gently and anxious

Я готов за тобой хоть куда

Ради этого странного блеска

      Шесть месяцев назад       Чуя устало шагает в квартиру в полной уверенности, что сейчас он упадет на кровать и проспит без сновидений законные пять часов до начала следующего рабочего дня. Очередное задание затянулось, оставив после себя тонну усталости и боли во всем теле от нескольких потасовок. Насколько он смог бегло оценить свое состояние по дороге до квартиры — серьезных ран получено не было. Максимум, на что он был готов сейчас потратить время — сбросить пропахшую пылью и злостью одежду и принять пятиминутный душ.       Черный плащ на полу ему не принадлежит. Другой человек испугался бы, обнаружив в собственной квартире чужую одежду на полу, но не Чуя. Обладатель плаща уже неоднократно нагло вваливался к нему по любой удобной причине, или совершенно таковых не имея. Многочисленные просьбы сделать дубликат ключа были проигнорированы с небрежным комментарием о том, что пользоваться ими Дазай едва ли станет — его привычка вскрывать любые двери, кроме двери собственной квартиры, при помощи подручных средств, раздражала — и ключ с большей вероятностью будет утерян где-то на улицах Йокогамы, чего Чуя точно не хотел.       С усталым вздохом пришло и осознание того, что Дазай, скорее всего, даже не покидал сегодня его квартиру. Вот только сброшенный на пол плащ говорил об обратном. Сегодня с утра Дазая в офисе или на заданиях не ждали, поэтому когда Чуя уходил утром, покрытые бинтами длинные руки выглядывали из-под одеяла в его собственной спальне, а плащ точно висел на вешалке у входной двери.       — Забыл, как одежду вешать? — Чуя злобно рявкает в темноту. Не хватало еще после тяжелого дня устраивать перепалки из-за гребаного плаща на полу. Поддавшись порыву поскорее сбросить с себя грязную верхнюю одежду, исполнитель скидывает и собственные вещи в кучу на полу. Все равно без стирки не обойтись. Обувь ставится следом. Корить себя за то, что начинает следовать плохим привычкам Дазая, он может и после того, как отчитает второго.       Ответа на колкость не последовало, что не было привычным в их тандеме. Дазай никогда не упускал возможности поддеть напарника в ответ, чем только сильнее раззадоривал эмоциональные порывы рыжего применить грубую силу вместо колючих фраз. Неужели спит? Дазай спал ужасающе мало, по мнению Накахары. Минувшей ночью он трижды слышал, как тот встает с кровати и ходит по квартире без видимых на то причин. Дазай курит сигареты в три часа ночи, молча смотрит в потолок в четыре, пьет кофе в два часа ночи и в пять утра, иногда все это в разном порядке и с разной периодичностью. Для сна он выбирает время ближе к рассвету, а Чуя не может взять в толк причину. Бессонница — не частая болезнь в их кругу. Мрачные сны или их полное отсутствие — да, но практически отсутствие сна при таком напряженном графике уму непостижимо. Мозгу нужна перезагрузка хотя бы, как в случае Чуи, в виде пяти-шести часов беспробудного сна, иначе каждый рабочий день грозит стать последним из-за отсутствия сосредоточенности и элементарных сил держать глаза открытыми.       Часы показывают десять минут первого, так что, если Дазай и правда спит — Чуя будет жутко доволен упасть на кровать в тишине, пусть и не в одиночестве. Свет в квартире выключен, тихое гудение работающей вытяжки не дает комнатам погрузиться в полное безмолвие. Чуя включает подсветку на кухне и наливает себе стакан воды, опрокидывает залпом и с довольным вздохом ставит на стол. От выкуренных по дороге сигарет во рту пересохло и стоящий до сих пор в носу запах дыма лишь усиливал желание смочить горло.       