My Little Versailles / Мой маленький Версаль

Найти покои Леди Ди оказалось первой преградой. Отсутствие времени и терпения означало, что её подробнейшая карта так и осталась под матрасом, хотя левая половина мозга тихо настаивала, что дорога до спальни и обратно была бы куда эффективнее, чем её бесцельное блуждание. Оно и не было бесцельным, но ощущалось именно так. Гермиона уже почти готова была наложить на себя Сектумсемпру и просто ждать, пока прославленная директриса учует её кровь. Она сглотнула. Эта мысль не должна была казаться такой… горячей. И что вообще с этим обострённым обонянием? Почему она до сих пор не копнула глубже в эту тайну? Как бы больно ни было это признавать, выживание перевешивало жажду знаний. Может, она наконец-то занялась самосохранением? В конце концов, она сейчас шла просить (или требовать) зелья, чтобы продлить себе жизнь. Хотя при этом Гермиона всё ещё отказывалась говорить о своей болезни. Резкий смешок прервал её мысли, пока она подбирала слова. О какой именно болезни она собиралась рассказать? Может, магическая гемофилия была более актуальной? С другой стороны, её склонность постоянно лезть в смертельно опасные ситуации с тем же успехом могла её прикончить. Поиски длились чуть больше получаса, прежде чем Гермиона пожертвовала остатками гордости и подошла к ученице Шармбаттона, которая — если говорить мягко — смотрела на неё так, будто та была обдолбанной наркоманкой у местной заправки. Будь Гермиона чуть бодрее, она бы, возможно, обиделась, но усталость и медленное истечение крови сложились в ощущение, будто она плывёт по воздуху, при этом каждый шаг давался так, словно её завербовали в цепную каторгу. Надменная (или просто здраво осторожная) ученица просто повела её вперёд, надеясь, что директриса разберётся с этой проблемой сама. Гермиона не запоминала маршрут — лишь благодарно кивнула девушке, которая не завела её не туда. Та не осталась смотреть, чем всё закончится. Гриффиндорка подняла кулак, чтобы постучать в дверь, но тут же рухнула на неё, когда в ноздри ворвался металлический запах. Это её кровь? Дверь распахнулась раньше, чем она успела выпрямиться, и Гермиона полетела на роскошный ковёр. Сильная рука удержала её падение, и она тихо хихикнула про себя. Две красивые женщины за один день сводят её с ног? Ей слишком везёт. — Что за… Гермиона? — прохрипел глубокий голос. Она её разбудила? Ленивый осмотр одежды женщины показал сшитую на заказ кремовую шёлковую сорочку, частично прикрытую халатом того же цвета. Оба предмета — изящные и оба короткие. Гермиона сглотнула. — Ого… — пробормотала она в полубреду. Леди Димитреску, к счастью, приняла это за признак головокружения, а не за то, что Гермиона ещё в сознании и способна оценивать. Ладонь, прижатая ко всей спине, повела её в роскошную ванную, облицованную идеально гладкой мраморной плиткой цвета нефрита. Там было светло. Очень светло. Гермиона прищурилась, когда её подняли и посадили на край огромной ванны; она зашипела, когда твёрдый фарфор никак не смягчил ушибленный копчик. — Зелье… кончилось, — пробормотала Гермиона, теперь полностью закрывая глаза ладонью. — Почему ты тянула до последнего, глупая девочка? — прошипела директриса в ответ, роясь в шкафчиках на стенах. Гермиона ответила сонным гудением — достаточно низким, чтобы можно было принять за согласие с выговором, — прежде чем ей сунули флакон. Она потянулась за ним, открыла без палочки и запрокинула голову, выпивая содержимое. Рука легла ей на затылок, когда голова откинулась назад, глотая зелье. — Хорошая девочка, — пробормотала леди, круговыми движениями поглаживая ей