Глава 2
26 июня 2023 г., 12:10
Опять гудит бутылкой сердце
Наждаком затертое до блеска
Год назад — Оставь при себе эти жалкие попытки казаться спокойным, Чуя, — рука Осаму особо тщательно водила специальной тряпкой по оружию, приводя его в идеальное состояние перед использованием. В слабо освещенном их общем кабинете стояла тишина до этого момента. Дазай чистил целый арсенал ножей, скальпелей, огнестрельного оружия, а затем с совершенно не присущей ему в прочих делах аккуратностью раскладывал перед собой на столе. Бросив еще один взгляд на орудия предстоящих пыток практически с нежностью, он откинулся на спинку кресла и перевел глаза на Чую, сидящего на кожаном диване у стены. Тот молча ковырял ногтем угол кофейного столика, отдирал маленькие кусочки сделанной под дерево панели и бросал их на пол, задумчиво уставившись на стол с оружием. Сбитые костяшки на правой руке неприятно стягивало от каждого движения. — Я спокоен. — Все еще веришь в то, что можешь обмануть меня? — не получив ответа, Дазай поднялся с кресла, в котором провел около двух часов и двинулся в сторону напарника. Теплые пальцы аккуратно поддевают подбородок Чуи, заставляя против воли поднять глаза. Он не мог точно определить, с каких пор прикосновения Дазая перестали быть поводом для раздражения. И пусть «шпала» не был силен в словах поддержки, его присутствие помогало Чуе держать себя в руках. — Что ты будешь делать? — тихий вопрос в сторону Дазая. — То же, что и обычно в таких случаях. Он предатель, Чуя.***
Три дня назад Чуя лично раскрыл предательство Тачихары. Грязное, повергшее исполнителей в шок — насколько вообще возможно повергнуть в шок членов мафии — оно словно ударило Чуе в солнечное сплетение, лишив возможности сделать вдох на несколько минут. Тачихара передавал информацию вражеской организации, что принесло мафии достаточно проблем, поэтому на какие-либо снисхождения надеяться было бессмысленно. Особый осадок оставляло то, что Тачихара был одним из немногих подчиненных, на которого Накахара не наклеил ярлык беспросветного тупицы и с которым не общался «на отъебись». Первый день после раскрытия Тачихары прошел… Необычно. Чуя провел шесть часов в зале для тренировок, избивая сперва предназначенную для этого грушу, после — все, что попадало в поле зрения. Зашедший Акутагава, разглядев кровавые разводы на выкрашенных не так давно стенах, наблюдал за происходящим несколько минут, но поняв, что исполнитель не собирается прекращать, предпринял попытку завести разговор. Не получив в ответ ничего, кроме хрипло брошенного «отъебись», Рюноске покинул зал столь же тихо, как и пришел. Чуя был очень зол. На гребаного Тачихару, у которого хватило наглости на предательство, на мафию, которая отреагировала слишком, по его мнению, спокойно, на самого себя за то, что не заметил никаких предпосылок ранее. Эго Чуи было невозможно сильно задето и на это он злился в том числе. Злился на свою же злость, чем загонял себя в тупик и продолжал тупо колошматить стены, пусть уже и не чувствовал рук. Зрелище будет не из приятных — опухшие запястья, мерзкие засыхающие царапины, ободранная кожа, сорванный ноготь — но по-другому сублимировать свою агрессию исполнитель так и не научился. Несколько раз Чуя пробовал обходиться без применения физической силы для выражения своего — довольно часто возникающего и бурного — недовольства и прочих неприятных эмоций. Получалось из рук вон плохо, что только злило еще больше. Самую малость помогала гитара, однако он своими же руками сломал уже две — опять же, в порыве, о чем потом очень жалел. Не то чтобы проблемы с агрессией являлись проблемами для него самого, но иногда приходило понимание, что