Чуя тихо открывает дверь в спальню в надежде не разбудить спящего, что при всей осторожности являлось маловероятным — сон у Осаму до жути чуткий. Однако в спальне пусто, шторы задернуты, а постельное белье смято и ужасно воняет сигаретным дымом. Дазай тут что, всю пачку выкурил в одиночестве прямо на постели? Желание засунуть полную пачку в задницу своему надоедливому напарнику даже прибавляет сил, заставляя в раздражении направиться в ванную.       Щелкает выключатель, белый свет вырывает из темноты синий кафельный пол, белую поверхность ванной и кучи скомканных бинтов на всех возможных поверхностях. Зрелище было бы привычным, не будь все, что открылось взгляду при включенном свете заляпано кровью. Свежие пятна на бинтах, ровные дорожки на стенках ванной и неспешно растущая лужа на полу. Чуя на секунду замирает в дверях, отгоняя настырный укол надежды, что все это неправда, что сейчас он моргнет и помещение будет чистым, в точности как утром. Увы, ничего из этого не происходит.       — Дазай, мать твою… — Накахара бросается к ослабленному телу, что лежит в ванной. Свободное выше пояса от бинтов оно выглядит еще бледнее обычного, особенно на контрасте с покрывающими его кровавыми росчерками.       Лезвие удерживают слабые пальцы руки, что свешивается за край ванной, и Чуя брезгливо отбрасывает его в раковину. Заполнившая тело усталость визжит в ушах, требуя выплеснуть злость за украденные часы отдыха на идиота, что вспорол повторно свои многочисленные порезы. Но Чуя держится, не позволяет себе сорваться и отчаянно всматривается в бледное лицо напротив. Дазай дышит, даже приоткрытыми темными глазами следит за движениями Накахары вокруг.       — Вернулся, — хрипло бормочут сухие губы, двигаясь едва-едва. Чуя сжимает пальцы в кулаки, останавливая порыв двинуть по этим самым губам со всей возможной силой, пуская новую струйку крови на светлые поверхности стен.       — Не говори со мной, — бросает Чуя в ответ. Он даже рад тому, что в венах кипит гнев, ведь это притупляет волны паники, нахлынувшие в первые секунды нахождения в ванной комнате.       Дазай причиняет себе вред. Это не было для Чуи секретом, пусть они никогда не обсуждали данный факт как следует. Он видел тело Дазая без бинтов, видел, что шрамы почти никогда не заживают, что их становится больше, и он пытался спросить об этом. Прямого ответа он не получал, да и чего он ожидал? Все, что ему было известно, в чем Дазай заверял его — это не смертельно. Неоднократно, когда слышал осторожные упреки от Чуи, что стремился выяснить причину, мотив, разобраться в чувствах напарника во время нанесения порезов, ответ был один, короткий, явно указывающий на нежелание продолжать разговор — это же не смертельно.       Это не смертельно.       Для кого?       Дазай лежит, не двигаясь и молча смотрит в лицо напротив. Порезов много, но лишь два глубоких. Крови не так много, чтобы опасаться за его жизнь, но сколько он уже здесь лежит? Приди Чуя часом позже, застал бы его в той же позе, застал бы его все еще живым? Лезвие в руке не добавляло уверенности в том, что намерения были исключительно не убить себя, что не последовало бы продолжения в виде еще десятка кровоточащих на руках и теле полос.       Чуя думает о том, как же сильно он устал.       Чуя думает, что это выше его сил.       Чуя смачивает чистые полотенца в прохладной воде и начинает смывать с Дазая всю кровь. Медленно, методично, в надежде усмирить собственное громко бьющееся сердце и выровнять дыхание. Срываться сейчас нет смысла, горе-напарник перед ним даже не в состоянии плеваться ядом в ответ. Чую злит, что он не в курсе причин. Злит, что при всем желании и способностях он не в состоянии помочь или предотвратить тот ужас, что творит со своим телом Дазай. Как часто такую картину можно застать в квартире его напарника? От осознания, что никто и никогда не пытался разобраться с состоянием Дазая, что в одиноком безмолвии его квартиры наверняка неоднократно кафельный пол окрашивается кровавыми росчерками без надежды на то, что ее сотрет кто-то, кроме самого Дазая… К панике и гневу добавляется что-то новое. Страх.       