спину. Гермиона рыгнула, потом хихикнула, вызвав тихое «Очаровательно» от своей сиделки. Это всё, что она помнила о прошлой ночи, лежа теперь неподвижно в кровати гигантских размеров, укрытая шёлковым стёганым одеялом. Она изо всех сил надеялась, что это не кровать леди. Мягкая роскошь тут же развеяла надежду, а пепельница на прикроватной тумбочке подтвердила худшие опасения. Тяжёлые занавеси были слегка приоткрыты — словно кто-то хотел разбудить её мягко, — и она дёрнулась, заметив атласную пижаму, которую гриффиндорка ни за что бы не выбрала сама. Кто-то её раздел. Кто-то видел повязки, сменил их. Иллюзия скрывала далеко не всё. Выругавшись сквозь зубы, Гермиона попыталась встать, но быстро поняла, что свежие бинты не заколдованы. В панике обыскав тумбочку, она нашла палочку в верхнем ящике и пробормотала заклинания, обезболив две самые болезненные раны: рваные следы на плече от оборотня в ту роковую ночь и разрез поперёк туловища, оставленный… пальцами-ножами леди? Надо будет спросить, что это было. Ещё несколько мелких порезов и ссадин, но ничего достаточно глубокого, чтобы пошла кровь. К счастью, большинство травм прошлой ночи — просто синяки. Это объясняло скованность и тупую боль. Значит, она потеряла сознание от усталости, а не от кровопотери. Однако последствия всё равно сделали её изрядно бредовой. После наложения чар двигаться стало намного легче, и Гермиона смогла немного осмотреть комнату. Отсутствие подходящей одежды делало уход невозможным, и, как бы ей ни хотелось сбежать, она должна была поблагодарить леди и убедиться, что та не станет говорить об их встрече или о том, что узнала. Информация, которая, скорее всего, отправит её в больницу и дисквалифицирует. Как раз когда гриффиндорка провела пальцем по рамке с фотографией трёх фарфоровых девочек, дверь распахнулась, заставив её отпрыгнуть и врезаться в бюро. К счастью, она успела поймать фото до того, как оно разбилось. Леди была одета по-дневному — в то самое платье цвета слоновой кости и огромную шляпу, которые Гермиона видела при первой встрече. Шляпа хоть и была велика, выглядела изящной и неприкасаемой. Алые губы ухмыльнулись, заметив фото, всё ещё зажатое в руках девушки. — Мои дочери, — пояснила она вместо приветствия. — Они прекрасны. Им сколько — мой возраст? — осторожно спросила Гермиона, радуясь возможности оттянуть неизбежный допрос. Леди запрокинула голову и расхохоталась от души, оставив девушку гадать, что же она сказала такого смешного. — В теории — да, — ответила она, когда смех стих. Гермиона не совсем поняла, что это значит, но не успела уточнить — Леди продолжила. — А теперь, не желаешь ли объяснить, как ты оказалась в таком состоянии, что была почти мертва? Гермиона напряглась — ей не понравилось обвинение. — Я не была почти мертва, — фыркнула она. — Просто понадобилось ещё крововосстанавливающее зелье. Теперь настала очередь леди фыркнуть — она смотрела на упрямую девочку, которая искренне верила в свои слова. — Гермиона, ты умирала. Ты умираешь. Я не представляла масштаба твоих прежних ран, пока не сменила повязки. Две глубокие раны — обе в минутах от того, чтобы ты истекла кровью, если бинт сместится или если ты не будешь поддерживать постоянную дозу зелья. Сказано это было торжественно, и чемпионку это взбесило до предела. Не то чтобы леди действительно заботилась — так зачем так давить? — А что будет, когда ты выйдешь на арену? Когда единственные потенциально смертельные раны усугубят уже имеющиеся? Ты точно умрёшь! — Мы все умрём, моя Леди. И со мной всё в порядке, — пробормотала Гермиона, скрипя зубами. — А теперь, пожалуйста, можно