со стороны он выглядит как полный идиот, когда просто крушит все, что попадется под руку, а потом покупает новое до следующего срыва. Третья гитара была куплена и заботливо спрятана в чехле в кладовую. Накахара обещал себе не трогать ее, не будучи полностью в стабильном состоянии. Из кладовой гитару не вынимали уже больше месяца. Спустя еще несколько брошенных в стену гантель, раскрошеную от многочисленных ударов дыру в штукатурке стены и разбитую в кровь вторую руку в зал зашел Дазай. Слегка приподнял бровь, рассматривая рыжее чучело, представшее перед ним не в лучшем своем виде, он уселся на раскиданные в углу маты, подобрав под себя ноги. — Тебе стоило с таким напором набить ему лицо. Хотя, ты мог не дотянуться, — кривая усмешка разрезала бесстрастное выражение лица исполнителя. — Отъебись, Дазай, — очередной удар и тихое шипение от боли в опухших костяшках. — Завтра нужно отчитаться об этом боссу. Если ты будешь бить стены и дальше, я расскажу, что ты не можешь держать себя в руках. — Я прекрасно держу себя в руках. — Тогда ты остановишься, — Дазай встает с матов, делает два шага в сторону Чуи, что тяжело дышал, злобно уставившись на напарника, — Ты сядешь в гребаную машину, успокоишься, и мы поедем домой, истеричка, — он замолкает и ждет до тех пор, пока Чуя не осознает, что ему нужно среагировать. — Мы? — Если ты решишь разгромить еще и свою квартиру, мне будет слишком жалко твой чудный бар. Пошли. — Не дожидаясь ответа, Дазай развернулся, запустил руки в карманы своего обычного плаща и толкнул ногой дверь, выжидающе придержав ее. — Твои самодовольные речи меня раздражают. Дазай был в курсе и был доволен, что своими «самодовольными речами» отвлекает Чую от бессмысленного причинения себе вреда. Позже он еще выскажет тому, какой он идиот. Пропустив вперед комок рыжеволосой агрессии, Дазай захлопывает дверь и следует за громкими шагами напарника по темным коридорам штаба своей легкой поступью. Повезло, что сам не получил удара в челюсть — просто синяком бы не обошлось, весь свой недостаток в росте Накахара с лихвой компенсировал силой удара. В машине Чуя угрюмо молчал, уставившись в окно. Дазай был удивлен, что он не высказал негодования по поводу их места назначения. Если быть совсем честным, он вообще был сильно удивлен, что Чуя практически без пререканий остановил свой акт само-и не только-разрушения. Пусть они и прошли ту стадию, когда обе их квартиры были недоступны друг для друга, Чуя все равно больше отдавал предпочтение именно своей. Если они и встречались дома, то именно у Чуи. Дазаю было все равно где напиваться, ругаться, мириться и приставать с намеками и поцелуями к скалящему зубы Накахаре — сила его сопротивления уменьшалась прямо пропорционально течению времени, что давало Дазаю некую свободу действий. Сегодня он не собирался ей пользоваться — уверенности в том, что Накахара не разгромит его квартиру вместо своей не было. Его гнева Дазай не опасался совершенно, но сил собирать потом осколки и резать ими пальцы не было. Не включая света в прихожей, Осаму сразу проходит на кухню, быстро цепляя уже открытую днем ранее бутылку виски и наливает два стакана. Бросает льда в напиток, наслаждаясь приятным звуком потрескивания ледяных шариков в бокале, быстрым шагом приближается к креслу, куда молча упал Чуя и ставит на деревянный плоский подлокотник стаканы. Замирает на секунду. — Чуть не забыл, — хмыкает Осаму, возвращаясь к барной стойке, достает снова лед, оборачивая в пищевую пленку, чтобы избежать мокрых пятен на мебели. Накахара непроизвольно морщится, чувствуя прикосновения ледяного свертка к руке, но руку не отдергивает, позволяя Дазаю проявить жалкое подобие