Но Дазай здесь, в ванной Чуи. Вернулся он сюда или остался здесь с самого утра — не имеет значения. Любой из вариантов лучше одиночества. Чуя пришел к этому выводу не так давно, и, кажется, что Дазай понял тоже. Пусть и таким неприятным способом дал понять, что принял доверие к себе и что готов отдать и свое собственное.       — Сесть можешь? — Чуя спрашивает шепотом, сам не зная почему.       Карие глаза моргают дважды, прежде чем Дазай медленно отрывает затылок от стены и не без помощи принимает сидячее положение. Его согласие не разговаривать сейчас играет на руку. Чуя включает душ и повторно омывает все тело перед ним, не обращая внимания на наготу напарника, стараясь не сильно задевать свежие раны. Тело покрывается мурашками от прохладной воды, но Дазай не издает ни звука, молча наклоняет голову, позволяя промыть водой и волосы. Нанесенные собственными руками порезы не так сильно выбили его из привычной прострации и ослабили тело, как с этим справился Чуя, что с поразительной стойкостью сейчас заботился нем.       Свежие бинты и перекись извлечены из шкафчика и Чуя почти готов ухмыльнуться от того, как сильно возросло количество мотков в его собственной аптечке. Прямо пропорционально количеству проведенных вместе ночей, считать которые уже нет смысла. Чуя садится на край ванны и кладет одну из пострадавших рук себе на колени. Кажется, можно обойтись и без швов.       Дазай устало утыкается лбом в плечо напротив, а Чуя уже готов проскулить, что устал здесь вообще-то он сам. Но оба упорно молчат, тишину нарушает лишь звук разрываемых на полоски бинтов. Обстановка, мягко говоря, напряженная, хотя ощущение от влажных волос на плече, что намочили и без того испорченную рубашку, дает Чуе немного остыть и вслушаться в ровное дыхание сбоку.       Когда пострадавшие сильнее всего места тщательно обработаны и перевязаны, на волосы Дазаю ложится полотенце, а на раковину чистые домашние штаны и белье.       — Вылезай и иди спать. Мне тоже нужно в душ, — Чуя помогает пахнущему антисептиками и бинтами напарнику выбраться из ванной и устало стягивает с себя еще больше испачканную одежду.       — Чуя…       — Не сейчас, Дазай, — он и правда не готов слушать. Хочет выслушать и заставит, любыми способами заставит рассказать обо всем, но не готов сейчас. Перед глазами плавают кровавые пятна то ли от вновь накатившей усталости, то ли от гребаного ночного сюрприза в ванной.       Теплые струи воды приятно расслабляют тело и дают передышку от перенесенного напряжения. Чуя хочет забыться так сильно, что почти всерьез задумывается о паре бокалов вина или чего покрепче, но, стиснув зубы, напоминает себе о необходимости сна. Дазай всегда выбирал для своих выходок не самые лучшие моменты, а сегодня так вообще переплюнул сам себя. Как вести себя в подобных ситуациях, Чуя понимал плохо — он вообще пока не разобрался до конца, как вести себя с Осаму. Они словно стоят лицом к лицу на огромном расстоянии, а между ними ровно посередине то, к чему шагнуть хочется, но странно и страшно — взаимное доверие. И они движутся к нему такими маленькими шагами, что со стороны и незаметно. Они делают такие огромные остановки между этими самыми шагами, прерываются на раздумья, на бесконечные ссоры и анализ самих себя и друг друга.       Но проводя сейчас руками по мокрым волосам и прикрывая глаза от бегущей по лицу воды, Чуя думает, что делать очередную остановку ему не хочется. Хочется, чтобы Дазай шагнул тоже. Они открыты друг перед другом в постели, или в очень редкие моменты близости, когда у обоих подходящее настроение, но этого чертовски мало. Никто из них не предполагал, что этого может стать мало, так что… Совместный путь к доверию будет долгим и тернистым.       