мне мою одежду? Не успела она договорить — на кровати появилась аккуратная стопка вчерашней одежды, чистой и сложенной. Гермиона коротко кивнула, подхватила вещи и направилась в ванную. Когда она вышла, леди Димитреску сидела за столом, просматривая какие-то документы. Гермиона тихо подошла к двери, глупо надеясь, что директриса слишком поглощена чтением, чтобы заметить. — Я никому не скажу, малышка. Это твой выбор, твой шанс доказать, что тебе не всё равно. Просто знай: они собираются тебя сломать. Леди не подняла глаз, продолжая смотреть в пергамент, — за что Гермиона была благодарна. Лицо её заметно помрачнело, и она собрала все силы, чтобы процедить сквозь зубы напряжённое, но искреннее: — Спасибо. Когда дверь за ней закрылась, раздражение сменилось каким-то больным ликованием. Нельзя сломать то, что уже сломано. Если Гермиона хотела успеть хотя бы на конец завтрака — возвращаться в спальню было некогда. Вместо этого она поспешила так быстро, насколько позволяли ноющие суставы, и молилась, чтобы никто не стал расспрашивать о её вчерашнем отсутствии и о том, что она до сих пор в той же одежде. При всём её уме это была довольно глупая надежда. Едва она вошла в почти пустой Большой зал, взгляд Джинни прилип к ней — цепкий и неумолимый. Чёрт. Она ведь так и не встретилась с подругой в «Кабаньей голове». Шаги Гермионы слегка споткнулись, прежде чем она глубоко вдохнула, готовясь к натиску яростной Уизли. И точно — — Три часа. Три грёбаных часа я ждала! — прошипела Джинни чуть громче, чем шептались оставшиеся ученики. — Я… — Три часа! Ты знаешь, сколько пьяных извращенцев ко мне клеились? Я не знаю! Сбилась со счёта после того, как один попытался купить мне огневиски! Мне шестнадцать! ШЕСТНАДЦАТЬ! Теперь она уже кричала, привлекая немало взглядов. Гермиона действительно не была готова к этому. — Джин… — ТЫ ИСЧЕЗЛА! ПУФ! И ВСЁ! Я ВЕЗДЕ ИСКАЛА! Где ты была всю ночь?! Потому что точно не в своей… постой, ты что, провела ночь с… — Джин, заткнись нахрен, — прорычала Гермиона, яростно глядя на свою личную «вопилку». — Ты не смеешь мне указ… — Ещё как смею, — процедила она с нажимом. — Все здесь на нас пялятся, а я очень хочу объяснить всё без того, чтобы полшколы подслушивало. Гермиона видела, как рыжая прикусила язык, сдерживая вопросы и обвинения, и была благодарна хотя бы за каплю самоконтроля. — Я очень извиняюсь, что не пришла на встречу, но меня… напали в книжном, и мне… пришлось кое-что сделать. Джинни прищурилась, всем видом показывая, что такое расплывчатое объяснение ничего не объясняет. — Слушай, прости, что не могу сказать точнее. Просто знай — это было важно, и мне правда очень жаль. Гермиона очень надеялась, что подруга почувствует её искренность и не станет давить. — Ладно, значит, ты всю ночь занималась чем-то секретным и важным? — спросила Джинни, пытаясь осмыслить туман. — Э… ну не совсем, — пробормотала Гермиона, слегка покраснев. Она знала: будь она честной до конца, Джинни бы, мягко говоря, взбесилась. Но подруга заслуживала хоть какой-то правды. И, может, если рассказать про Леди, рыжая зациклится на этом, а не на предыдущих событиях? Шанс слабый, но Джинни смотрела на неё с таким переполненным желанием знать и помочь… — Я была… — она замолчала, поманив подругу ближе, — с Леди, — закончила Гермиона, морщась в ожидании реакции. Джинни лишь выглядела озадаченной, брови искренне нахмурены. — С какой… Леди? — пробормотала она, вглядываясь в глаза Гермионы в поисках ответа. Гриффиндорка держала зрительный контакт, зная, что до понимания остались секунды. — ТЫ ПРОВЕЛА НОЧЬ С… Гермиона мгновенно зажала