заботы. — Неужели разволновался о моих руках? — Скорее о своей мебели, которую ты испачкаешь кровью. Не шипи, держи руки ровно, идиота кусок, — своей огромной, по сравнению с Чуиной, ладонью Дазай обхватил обе ладони Накахары, удерживая в одном положении с подтаявшим сверху льдом, второй рукой подносит стакан ко рту, делает небольшой глоток. — Я бы и сам мог, — Чуя звучит по-детски, но сейчас ему откровенно плевать. — Не сомневаюсь, — Дазай подносит свой стакан к лицу напарника, наклоняя к губам. Чуя делает глоток, почему-то ощущая себя неуютно от действий Осаму. Даже не возмутился, что вина не предложили. Спустя пару минут, когда руки совсем онемели, самодельный компресс полетел в мусорное ведро, а на замену ему в руках Дазая оказалась перекись и куча ваты с бинтами. Чуя хмыкнул. Еще бы у Осаму и не оказалось бинтов, он же буквально амбассадор бинтового производства. Наверняка не будь этой скумбрии в городе, потребление бинтов сократилось бы примерно в пять раз. Голубые глаза молча наблюдают за тем, как шипит и пузырится перекись на руках, смешиваясь с кровью и приобретая розоватый оттенок, капает на подлокотники кресла. Забинтованные ладони напарника ловко промывают раны, убирая свернувшиеся сгустки крови и протирая царапины. В голове вертятся вопросы, на кой черт Осаму заделался его медбратом и барменом на сегодняшний вечер, но озвучивать их не хотелось. Чуя перевел взгляд на стаканы с виски — один был пуст, ведь пили они из него вдвоем, точнее, Осаму пил и поил Чую тоже, второй как был, так и остался наполовину полон. Чуя же чувствовал себя наполовину пустым. Наполовину, потому что вторую часть в голове занимала усталость и какое-то другое туманное ощущение. Тоска? Может, и так. Размеренные движения с махинациями вокруг его кистей прекратились, что вывело Чую из вновь вернувшейся рефлексии. Взгляд опустился вниз и увидел уже четыре руки в бинтах, вместо двух. Ладони Дазая все еще не отпускали его собственные, хотя так называемое «лечение» он закончил. — Не думал, что синдром мумии передается воздушно-капельным путем, — усмехнулся Накахара. — Первая твоя шутка за сегодня. Это прорыв, — Дазай легко проводит большими пальцами по тем местам кистей Чуи, где бинты наложены не были, посылая приятную дрожь по телу. — Похоже, я все-таки потерял контроль, — озвучивать это Чуя не собирался, вырвалось само. — Похоже. Остатки бинтов и перекиси были небрежно брошены на барную стойку, стакан виски повторно наполнен. Второй день после раскрытия Тачихары прошел спокойнее первого, но лишь потому, что Чуя агрессии предпочел самокопание. Весь день в голове крутились рассуждения о том, почему он, как ответственный исполнитель, мог не заметить предателя буквально у себя под носом. Самое тупое из возможных правил — «спрятаться на виду» — было соблюдено Мичизу, а Накахара даже не заподозрил ничего. Вполне возможно, что следовало и ему ожидать наказания от Мори за халатность, неосмотрительность и прочие сопутствующие вещи. Пришлось пройти через собрание, длиной около трех часов, где были обсуждены все события, предшествующие раскрытию предателя и все события, последовавшие за ним. Разбор причин и следствий вызвал ужасное моральное утомление, и как бы Чуя ни старался держаться ровно и непринужденно перед остальными членами мафии, чувствовал он себя нестабильно. Будто стоишь на краю пропасти и готовишься к долгому падению вниз, не осознавая даже какова глубина. Когда все точки были расставлены, все мнения высказаны, стулья вокруг стола задвинуты каждым поднявшимся исполнителем, двери переговорной с тихим стуком закрыты, оставляя Чую наедине с боссом, установилось молчание. Взгляд Мори ледяной, невольно руки