My Little Versailles / Мой маленький Версаль

После худшего разговора по душам за весь век Гермиона вернулась через камин одна. Цисси была так ласкова — они вдвоём провели пару хороших часов, перебирая всё, что знали о состоянии гриффиндорки, прежде чем та извинилась и объяснила, что вечером у неё неотложное дело. Гермиона уловила эту плавную расплывчатость, но давить не стала. А вот Цисси давила. Она очень настойчиво уговаривала Гермиону остаться в поместье под присмотром меди-ведьмы, но по упрямству ученицы было ясно — это не вариант. В конце концов Цисси сдалась, утешаясь тем, что Беллатрикс будет рядом. Пусть они с профессором сейчас не разговаривают, связь между ними слишком глубока, чтобы любая из них проигнорировала страдания другой. Гермиона со слезами рассказала о реакции сестры на новости — и, честно говоря, Цисси это не удивило. Гнев, отрицание, неверие — классические механизмы совладания у Беллатрикс. К тому же никто не хотел повторения истории с угасанием Регулуса. Но Цисси надеялась. Надеялась, что на этот раз всё закончится иначе (хотя шансы были против них). Теперь у них больше знаний, больше осведомлённости и — учитывая ставки — невероятное количество решимости. Она не собиралась позволить какой-то безымянной болезни крови победить эту яростную гриффиндорку. Оставалось только убедить Беллу обучить Гермиону окклюменции.

***

Когда Гермиона уверяла Цисси, что будет предельно осторожна, она действительно это имела в виду. Поэтому, когда Джинни загнала её в угол в гостиной и предложила сыграть в ночной квиддич, Гермиона вместо этого предложила взрывной снэп. Не совсем безопасно, но точно меньше шансов умереть, чем летать на огромной скорости в темноте. Джинни радостно согласилась, а потом втянула Гарри, Рона и Драко (который теперь постоянно ошивался в гриффиндорской гостиной; поначалу на него косились, но слизеринец быстро освоился). Сказав, что ей нужно быстро принять душ и она скоро спустится, Гермиона бросилась в спальню и торопливо умылась. Только выйдя из ванной в полотенце, она заметила конверт, торчащий из-под комода. Видимо, случайно столкнула его туда. Подняв с пола, она осмотрела официальные надписи на обратной стороне, но адреса не было. Кто бы это ни прислал — знал, что она в Хогвартсе. Почему не через сову? Аккуратно вскрыв конверт, она прочитала содержимое. Мисс Гермиона Грейнджер, Хотя Ваши действия были безрассудны и достойны порицания, ни в одном из правил волшебных соревнований не сказано, что Вы должны быть дисквалифицированы. Это во многом потому, что подобный поступок никогда не считался возможным. Правила теперь изменены с учётом тех, кто способен обойти древние традиции. Отныне подобное действие будет караться дисквалификацией, но поскольку Ваш поступок произошёл до внесения поправки, Ваш статус участника Турнира восстановлен. Теперь Вы — чемпионка на Двухсотлетнем Турнире Трёх Волшебников. Удачи. С уважением, Кингсли Шеклболт Гермиона прочитала один раз, потом второй, наконец третий. Это ведь то, чего она хотела? Почему тогда её охватывает такое беспокойство? Возможно, она уже поняла, что эти люди — манипуляторы и оппортунисты. Её участие было последним, чего они хотели, так что эта якобы серебряная подкладка точно пришла не без подвоха. В чём подвох? Почему именно сейчас? Они просто сдались и перестали пытаться осудить её за так называемое «мошенничество»? Гермиона верила словам министра до некоторой степени, но решение вряд ли было принято без выгоды для Кингсли. Шеклболт казался довольно нейтральным политиком, но его врождённый нарциссизм, скорее всего, делал эту нейтральность маской для максимальной поддержки. Высокомерие — ведущая черта многих у власти; вопрос только в том, пустое оно или обоснованное. Когда Кингсли только избрали, он казался искренним в желании сделать мир лучше, но климат менялся, становился радикальнее — и министр цеплялся за остатки влияния. Гордыня сама по себе опасна, а в сочетании