Быстро приняв душ и накинув огромного размера футболку вместо пижамы, Чуя направляется в спальню. Блять. Постельное белье, пропахшее сигаретами — стоит ли оно траты последних сил на его замену? Очевидно, что нет.       Дазай сидит на кровати, откинувшись на подушках и молча смотрит на то, как Чуя морщит нос, но укладывается рядом, поворачивается спиной и укрывается одеялом до самого носа. Чувство вины сквозит между ними, невысказанное, но такое ощутимое. Обоюдное. За то, что доставляет столько неудобств и не может переиграть свое собственное сознание, что крадет часы спокойного сна и отдыха, что не может как следует объяснить происходящее, что причиняет боль не только себе, как-то было раньше. Со стороны Чуи за то, что не в силах помешать, что не смог достучаться, недостаточно старался, не заслужил окончательного доверия. Дазай закусывает губу и следит за еле заметными движениями от чужого глубокого дыхания под одеялом. От собственной никчемности хочется выть и сбежать как можно дальше от этой спальни. Но он не двигается, не издает и звука.       Он обещает самому себе, что расскажет Чуе. Не этой ночью, не следующей, возможно, очень не скоро. Он расскажет, что грызет его, что не дает ему спать по ночам.       Но сейчас он хочет сказать самое важное, что нелегко для него самого. Но выражение благодарности никогда не было для него простым. Дазай ложится рядом, двигается ближе, игнорируя боль под свежими повязками, пока практически не утыкается носом в рыжую макушку и почти невесомо касается ладонью лопаток напротив.       — Спасибо, — шепчет в затылок перед собой, зная, что Чуя не спит.       «За то, что не убил меня за эту выходку. За то, что помог, что не заставил говорить и объясняться. Что остался со мной.»       Чуя молчит минуту, обдумывая услышанное слово. Такое простое, но такое многообещающее.       — Просто… Когда, точнее, если наступит следующий раз, подумай о том, что кому-то может быть не все равно, Дазай.       Больше этой ночью они не разговаривали.       Спал Чуя плохо, поэтому звонок будильника через пару часов после того, как он провалился в беспокойный сон, отдался в ушах противным гулом и белым шумом в голове. С трудом разлепив глаза, он выключает будильник и садится на постели, стараясь преодолеть неприятное чувство тяжести во всем теле, что буквально тянуло его обратно на мягкую постель. Даже пропахшие сигаретным дымом простыни уже не казались проблемой, ведь во сне не чувствуется запах. Зарываясь ладонями в беспорядок на голове, Чуя отмечает про себя, что ложиться спать с мокрыми волосами было не лучшей идеей. Будь у него чуть больше времени вечером…       Слипающиеся глаза распахиваются от нахлынувших воспоминаний о прошедшей ночи, так что Чуя резко поворачивает голову в сторону, где несколько часов назад лежал Дазай и от вида пустой половины кровати чувствует наплыв паники. В попытке не потонуть сразу в беспокойных мыслях он резво шагает для начала на кухню, старательно игнорируя дверь в ванную.       Облегчение расползается мурашками по телу, когда Дазай обнаруживается сидящим на широком подоконнике с огромной чашкой кофе. Горьковатый запах пропитывает кухню, давая понять, что эта кружка точно не первая, видимо, Дазай ушел сразу после того, как Чуя уснул. Они ничего не говорят друг другу — один не желает показывать, что с самого утра перепугался за напарника, второй все еще чувствует вину и не уверен, как следует начать разговор и следует ли вообще. Поэтому Осаму смотрит на сонное лицо вошедшего и молча кивает на кухонный стол, где уже дымится еще одна кружка с крепким кофе для Чуи.       — Спасибо, — отвечает тот, чувствуя себя необъяснимо неловко. Чуя списывает это ощущение на недосып, так что прячет глаза за кружкой с напитком, вдыхая терпкий аромат и делая пару глотков. Идеальной температуры, идеальной крепкости. Хоть чему-то полезному он научил Дазая, нагло используя его постоянную бессонницу в своих маленьких целях — тот не был против, пусть далеко не сразу успешно научился варить кофе. Возмущался несколько дней, после чего с неохотой признал, что пить правильно сваренный напиток гораздо приятнее, чем ту растворимую муть, которую он употреблял постоянно в огромных количествах ранее. — Твои навыки бариста стали куда лучше, — Чуя осторожно начинает отстраненный разговор, почему-то чувствуя себя за это ответственным, ведь это он сам вчера просил Дазая не разговаривать. Глупо, но в данный момент от молчания легче не становится.       — Чуя умеет мотивировать, — ухмыляется Дазай в ответ, откровенно намекая на методы обучения, которые были на нем использованы. Накахара не был хорош в обучении чему-либо из-за своей вспыльчивости, поэтому не придумал ничего лучше, кроме наград за успехи в виде поцелуев. Это казалось нелепым, а Дазай неоднократно ныл, что награда в виде выполнения любого его желания за успехи сработала бы лучше, но почти сразу стало понятно, что установленные Чуей правила он принял, даже был ими очень доволен.       Не сумев сдержать легкую улыбку от приятного воспоминания и от того, как спокойно сейчас выглядел Осаму на подоконнике, Чуя смотрит на часы на стене, прикидывая, сколько времени на сборы у него отведено.       — Завтрак? — Уточняет, решив, что успеет быстро приготовить перекус.       Вибрация на телефоне прерывает толком не начавшийся разговор. Недовольно цыкнув — кто вообще пишет в такую рань? — Чуя берет со стола мобильный, открывая пришедшее уведомление. Удивленно приподнимает брови, так что Дазай мысленно начинает готовиться к гневной тираде о внезапной миссии, о которой заранее никто не предупредил, к суетной беготне по дому с рычанием в дверь ванной о том, как долго Осаму занимает душ.       — Что такое? — Дазай спрыгивает с подоконника и отставляет свой кофе в сторону.       — Нам только что… Дали выходной? — Накахара смотрит в телефон так, будто не уверен в том, что правильно читает написанное. Может у него с утра еще мозги на место не встали? Или это он сам еще не проснулся, а наглое подсознание подкидывает ему удивительный сон с совместным выходным, ведь как таковой свободный день ему не выпадал уже пару недель. Он поворачивает экран к лицу Дазая с молчаливой просьбой подтвердить, что все действительно так, как он только что озвучил.       Получив утвердительный кивок и довольную ухмылку в ответ, Чуя чувствует такую благодарность к этому дню, какой не испытывал уже давно.       — Завтрак переносится? — Дазай доволен не меньше, ведь время как раз подходит для его сбитого напрочь режима, и лечь спать кажется самой подходящей идеей сейчас. Чуя утвердительно кивает и направляется в спальню, оставляя остывать недопитый кофе. Придется провинившемуся ночью напарнику снова применить свои навыки в варке кофе позже.       Обманчивое ощущение бодрости, что пришло к Чуе от страха за Дазая и от пары глотков кофе, улетучивается без следа как только тело касается кровати. Недовольно хмыкнув — опять этот противный запах от постельного белья — он зарывается в одеяло и закрывает глаза. Последнее, что он улавливает перед тем, как провалиться в сон — рука Осаму, что слегка притягивает его за талию и прижимает спиной к забинтованной груди.       Чуя открывает глаза от того, что ему ужасно жарко. Он ощущает, как вьющиеся пряди прилипли к влажным от испарины вискам, как горячо всему телу под одеялом, как лицо неприятно припекает яркое солнце через окно и как мокрая спина прижимается к влажным шершавым бинтам. Мерзость. Попытка откинуть одеяло проваливается из-за практически полной обездвиженности. Длинные руки и ноги обвивают его талию, бока и колени, не давая сдвинуться с места. Ему нравилось спать, чувствуя на себе тяжесть от другого тела, так было даже уютнее, но день выдался слишком теплым, а солнце слишком ярким для того, чтобы позволить полежать под одеялом даже лишнюю минуту. Будить Дазая он не хочет, хотя прекрасно понимает, что тот проснется от любого мелкого движения.       — Дазай, — тихо бормочет Чуя, не поворачивая головы на спящего.       — Что? — Осаму отзывается быстро, словно и не спал вовсе.       — Жарко. Расцепи свои клешни, дай подняться, — Чуя начинает нетерпеливо ерзать, освобождая сначала ноги. Дазай продолжает удерживать его руками, обвивая тело перед собой, словно гирлянда на ели. Оставляет целомудренный поцелуй где-то в волосах и прижимает крепче на пару секунд.       — Я всегда говорил, что Чуя горяч, — шепчет в ухо и противно хихикает, отпуская уже более яростно вырывающегося Чую из объятий. Тот лишь недовольно хмыкает, сбрасывает одеяло куда-то на край кровати и шагает к окну, закрывая плотными шторами слишком яркий для только что проснувшихся мужчин свет. Открывает одну створку с намерением проветрить помещение и хмуро бросает взгляд на часы. Всего лишь полдень.       — Думал, дольше проспим, — бормочет Чуя, мысленно оценивая свой уровень бодрости. Наверное, если поспать еще, то состояние будет более разбитым. — Сделай еще кофе.       — Напомни, когда ты нанял меня в качестве горничной?       Чуя ничего не отвечает, еще не проснувшись настолько, чтобы начинать споры. Полный уверенности в том, что когда он примет душ, то кофе уже будет ждать на столе, направляется в ванную и открывает дверь. Замирает, не сделав и шага внутрь.       Разводы на внешней стенке ванной, что он не смыл вчера до конца, впечатываются в мозг с новой силой. Красные, растертые по поверхности, они выглядят не так страшно, как накануне ночью, но вполне способны воскресить образы в голове Чуи. Образы, что он хотел забыть как страшный сон, которые точно будут преследовать его еще некоторое время. О которых совершенно точно нельзя не поговорить с Дазаем.       — Чуя… — Дазай, виновник внезапного замешательства, стоит сзади. Подошел тихо, или это Чуя за слишком громкими мыслями не услышал — неважно. — Давай я уберу.       Чуя отворачивается от ярких разводов на белоснежной поверхности и поднимает взгляд на виноватые карие глаза. Сил на какой-либо ответ найти не получается, так что он молча направляется на кухню. Лучше займется приготовлением кофе сам.       Пока помещение заново наполняется приятным горьким запахом, Чуя думает, что ведет себя странно. Он так усердно подавлял в себе желание начать расспрашивать Осаму обо всем, что его интересует, так сильно боялся получить в ответ что-то краткое, говорящее, что все неважно, что разговор продолжать нет смысла, так сильно сдерживал себя от инициирования любых открытых разговоров, что вот к чему это привело. Дорогой ему человек вскрывает вены практически у него на глазах, а Чуя приказывает ему молчать. Чуя видит грязные разводы в ванной, видит последствия чего-то плохого, скрытого глубоко в мыслях Дазая, но молча разворачивается и уходит на кухню. Ни единого слова, ни одного, даже самого краткого вопроса.       Он чувствует себя таким жалким, потому что за довольно долгое время, что они напарники, и за недолгое, что они вроде как любовники, не смог продвинуться ни на дюйм в понимании Дазая Осаму. Знает, что пытался, но после того, что увидел ночью, кажется — старался недостаточно. Злость начинает медленно закипать в венах, по температуре явно приближаясь к кипящему крепкому кофе. С каких пор боязнь не получить прямого ответа на вопросы стала заставлять его не задавать их вовсе? Дазай слишком упрям, Чуя никогда не рассчитывал на то, что с ним будет легко сблизиться. Однако они начали это, дошли до той точки, где они сейчас, а Чуя продолжал злиться лишь на напарника за его упрямство и несговорчивость. Способность к разговорам по душам отсутствовала у обоих, но было ли это поводом не разговаривать вообще? Чуя думает, что сильно проебался, пустив на самотек текущее состояние Дазая.       