дернулись от воспоминаний о компрессе, что заставил их онеметь накануне ночью. — У тебя остались предложения? — вопрос с ноткой интереса, проникающий под кожу липкими щупальцами. — Я готов понести наказание, Мори-сан, — легкий наклон головы вперед, отдающий дань уважения к человеку, сидящему напротив. Пусть и держалось это уважение на чистом опасении последствий его отсутствия. — Я не планировал наказывать тебя. «Ты приказал пырнуть ножом свою правую руку за то, что он вытащил миссию из гребаной задницы» хотелось крикнуть ему в лицо, захлопнуть дверь переговорной и ударить кулаком так, чтобы посыпалась штукатурка с потолка. Чуя молча склонил голову снова и вышел из кабинета.***
И вот они здесь, с Дазаем, в их общем кабинете и идет третий день после того события. Пальцы Осаму держат за подбородок, а карие глаза пронзительно заглядывают в голубые, читая, как открытую книгу, как объявление на доске, как вывеску на фасаде здания. — Тебе придется взять себя в руки. Снова. Просто пойти и принять это — я все сделаю сам, — тон Осаму приказной, голос ровный, пальцы держат крепко, не давая отвернуть голову. — Хватит, блять, указывать мне! — Чуя хватает его запястье, крепко сжимая, отнимая от своего подбородка. — Знаю, что делать. — Прекрасно. Чуя сжимает кулаки, наблюдая за тем, как трескается застывшая корка на костяшках и сочится из трещин сукровица. Их очередное задание — пытки Мичизу Тачихары, с целью выявления информации о вражеской организации, которой он тайно сливал данные о делах мафии. Роль Чуи во время их совместных пыток была почти всегда одинакова — начать допрос, разбить допрашиваемому лицо, может, отбить пару органов, выпытать все, что будет способен. Обычно этого было достаточно, если жертва не была чрезмерно стойкой. Тачихара был. Следовательно, допрос пойдет по второму пути — с вовлечением третьей стороны в лице Дазая. Накахара не испытывал жалости к допрашиваемым, все они были виновны по кодексу мафии — следовать которому все члены стремились — однако удовольствия от процесса не испытывал и стремился сделать все как можно чище и быстрее. Дазай действовал по-другому. Он словно испытывал особый кайф, наблюдая за долгими мучениями связанного — или обездвиженного иным способом — человека, растягивал пытки на длительное время, наслаждаясь криками, кровью и болью. Впитывая, словно губка, чужое отчаяние и хриплые мольбы перестать. За довольно долгий период их совместной работы всего дважды Чуя наблюдал, как пытает Дазай. И если действия Чуи можно было охарактеризовать как «избить, покалечить, пустить кровь», то Осаму буквально пытал, соблюдая все каноны и ассоциации, какие вообще могут возникнуть при слове «пытки». Как по учебнику, жестоко и чрезвычайно спокойно, оставляя кислый привкус во рту у любого, кому довелось присутствовать. — Мори сказал, что не планирует наказывать меня. Я был почти уверен, что отхвачу не меньше Тачихары, — Чуя дернул плечом, тихо бросая слова в адрес напарника. Было стыдно признаваться в своем страхе, но было бы и глупо не бояться Мори. Этот человек буквально построил империю на страхе, что был крепче любого фундамента для высоток, держался прочно и долго, сохраняя всю устойчивость положения своего основателя. — Ты и сам прекрасно справляешься с этим, — Дазай вытаскивает из кармана брошенного на подлокотник плаща пачку сигарет. Достает две, протягивает одну сидящему, прикуривает свою. — Покури со мной. Пора выдвигаться. Чуя принимает сигарету, смотрит на нее пару секунд и вкладывает фильтром между губ. Тянется к карману, где должна быть зажигалка. — Ты опять мою зажигалку стащил? — Свою потерял, — Дазай отходит к окну и тянет вверх ручку, пуская в