с отчаянием? Невозможно предсказать, на что способен человек. Сложив конверт, Гермиона засунула его под матрас — к растущей коллекции драгоценных документов. Не гениально, но давало хоть какое-то спокойствие, пусть и шаткое. Одеваясь, она заметила дубовый сундук, аккуратно задвинутый под подоконник. Внутри он оказался расширенным — и заполненным большим количеством крововосстанавливающего зелья. Сожаление сжало горло. Она была слишком резка с Леди Димитреску; извинения точно нужны. Решив лично извиниться и поблагодарить Леди в ближайшие пару дней, Гермиона надела тапочки и пошла к друзьям. Громко спорящих Джинни и Драко она заметила на креслах у камина и невольно улыбнулась. Не успела спросить — Рон заметил её и ухмыльнулся, кивнув в сторону шумной пары. — Драко назвал её спорщицей, вот она теперь с ним спорит. Гарри тепло хохотнул и протянул руку, усаживая Гермиону на пол рядом с ними. — Да прекрати ты уже… — Драко искренне пытался увернуться от подушки. — Нет, не прекращу! Я не спорщица! Миона, скажи ему! — заорала Джинни, не замечая иронии. Гермиона промолчала. — Можно уже просто поиграть… Повисла ошеломлённая тишина — все пятеро смотрели, как подушка приземлилась в камин. Гермиона уже почти произнесла Aguamenti, когда Джинни вытащила горящую подушку и начала размахивать ею по гостиной, разбрасывая искры по ковру. Драко взвизгнул, Гарри и Рон нырнули за диван. Джинни тем временем металась по комнате, яростно размахивая подушкой — отчего пламя только сильнее разгоралось, а её резкие движения мешали прицелиться. Гермиона застонала, когда удача рыжей наконец кончилась — та споткнулась и рухнула в кресло. Подушка улетела. Все в ужасе смотрели, как она стукнулась о каменную стену и приземлилась у основания портрета Полной Дамы. Раздался пронзительный визг, все поморщились — и тут из палочки Рона вырвалась струя воды, погасив огонь. Послышались торопливые шаги. — Ты, идиотка полная! Какого чёрта ты творишь?! — прошипел-полукрикнул Рон. — Валим, валим нахуй! — прошипела Джинни, игнорируя брата и бросаясь к лестнице. Только забившись все вместе в спальню Гермионы, адреналин сменился хохотом. Вот тебе и «быть осторожной». Целый час ушёл на то, чтобы безопасно вывести мальчишек из девичьих спален, ещё дольше — чтобы незаметно вывести Драко из гриффиндорской гостиной. Оказалось, переполох привлёк внимание МакГонагалл — после её короткой, но жёсткой речи ученикам было велено выйти вперёд и признаться, как подобает «истинному гриффиндорцу». Джинни непривычно молчала, но Гермиона знала: рано или поздно рыжая не выдержит и проболтается, хвастаясь своей пиротехнической авантюрой. Гермиона удивилась собственному равнодушию к неизбежному разочарованию МакГонагалл — но с другой стороны, где-то ждал трёхголовый пёс, готовый её раздавить. Может, приоритеты наконец-то выстраиваются.

***

Завтрак на следующее утро прошёл напряжённо. МакГонагалл объявила всем о вчерашних выходках, пояснив, что Полная Дама в травме и отказывается говорить, пока кто-нибудь не возьмёт ответственность. Гарри и Рон хихикали всю речь — что выглядело довольно уличающе, но никто ничего не сказал. Гермиона чувствовала на себе чужие взгляды. Амбридж прожигала ей затылок злобными глазами, Леди Димитреску изучала более тонко. Беллатрикс не было. Гермиона сказала себе, что ей всё равно. Тройной урок зелий тянулся невыносимо — Слагхорн бубнил про итоговые экзамены и темы, которые нужно успеть пройти. Гермиона сдержалась, чтобы не предложить ему наконец начать преподавать эти темы, а не говорить о том, как он будет их преподавать. Она вылетела из душного класса, как только прозвенел звонок, и быстрым шагом направилась на поля — подышать свежим воздухом. Едва оставшись наедине, над ней нависла тень — Гермиона слегка вздрогнула, но тут же узнала родной запах. — Миона, спокойно. Это я, — пожал плечами Виктор, тепло улыбаясь. — Виктор! Как дела? — улыбнулась она в ответ, облегчённо. — Цербер