Доверие на миссиях и доверие в личной жизни оказались совершенно противоположными вещами для них двоих.       Две кружки с дымящимся напитком ставятся на стол вместе с найденным где-то в шкафчиках печеньем. Нормальный завтрак снова оказывается отложен на потом, потому что Чуя принял решение. Сначала разговор, потом все остальное.       Когда Дазай входит на кухню, его встречает настороженный взгляд голубых глаз.       — В ванной чисто, — пожимает он плечами, садясь за стол напротив Чуи и придвинув к себе большую кружку с кофе.       — Нужно поговорить, Дазай, — Накахара говорит тихо, но быстро, боясь упустить ту минутную решимость, что пришла к нему за размышлениями об их поведении.       — Чуя… — Дазай явно напрягается, не желая начинать обсуждение произошедшего. Лицо остается спокойным, но Чуя видит, как тому некомфортно, даже почти готов бросить это все и вновь вернуться на полчаса назад, когда оба делали вид, что ничего необычного не произошло.       — Слушай, — Чуя не дает отказаться от разговора сразу, в том числе и себе самому. — Я не знаю, как это делается толком, и ты, наверняка тоже, — Как же ему неловко. Зарывается рукой в волосы, стараясь не смотреть в глаза напротив, пока не готов. Но чувствует, что если не скажет этого сейчас, то потом не скажет никогда. Допустим, можно считать общий выходной знаком к тому, что пришло время важного разговора. — Но мы должны обсудить. Просто… То, что произошло ночью — это не порядок, Дазай. Я не прошу тебя раскрыть мне все свои тайны, или вроде того. Только хочу, чтоб ты услышал. Я испугался. И хочу знать, как тебе помочь.       Это была самая длинная искренняя речь, когда-либо сказанная в адрес Дазая. На удивление, ощущения от сказанного не были плохими, скорее чувствовалось облегчение. Сказать всего несколько фраз казалось таким тяжелым испытанием до этого момента, что Чуя невольно поразился своей глупости. Ведь даже если Дазай не ответит — он слышал. Он слушал.       Дазай молчит, уставившись на сидящего напротив скорее удивленно, нежели агрессивно, как было во все их попытки в разговоры до этого. Ощущение пустоты в голове и полного непонимания, что лучше ответить — это новое для Дазая. Неизведанная территория, непройденный ранее этап. Внутри все привычно сопротивляется, толкает к привычной стратегии, к уходу от любого разговора о его моральном состоянии. Он никогда не обсуждал своих демонов с кем-то, принимал позицию одинокого страдальца и не имел ни малейшего желания впутывать других в собственное дерьмо. И в этот момент он молча поражается Чуе, что так открыто сел и начал говорить, признался, что испугался. Желание узнать горело в голубых глазах скорее не как любопытство, а как искренний порыв разобраться, быть полезным, не оставаться в стороне.       И Дазай решает, что на такую речь мало одного «спасибо», сказанного прошедшей ночью, потому глубоко вздыхает и опускает взгляд в кружку.       — Я никогда не просил о помощи, — говорит первую очевидную вещь, что приходит в голову, потому что понятия не имеет, что сказать еще.       — Но ты пришел ко мне. Ты ведь знал, что я приду домой, — тихо говорит Чуя в ответ, будто подталкивая продолжить. То, что Дазай был в его квартире этой ночью, дает очень сильно маленькую, но надежду на то, что тот устал держать все в себе. Чуя решает принять это за своеобразный крик о помощи, пусть напарник и не желал признаваться в этом вслух.       Дазай очень старается сидеть на месте ровно. Под кожей словно зудит, все тело противится продолжению разговора, но он терпит. Вспоминает, что давно осознал, каким тяжелым будет то, во что он по собственной воле ввязался, и старается уложить в голове тот факт, что сейчас один из моментов, где легкий путь выбрать не получится.       — Это происходит… Неожиданно, — говорит медленно, имея ввиду свое состояние, когда появляется непреодолимое желание причинить вред собственному телу. В попытке почувствовать хоть что-нибудь воспаленное сознание нашептывает ему схватить лезвие, разрезать кожу, выпустить кровь, вместе с которой будет вытекать горечь, будет грязными пятнами стекать равнодушие, расползаться кляксами по полу уверенность в собственной ничтожности. — Этому не всегда есть причина, но… Вчера произошло кое-что неприятное, задевшее меня очень сильно, — Осаму жмурится, боясь увидеть в глазах напротив сострадание или жалость. Он всегда считал, что жалость к себе сделает его уязвимым, поэтому и жалость со стороны других людей видеть не хотел. Он замолкает, не зная, как продолжить свое откровение, но он сказал уже гораздо больше, чем говорил вообще за все время их общения.       — Если не хочешь говорить, что случилось, я не буду тебя заставлять, — Чуя делает глоток кофе, стараясь разогнать ком, собравшийся в горле от услышанных сейчас слов.       — Я не знаю, что сказать еще, — Дазай теребит края бинтов на запястьях, сосредоточив все внимание на этих мелких движениях пальцев, отвлекая самого себя. Чувство идиотского стыда поднималось откуда-то из груди, мешая нормально анализировать происходящее.       — Как я могу помочь тебе? — Чуя почти не надеется на вразумительный ответ, но все равно осмеливается спросить. Он осторожно тянется рукой вперед, прикасаясь пальцами к запястью с наполовину сползшими бинтами и цепляет длинные пальцы, переплетая с собственными. Когда Дазай не отстраняется, Чуя чувствует каплю уверенности в себе и добавляет, — Мне это важно, Осаму.       Тогда Дазай наконец поднимает взгляд и смотрит в ответ на такого взволнованного Чую. От осознания, что никто и никогда не хотел помочь ему на самом деле, без желания получить выгоду или признание от высокопоставленного члена организации, что-то начинает разрывать яростно грудную клетку. Находись он сейчас не в сидячем положении, наверное, почувствовал бы слабость в коленях. И это казалось таким страшным всего минуты назад, хотя на самом деле ощущалось… Правильным? Чем-то, что должно было произойти рано или поздно, чем-то желанным глубоко внутри, неозвученным, скребущим горло и порывающимся вылиться наружу словами. Дазай не знает, когда эта рыжая бестия научилась так влиять на его состояние, но чувствует себя в разы легче, чем до начала этого разговора.       — Точно не знаю, — хмурится, но не разрывает зрительный контакт, находя неожиданную поддержку в глазах напротив. Ни капли жалости, ничего из того, чего так боялся и не желал увидеть. — Может, я мог бы… Предупреждать тебя об этом? Если ты хочешь.       Чуя кивает со всей серьезностью, не давая Дазаю вновь скатиться к стыду из-за своих кажущихся такими глупыми слов.       — Ты мог бы, не знаю… Звонить мне, если меня нет рядом?       Этот вариант кажется таким нелепым, но в то же время таким нужным для них обоих. Чуя знает, что это слишком мало из всего, что он хотел бы знать, однако сам факт того, что Дазай пошел на разговор, не закрылся снова в себе и не вывел все в шутку придавал сил.       — Это я смогу, — Дазай сжимает сильнее пальцы Чуи, давая знак принять эти слова как своеобразное обещание. Обещание, что постарается разделять свою горечь с ним, что не станет в безумных порывах причинять себе вред, не попытавшись сначала услышать голос человека, что так искренне желает разделить с ним боль.       Они смотрят друг на друга еще минуту, будто закрепляя новую нить, что образовалась между ними после этого тяжелого получаса на кухне. Да, она была тонкая, такая новая и не крепкая пока, но Чуя чувствует, что сделал самый большой шаг вперед навстречу взаимному доверию. Дазай чувствует, что никогда не был так рад тому, что когда-то добился внимания Чуи.       — Я проголодался.       — Я тоже.