Смелость покидает меня на последних словах, от чего признание выходит несколько скомканным, невнятным, совсем не таким, как я представлял в своей голове, мечтая об этом сокровенным моменте. Казалось, что он должен был поразить Виктора, заставить его понять, заметить меня, полюбить. Мечты. Бесплотные и нереальные. Братик отворачивается, пряча лицо в ладонях, его плечи мелко и часто трясутся. Он… смеётся? Я не успеваю что-либо сказать или сделать, как братик, резко оттолкнувшись от стола, вскакивает на ноги и подходит ко мне, поглощая разделяющее нас расстояние в два длинных стремительных шага. Толкнув меня к стене, он нависает надо мной, его лицо искажено злостью и ненавистью, пылает презрением. Пальцы больно впиваются в шею, не давая пошевелиться, вдохнуть. — Не смей! — шипит он, прижимая палец второй руки к моим дрожащим губам. — Не смей говорить о том, чего не понимаешь! Любовь? Да что ты можешь знать о ней… В этих словах звучит столько неприкрытой горечи и острой будоражащей боли, что моё сердце готово разорваться прямо в груди от нелепого чувства сострадания. Глупо, он терзает мою душу и калечит тело, я а жалею его, дурака. Собирая остатки сил и делая судорожный вдох, упрямо сиплю, борясь за каждый слог: — Я люблю тебя, нии-чан. Истина, которая навсегда выжжена в моём сердце, и от которой я не отступлюсь. Несколько мгновений ничего не происходит. Братик продолжает смотреть на меня словно и не видя. Его взгляд странный, расфокусированный, блестящий непонятными эмоциями, он блуждает по моему лицу, нигде не останавливаясь и не задерживаясь, а потом мы встречаемся глазами. И я с удивлением вижу это — страх в глазах Виктора. Братик неожиданно отступает, отпуская меня, и я сползаю по стене, опускаясь на пол. Легкие горят от хлынувшего в них кислорода, и мне действительно страшно от собственного хриплого прерывистого дыхания. — Убирайся! — братик больно пинает меня носком босой ноги в бедро и вылетает из комнаты, громко хлопнув дверью. Несколько мгновений спустя, я слышу приглушённый звук льющейся воды. Я не рискую больше испытывать судьбу, и потому быстро собираюсь и ухожу. Тем же вечером я пишу Миле, что хочу с ней встречаться.

***

      Встречаться с девушкой — волнительно. Не в смысле трепета и бабочек в животе, а том, что я совершенно не представляю, что и как мне делать, чтобы не выставить себя перед ней полным придурком. Должен ли я постоянно водить её в кафе и кино, покупать сладости и забавные сувениры? Пытаться рассмешить? Отношения с Виктором в каком-то смысле меня испортили, сделав ленивым и нерасторопным. С ним мне никогда не нужно строить планов и волноваться о внешнем виде или словах — он просто скидывает мне дату и время очередной встречи, а потом трахает до беспамятства. С Милой так не получится, за ней нужно ухаживать. И потому я в который раз кручусь перед зеркалом, поправляя одежду. Это обычная школьная форма, принятая у нас в лицее, но мне нужно заставить её выглядеть лучше каким-то образом. Я вновь борюсь с упрямым воротничком, тихо бубня проклятия, когда мои мучения замечает вошедшая в комнату мама. Обычно по утрам я предоставлен сам себе, но сегодня они с отцом работают позже из-за какого-то корпоратива, так что мы даже позавтракали все вместе — редкость для нашего семейства. Мама подходит ко мне, и меня касается теплый уютный аромат её кожи, смешанный с мягкими нотками ванили, этот запах меня всегда успокаивал, возвращая покой мечущемуся в тревогах разуму. — Ты изменился, Юри. Большой уже совсем, — вздыхает она, ловко поправляя воротничок. Пальцы проворно скользят по одежде, расправляя заодно и лацканы пиджака, но затем не покидают её, а замирают на моих плечах, даря краткую нежную ласку. — Следишь за собой больше, прихорашиваешься… Это из-за девушки, да? — спрашивает она. — С чего ты это взяла? — я немного краснею от такой проницательности. — Ну… Ты стал более внимательным к своей внешности, и ты постоянно пропадаешь где-то после уроков. Весь в своих мыслях, не рассказываешь нам ничего. И говоря о последнем, мы ведь с отцом не так много и требуем от