скоро. Выражение его лица было мрачным — зоркие глаза следили за аврорами и учениками, слоняющимися вокруг. От кого-то менее дружелюбного это прозвучало бы угрожающе, но от Виктора — как признание. В чём именно — она не знала, но по шаркающим ногам и задумчивому взгляду можно было угадать страх. — Ты будешь великолепен, — тихо пробормотала Гермиона, боясь коснуться его руки из-за нежелательного внимания Риты. — Тебя пустили обратно, — ответил он, всё ещё глядя на толпу. — Ты в порядке? Она мягко улыбнулась его заботе и послушно кивнула. — Мы такие маленькие, — пробормотал Виктор и нахмурился, погружённый в мысли. — Когато богатата война за заплати, това са бедните, които умират. — тихо, скорбно прошептал он по-болгарски и осторожно погладил руку Гермионы. Она глубоко выдохнула от прикосновения, наслаждаясь утешением. Они в этом вместе. Чуть позже они сели — между ними метр примятой травы — и погрузились в тяжёлую тишину. Не удушающую — приятную. Гриффиндорка даже готова была сказать, что чувствует покой — пока знакомая фигура не вышла из ближайшего аврорского поста. Тонкс обвела взглядом поля, заметила их и с яростным выражением лица направилась прямо к ним. — Она не выглядит… над Луната, — поморщился Виктор, бросив на Гермиону сочувствующий взгляд. Он был прав — совсем не над луной. — Я пойду, — объявил Виктор, уважительно кивнув, когда Тонкс приблизилась. Гермиона не винила его — улыбнулась и кивнула в ответ, провожая болгарина взглядом. Вскоре она будет рада его отсутствию. Тонкс рывком подняла Гермиону с такой силой, что только оказавшись лицом к лицу, та поняла: на лице аврора не только злость — ещё и боль. Она знает. Чёрт, откуда она знает? Беллатрикс? Нет. Цисси? Скорее всего. Цисси сказала Энди, а Энди — Тонкс. Гермиона позволила утащить себя к аврорскому посту — ни одна не проронила ни слова. К облегчению, внутри было пусто. Тонкс захлопнула дверь без палочки. Когда аврор обернулась, её нижняя губа дрожала. — Почему? — прошептала она, глаза широко распахнуты от множества эмоций. Гермиона смотрела, как бойкая ведьма превращается в дрожащие руки и невыразимую печаль, напоминая себе, что это полностью её вина. — Почему ты ничего не сказала? — повторила Тонкс уже чётче — гнев искажал скорбь. — Я не… я не могла, — Гермиона энергично замахала руками вокруг сгорбленной фигуры Тонкс. — Могла! Конечно могла! — вскрикнула аврор. — И что — расстроить всех? — фыркнула Гермиона, закрывая глаза и пытаясь унять бурю внутри. — Гермиона! — Тонкс уже кричала. — Как можно быть такой тупой?! Гриффиндорка беспомощно смотрела, как подруга пронзает её взглядом полным ошеломлённого возмущения. Когда замешательство вылилось в молчание, выражение Нимфадоры чуть смягчилось. — Если ты умрёшь, Гермиона, если мы тебя больше никогда не увидим — это разрушит нас всех. Гермиона снова фыркнула — скорее от эмоциональной защиты, чем от неверия. Всё-таки «разрушит нас всех»? Сильно сказано. — Цисси только недавно меня встретила, Беллатрикс меня ненавидит, я почти не вижу Энди! У моих друзей есть другие друзья, мои родители… — Заткнись! ЗАТКНИСЬ! Ты издеваешься? Цисси любит тебя как родную! А кто виноват, что ты почти не видишь маму?! Что до Беллы — она любит тебя так яростно, что иногда вообще не может функционировать! Твои друзья обожают тебя, а твои родители… твои родители имеют полное право знать, что происходит. Беллатрикс её любит? Её холодная как камень профессор с дикими вороньими волосами… любит её? Но и Цисси тоже. Это одна и та же любовь? Конечно одна и та же — с чего бы Беллатрикс любить её иначе? Скорее всего, видит в ней капризного ребёнка, которого нужно дисциплинировать. И Тонкс явно не знает о родителях. Это откровение как-то затмилось её смертельной болезнью — что, в общем, справедливо, но всё равно — она не собирается рассказывать. Гнев лучше жалости. — Нимф, мне нужно идти… Гермиона не успела договорить — её заключили в сокрушительные объятия. Через несколько