ей рот ладонью, яростно сверля взглядом. Теперь они точно были в центре внимания всего зала. МакГонагалл выглядела так, будто ещё чуть-чуть — и попросит их выйти. К счастью, леди Димитреску и профессор Блэк отсутствовали. Гермиона решила не задумываться, почему отсутствие последней вообще имело значение. Убедив Джинни, что ничего не произошло (она сочла за лучшее не упоминать, что спала в постели Леди и что та её раздела — убедить рыжую, что это было не в сексуальном плане, было бы невозможно), Гермиона объяснила, что хотела задать директрисе несколько вопросов и они просто потеряли счёт времени. Это была полуправда, но в ней было больше честности, чем кто-либо ещё мог от неё получить. К раздражению, Джинни всё равно настаивала, что между ними есть влечение и что-то точно произошло, о чём Гермиона умалчивает. Та покачала головой, вспоминая защиту младшей Уизли: «Технически ты можешь с ней спать, она же тебе не учительница». Гермиона напомнила, что если приходится использовать слово «технически», значит, она уже влипла. Сейчас она собирала книги на двойной урок Защиты от тёмных искусств, пообещав Джинни молчать о разговоре. Быстро переодевшись, почти не обращая внимания на окружение, она сгребла учебники с комода и вылетела из комнаты за считанные минуты до начала урока. Гермиона надеялась, что вчерашний напряжённый и эмоциональный разговор с Беллатрикс не повлияет на профессора, хотя в глубине души понимала — это несбыточная мечта. Она снова отказалась от помощи, а потом попросила об одолжении. Пожалуй, у женщины было полное право хотя бы немного на неё злиться. Выдохнув резко, гриффиндорка вспомнила ещё и расследование, которое вела Сисси после нападения. Может, Беллатрикс знает больше? Если она хочет узнать — придётся в какой-то момент столкнуться с талантливой ведьмой лицом к лицу. Выругавшись про себя на свою судьбу, она присоединилась к хвосту учеников, входящих в класс, и вцепилась в Драко, который, как назло, шёл последним — явно поджидал её. Он обернулся с вопросительным взглядом, явно требуя объяснений по поводу её отсутствия. Гермиона чуть заметно покачала головой и беззвучно произнесла «Потом», отчего его брови сдвинулись, но он кивнул. Внутри Гарри и Рон выглядели примерно так же, но молчали — за что она была благодарна. Усевшись рядом с Драко, Гермиона буквально рухнула на парту, обхватив голову руками. Эта, казалось бы, бесконечная эмоциональная война с профессором начинала её изматывать. Гриффиндорка поморщилась, вспомнив, что именно её привычка врать и отказываться от помощи всегда запускает эти ссоры. Может, если она станет честнее — появится хоть какое-то перемирие. Профессор всё равно узнает что-то, когда будет учить её окклюменции. Мысли Гермионы прервал тычок в бок, заставивший её поднять голову с парты. Профессор писала на доске… в брюках. Она даже не услышала, как та вошла. Гермиона уставилась неотрывно, начиная снизу: фарфоровые ступни изящно стояли в тёмных шпильках. Чёрные брюки сидели идеально, но не на столько чтобы выглядеть непристойно. Она мысленно фыркнула на собственную мысль, а потом поправила себя. Блэк могла надеть что угодно — и сделать это неприличным; одно из последствий её врождённой чувственности, которое Гермиона сейчас мысленно благодарила. Брюки с высокой талией плотно облегали бёдра поверх заправленной изумрудной шёлковой рубашки. Рукава были закатаны выше локтей, и то, как ткань — наверняка безумно дорогая (Гермиона была уверена, что Сисси бы отругала за такое) — была измята, не должно было быть таким горячим. Открытый участок кожи показывал перекатывающиеся мышцы