кабинет прохладный вечерний воздух и уличный шум. Чуя встает рядом, облокотившись на подоконник ладонями и вытягивает шею в сторону, подставляя сигарету ближе к Осаму, подкури, мол. Зажигалку доставать Дазай не стал. Наклонился, подставляя кончик своей дымящейся сигареты к другой, поймав таким образом очередной недовольный взгляд на себе. Чуя сделал глубокую затяжку, улавливая приятный звук тлеющего табака и выдохнул струйку дыма в лицо Осаму. Тот лишь усмехнулся и отвернулся к окну, потянул ручку на себя и открыл его полностью с глубоким вздохом, уселся на подоконник. На согнутую в колене ногу опустился подбородок, сигарета в длинных пальцах выпускает дым, смешивая его с уличным смогом. Внизу, в потоке людей, куда-то спешивших, и машин, куда-то едущих, бурлила жизнь. Чуя сел напротив, зеркально повторяя позу напарника и разглядывая его лицо из-под ресниц. Дазай выглядел спокойно большую часть времени, словно ничто не беспокоило его прогнившую душу убийцы, только вот тоска в глазах почти не пропадала, особенно если рядом не было никого, кроме Чуи. Люди держатся за работу, за деньги, за любовь, семью, свои увлечения, предлагают себя этой жизни и что-то вносят в нее, что-то забирают. За что держался Дазай? Вопрос неоднократно посещал рыжеволосого исполнителя, но ставил в тупик раз за разом. Дазай был любимцем босса, но ровно в той степени, в какой бессердечные хозяева любят своих бойцовских собак — до момента, пока не сорвется с цепи и не перестанет выполнять четко озвученные команды. Дазай был одним из умнейших людей, которых знал Чуя, но приносло ли это удовлетворение самому Дазаю? Чувство собственной важности у него точно завышено, но что делать с тем фактом, что остальные люди не имеют возможности вызвать хоть малейший интерес — скучная череда событий каждого дня въедается в голову и остается только ждать, когда случится хоть что-нибудь, заслуживающее внимания, что-то, что отодвинет занавес прострации. — Мне льстит то, как увлеченно Чуя пялится на меня, — прерывает размышления тихий голос. — Слишком много о себе думаешь. Я не пялился. — Отрицание очевидного тебе не к лицу, — две выкуренные до фильтров сигареты полетели вниз, рискуя попасть под ноги прохожих на тротуаре. — А что к лицу? — Какой. Тупой. Вопрос. Мысленный шлепок по лбу практически отдался в ушах Чуи. Дазай улыбнулся, сбрасывая вуаль задумчивости, накинутую на подоконнике. — Я обязательно расскажу тебе. Позже. А сейчас нам пора.***
Крики звучали настолько громко, что даже после того, как была захлопнута дверь комнаты для пыток, Чуя не мог точно понять, слышал он звук оттуда, или это в его собственной голове остались отголоски двухчасового измывательства над бывшим сотрудником мафии. Дазай молча остановился рядом, руки в карманах, взгляд прямо перед собой. На нервы действовало напускное безразличие напарника, только что сорвавшего гнев на связанном по рукам и ногам человеке. Будет чудом, если до рассвета сердце его не остановится. Чуя не собирался обсуждать произошедшее с кем-либо сегодня. Перед глазами застыло кровавое месиво на месте лица Тачихары, истерзанный острым ножом язык и струйки крови, медленно сочившиеся из многочисленных ран по всему телу. Мотоцикл ожидал своего хозяина на парковке у здания мафии, Чуя был даже рад, что приехал на нем сегодня — перспектива развеять неприятные образы перед глазами и заглушить стоящие в голове крики боли быстрой ездой по ночному городу сейчас казалась очень привлекательной. — Подкинешь? — Спокойный голос напарника прямо над ухом вышедшего на парковку мафии Чуи заставил остановиться в двух шагах от своего транспортного средства. — Где твоя машина? — Не хочу за руль. — Ладно, — Чуя