тебя — звонить, когда ты возвращаешься домой. Но ты забываешь об этом. Смысл был покупать тебе телефон, если ты не пользуешься им? — Прости, мам, — извиняюсь. Чувство вины неприятно сжигает сердце. Мама совершенно права, упрекая меня. — Но ведь ты понимаешь, что я в выпускном классе? Могу и забыть позвонить. Но со мной всё хорошо, я занимаюсь с ребятами после школы. Иногда мы ходим в какое-нибудь кафе. Я не один, не волнуйся. — Я понимаю, — вновь вздыхает она, отводя взгляд. — Просто… после того случая я не могу не волноваться за тебя. А если с тобой снова что-то случиться плохое, а мы и знать с отцом не будем? — Мам… — Я знаю, знаю, Юри. Но не могу не думать о прошлом. О том, что произошло с тобой. Каждый раз, вспоминая, я задаюсь вопросом, а правильно ли я тогда поступила, позволив насильнику сбежать? Что, если он и дальше продолжил делать эти страшные вещи с детьми? Скольких ещё несчастных он обманом завлёк к себе домой? Я не знаю, поступила ли тогда моя мама правильно с этической точки зрения. Это был её выбор, и не мне её судить. Во всяком случае, меня она спасла. — Не думаю, что он кого-то ещё пытался изнасиловать. В новостях бы было что-нибудь такое, а так — тишина. Не думай об этом, забудь. Но мама отрицательно машет головой, протестуя. Её брови хмуро сведены, образуя глубокую продольную морщинку, и мне хочется её расправить, вернуть любимому лицу спокойствие и безмятежность. Я пытаюсь придумать что ещё сказать, но она взволнованно перебивает меня. Голос звенит от боли и страха, и это разбивает мне сердце. — Знаешь, я читала, что маньяки часто преследуют своих прошлых жертв, находят даже спустя годы. Я боюсь, что однажды он найдёт тебя, Юри, выследит в толпе и снова заманит тебя к себе, попытается закончить начатое… — её голос ломается. Как вообще мы оказались в этом разговоре, начав с обсуждения девушки? — Я убью его, — неожиданно твёрдо произносит мама. — Убью собственными руками, если он даже просто посмотрит на тебя, подумает о тебе, Юри. Я вздрагиваю, заслышав эти слова. Исполненные холодного гнева и стальной решимости они не оставляют сомнений в своей искренности. Моя мать ненавидит Виктора. Она никогда не простит и не примет братика, как и мой отец. Вместо ответа я обнимаю маму, зарываясь лицом в мягкую копну каштановых волос, чуть укачиваю её, нежно сжимая округлые плечи. Я должен гордиться такой мамой. Она любит меня искренне и горячо, так, как умеют любить только родители. Интересно, насколько пошатнулась бы её любовь ко мне, узнай она правду? Неприглядную и грязную правду, где её любимый сын трахается с насильником по собственной воле. Вопрос, на который я никогда не хочу узнать ответ. — А знаешь, — тихонько говорю ей на ухо, — ты права на счет девушки. Я начал встречаться с одной, мы вместе учимся. Конечно, сейчас рано говорить о чём-то серьёзном, мы были только на паре свиданий, но да, у меня есть девушка. — О, Юри! Ну наконец-то, давно пора, — улыбка, вспыхнувшая на её губах, ещё немного слабая и неуверенная, окрашенная тёмной эмоцией гнева, но глаза уже блестят восторженным любопытством. — Я скажу отцу, пусть тоже за тебя попадается. Тошия! Тошия, иди скорее сюда, у Юри появилась девушка! И сегодня он идёт с ней на свидание, представляешь, дорогой? Дверь распахивается, и в комнату заглядывает отец. На нём всё ещё домашний махровый халат, слабо затянутый поясом, а в руках дымится чашка утреннего кофе. Уголки глаз морщатся от широкой и добродушной улыбки, которую он посылает нам с мамой. — Что? Я не ослышался? Девушка у Юри? Поздравляю, сын! — он кивает мне, подбадривая, пока я тщетно борюсь с алым приливом удушающего румянца. Теперь мне не избавиться от расспросов и поддразниваний родителей. Но пусть будет лучше так, чем постоянно видеть на их лицах скрытую печаль. — Красивая? — Конечно, — гордо и нахально улыбаюсь. — Рыжая. Этот ответ рождает новую волну вопросов и восторженных восклицаний, но я уже действительно опаздываю в школу, а потому просто сбегаю от них, махнув на прощание. Мила встречает меня у метро, и мы вместе идём в школу, держась за руки.