предплечья, напрягавшиеся в такт движениям, пока Беллатрикс писала на доске. Когда профессор развернулась на каблуках, стало видно, что пуговицы почти не застёгнуты, и Гермиона вцепилась в край парты. Обсидиановые кудри покрывали стройные плечи, обрамляя слишком знакомое лицо с изысканной тщательностью, а когда она заметила чёрную оправу очков на носу — Гермиона смирилась со своей судьбой. Судьбой отвлекаться и мечтать. Пусть и грубо, но профессор Блэк выглядела как воплощение мокрых снов каждого ученика. Нет, каждого человека вообще. А потом всё пошло к чёрту. Сначала Гарри и Рон начали шуршать совсем не тихо каждый раз, когда профессор поворачивалась спиной. Они были глупцами, думая, что отвернувшись, она не замечает. Гермиона решила, что женщина просто потакает им, пока не сможет устроить им максимально унизительный момент. Немного социопатично, но она не могла отрицать, что то, что начиналось как мило, теперь уже раздражало. А потом — потом! — Гарри посмел щёлкнуть пальцами в её сторону и изобразить, будто кидает скомканный листок. Он успел отвернуться, прежде чем она успела показать, что это худшая идея в мире и что Блэк точно заметит. Гермиона зарычала и сжала кулаки, готовясь к неизбежному позору. И точно — через секунду скомканный пергамент ударил её в плечо и скатился на пол. С того момента, как профессор заметила бумажку, началась гонка. Гонка за то, чтобы сжечь записку раньше, чем Беллатрикс притянет её при помощи Accio. Но преподавательница Защиты была быстрее, и Гермиона с тоской смотрела, как её Incendio опалило половицы. Она не была уверена, насколько уличающей окажется записка, но, учитывая, что Джинни — та ещё сплетница, имя леди Димитреску там точно где-то было. Гермиона яростно уставилась на Гарри, который из соображений безопасности избегал зрительного контакта, а потом перевела взгляд на Блэк, которая с любопытством наблюдала за сценой, разворачивая бумагу. Перемена в лице профессора произошла мгновенно, как только она пробежала глазами единственный вопрос. Всё немногое мягкое, что было в начале урока, сменилось неприкрытой яростью: губы сжались, рот окаменел. В классе повисла мёртвая тишина на целую минуту, прежде чем профессор подняла взгляд и холодно произнесла: — Останьтесь после урока, Грейнджер. Она не посмотрела на Гермиону, не дала никакого намёка, что обращается именно к ней, кроме упоминания фамилии. Чёрт. Она точно придушит этих мальчишек. Последние десять минут урока тянулись бесконечно. Когда Драко пробормотал, всё ли у неё в порядке, Гермиона натянуто улыбнулась и кивнула. Оба знали, что она врёт. Это ведь не первый случай: она уклонялась от осмотра вопреки многочисленным просьбам и требованиям, а потом сбежала к (неподтверждённому, но весьма вероятному) врагу вместо того, чтобы принять помощь от человека, которому она доверяла. Она снова подумала об этом, осознавая глубину. Она действительно доверяла профессору — по крайней мере, доверяла ей заботиться о её благе. Гермионе вдруг стало тошно. Вот Беллатрикс пытается её защитить, пытается помочь — а она отталкивает её, потому что сама не хочет себе добра? Потому что её эгоистичное желание избежать внимания заставляет скрывать информацию от тех, кого она любит, до такой степени, что они думают самое худшее? Потому что она упорно стремится себя покалечить? Где граница между самопожертвованием ради высшего блага и самоповреждением? Гермиона не могла отрицать, что её поступки — смесь того и другого. Граница давно размылась. Её вырвали из мыслей хлопком закрывающихся учебников и скрипом табуретов по деревянному полу. Теперь пришло время быть честной.