секунд она почувствовала мокрые слёзы на шее там, где аврор уткнулась лицом, и в горле появился ком. — Я так тебя, чёрт возьми, люблю, дура, — проговорила Тонкс, слова приглушены объятиями. — Я тоже тебя люблю, — ответила Гермиона, успокаивающе поглаживая подругу по спине. — Ты справишься, хорошо? Ты не умрёшь, клянусь Мерлином, ты не умрёшь. Я не позволю. Тонкс отпустила её через несколько минут, умоляя быть осторожной и сообщать ей (или кому угодно), если что-то изменится. Аврор также сказала, что Энди и Нарцисса просят встретиться вечером для более тщательного осмотра, а Беллатрикс ждёт её после урока сегодня — провести первое занятие по окклюменции. Оба события давили на тревогу невыносимо. Окклюменция может вскрыть любые чувства, которые точно взбесят профессора — не говоря уже о том, что на последней встрече Гермиона напала на неё после обвинения во лжи. А раздеваться перед кем-то — уже само по себе кошмар, но то, что Цисси и Энди будут придирчиво осматривать её тело, активно выискивая изъяны, делало это в сто раз хуже. Быть уязвимой — чертовски страшно. Драко, должно быть, почувствовал её нервы — он шёл вплотную сзади всю дорогу до класса Защиты. Может, заметил перемену в поведении тёти, а может, её дрожь была не такой незаметной, как ей казалось. В любом случае — она была благодарна. Его сильное, молчаливое присутствие помогало больше, чем он мог представить. Гермиона понимала, что вариантов развития событий несколько. Игнорировать друг друга — метод, который обе уже использовали в тупиковых ситуациях, но открытая и яростная злость тоже вполне вероятна. Одна задаст тон — вторая подхватит. Чего она не ожидала — так это пустой Блэк, лишённой даже намёка на эмоции или выражение лица. Драко выглядел не менее озадаченным, когда класс тихо вошёл и расселся, а профессор безучастно смотрела на потрёпанный стол. Когда все расселись, не поднимая глаз, Блэк дважды стукнула по доске мелом — открыв отрывок из учебника и около двадцати вопросов к нему. Достаточно, чтобы занять их на весь урок и ещё останется. Беллатрикс явно не хотела общаться с учениками. Когда Гермиона посмотрела на Драко — тот лишь пожал плечами, но сморщенный лоб выдавал тревогу. Женщина обычно была полна жизни — едва сдерживаемых эмоций, которые выплёскивались в прыжках и криках, делая уроки запоминающимися и насыщенными. Это она сделала? Её признание высосало жизнь из яркой профессора? Не такая уж большая трагедия, правда? В конце концов, все мы умираем, верно? Просто дата смерти Гермионы немного ускорилась. И всё же Тонкс сказала, что Беллатрикс… любит её — хотя в каком смысле, Гермиона не знала. Реакция и последующее отрицание как будто намекали. Мугловская психология утверждает, что отрицание — первая стадия принятия горя. Значит ли это, что Беллатрикс уже горюет? Гермиона ведь ещё здесь. Как можно оплакивать то, что ещё не ушло? Потому что знаешь — оно уйдёт. Беллатрикс оплакивает то, что ещё впереди. То, что неизбежно случится, если всё продолжится так же. Остаток урока прошёл тихо — лишь изредка прерываясь шёпотом, который не получал привычного выговора. Если Драко и заметил, что её пергамент остался пустым — ничего не сказал, лишь ободряюще кивнул, когда Гермиона указала на Блэк при звуке звонка. Она осталась сидеть, пока класс пустел, напрасно ожидая, что профессор её заметит. Через несколько минут терпение лопнуло. — Почему… — Ты ему не сказала, — перебила Беллатрикс, впервые за час встретившись с ней взглядом. Глаза были далёкими, но достаточно твёрдыми, чтобы казаться ледяными. Она явно говорила о Драко. — Потому что доверять и открываться так замечательно прошло в прошлый раз, да? — фыркнула Гермиона, стараясь не замечать видимой дрожи профессора. — Слушай, давай просто займёмся окклюменцией? У меня нет сил ссориться. Гриффиндорка пробормотала это чуть позже, глядя на нервно теребящие руки. — У меня тоже, — призналась Беллатрикс, вставая. — Регги по тебе скучает.