хотел провести путь до дома в одиночку, но отказаться не дала интонация в голосе напарника. Приказной тон куда-то улетучился, оставив после себя лишь смазанную усталостью просьбу. Пренебрегать правилом о езде исключительно в шлеме Чуя практически никогда не пытался, но сегодня хотелось почувствовать холодное дыхание ночи на своих щеках, поэтому шлем был небрежно брошен в руки напарника. Впрочем, тот тоже надевать его не стал. Уговаривать человека с суицидальными наклонностями соблюдать правила безопасной езды казалось глупостью, поэтому без лишних пререканий мужчины сели на мотоцикл и Чуя вырулил на дорогу. Длинные руки крепко обхватили его талию, что не являлось привычной практикой для рыжего исполнителя. Обычно он никого и близко не подпускал к своему мотоциклу, однако количество раз, когда Дазай подвозил его на своей машине стремительно росло. Чуя думал, что сможет пережить полчаса в подобных «объятиях». — Ты поразительно хорошо держался, — голос заставляет слабо вздрогнуть, губы совсем близко к ушной раковине, ведь иначе услышать произнесенную фразу на скорости не представлялось возможным. Не получив ответа, Дазай продолжил. — Я был почти уверен, что ты убьешь либо его, либо меня, за издевательства над бывшим коллегой. Чуя стиснул зубы, поражаясь спокойствию говорящего. Дазай как всегда был прав — желание пустить в ход кулаки во время пыток было практически непреодолимо. Руки, что сейчас крепко держали его бока, часом ранее едва ли не до смерти замучили человека. Порой не верилось, что такой, как Дазай способен как-то существовать в обществе более менее мирно, ведь в некоторые… рабочие моменты наружу словно вырывалось из него что-то темное, не поддающееся описанию. — Не всем приносит радость кровь людям пускать, — рыкнул Чуя достаточно громко, не зная точно, хотел ли донести эти слова до слуха напарника позади. Он злился на Дазая без особой на то причины, за что начинал медленно себя корить. Работа остается работой, а Дазай всегда таким был, сколько они знакомы. Порой возникало желание залезть в его голову и тщательно изучить все, что клубится внутри гениального и, казалось, необъяснимо воспаленного от пережитых событий мозга. — Не все имеют право избегать подобную работу, Чуя, — Осаму отвечает все в то же правое ухо, игнорируя назойливое щекотание рыжих прядей на лице. Чуя руку даст на отсечение, что слышал сожаление в ответе. Или это свист ветра в ушах сбивает его с толку? — Ты же наслаждаешься этим, — упрямо бросает он, слегка поворачивая голову в сторону, не сводя взгляда с дороги впереди. Тихий смешок в висок приводит в недоумение. — Чуя, — мягкость имени перекатывается на языке, словно кусочек тающего шоколада. Руки крепче сжимают руль. — Не глупи. Мое положение перед боссом не дает мне права не наслаждаться. В конце концов, зачем иначе я буду ему нужен? Он мог бы давно отрубить мне руки и срезать своим скальпелем мой язык, не приноси я, как его верный пес, плоды в виде страха, что он выращивает после. Если бы не уверенность босса в моей способности выбить из Тачихары все необходимые факты и даже больше, то на моем месте сегодня был бы ты, Чуя. Чуя щурит глаза от летящего в лицо резкого ветра и не находит, что на это ответить. Не было ложью то, что вполне в духе босса было бы заставить самого Накахару вырезать узоры на шее предателя. Будь Осаму менее талантлив в пытках, день для Чуи сегодня мог стать во сто крат хуже. Чувствовать благодарность не получалось, но укол облегчения достиг грудной клетки. Вот тебе и исповедь неполноценного человека, Накахара. Живи с этим. — Тебе идет водить мотоцикл, знаешь, — очередной неуместный комплимент щекочет ушную раковину Чуи.
