Человеческий питомец

И!

Ты не виноват, Дэрил… Эй, ты не виноват. Главное, что ты снова здесь, с нами. Ты мой брат. Рик Граймс

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Это был третий день. — Просыпайся, малышка, — ласково потеребили её за плечо, и Сильвия, причмокнув, вдруг резко распахнула глаза. Она едва не вскрикнула, но очень загнанно вскочила, вжавшись в угол. Тёплый плед, едва спасавший и сохраняющий тепло был откинут в сторону. Яков, убийца-похититель, умильно ей улыбнулся. Будто считал забавной. Девятилетняя девочка впилась в него сонным, но опасливым взглядом; и дураку было понятно, чего она так боится. — Что нужно сказать? — В его руках был поднос, а голос такой, знаете… строгий, как у преподавателей. Тех, которые ещё потом говорят: «Да это ради вас же самих!», или, когда у вас что-то получается, начинают причислять все заслуги себе. — Спасибо? Тихо и неуверенно протянула светленькая макушка ещё живой девочки. Ключевое тут — «ещё». — Что ж ты так неуверенно, — покачал он головой, вновь приседая в какой-то несомненно дорогой, но более… домашней, что ли? Одежде. В руках у него вновь был поднос с едой, глядя на которую Сильвию начинало подташнивать. Главное не проблеваться на мистера Якова, иначе… «Иначе», Сильвия вздрогнула, побоявшись себе это представить. Как-то раз, когда ей было пять, один случай врезался в память: её то ли агитировали другие дети, то ли ещё что — но суть одна; Сильвия с другими двумя детьми пыталась уйти с площадки за одним пареньком в очках, что обещал им мороженое. Похищение было неудачным, а мама потом порыдала и отхлестала её ветками какой-то травы. За то, что ушла, и даже попыталась скрыть свой уход. Было больно, но мама говорила, что хорошо хоть не крапивой, как она изначально хотела. После этого они и стали вместе слушать те глупые «подкасты» про серийных убийц. В тот день она впервые узнала значение слову «смерть». Мама говорила: «Ты ещё ребёнок, Силли! Любой взрослый может тебя обидеть, а чем ты думала?! Ты ведь и крикнуть не успеешь… а если тебе сделают больно? А если убьют?! И сбросят тело в какую-нибудь канаву и я тебя никогда уже не найду.» Было это всё, правда, несколько эмоциональнее и так, чтобы маленькая пятилетняя Сильвия точно напугалась и больше ни на шаг не ступала без ведома матери — некоторое время это даже работало. А потом у них пошёл этот… кризис какой-то. И мама стала очень много пропадать. На работе? Или ещё где. Сильвия не знает. Мама вообще её на свою работу не брала, как бы её дочь об этом не просила; но при этом и сама никого домой не водила. Кроме Майка. Папа маленькой Стеллы. «Я тоже хочу домой», подумала девочка, уткнувшись в свои израненные колени. На них начинали «цвести» синяки всеми оттенками жёлтого и фиолетового, но хорошо хоть без крови. И практически не щиплет. И вообще — если не смотреть и не опираться, то и синяков как будто и нет. «Пусть противная Стелла будет кричать. Ничего, мамочка. Я всё потерплю…» — Я есть хочу, — призналась девочка, поднимая глазаньки на Якова, который глянул то на свои часы, то поправил свою толстовку. Бесцветно-серую. А вот волосы у него были яркими. В красный выкрашены…. Сильвии нравился до этого момента красный. А теперь она мечтает о нём забыть. — Это хорошо, — улыбнулся Яков, и показал рукой на поднос у своих ног. К нему надо подползти? Но цепь не настолько далеко была рассчитана, и очень душила за шею, выворачивая запястья. — Знаешь, — сказал он и светло-русая девочка замерла. Она с него глаз не сводила, но всё равно как-то… выпускала из виду. Странно и плохо. Плохо. Плохо-плохо-плохо! — Я не люблю, когда мне врут. Лгут. Особенно нагло — в лицо. Сильвия вся сжалась. — Но ты, видимо, хорошая девочка, Сильвия Оуэн, — он наклонился к ней вперёд и дружелюбно улыбнулся, как старушка у подъезда потрепав за пухловатые детские щёчки. — Сегодня тебя показывали по телевизору. Говорят, полиция задержала твоего школьного учителя… как там её? Он чуть нахмурился. — Миссис Спрингл? — Тихо почему-то спросила Сильвия, и он чарующе, но кратко рассмеялся, щёлкнув пальцами. Выглядя довольным. — В точку, моя дорогая! А затем до неё дошло: она не говорила своей фамилии; а эта забывчивость… правда или он так играл? Сильвия не знает. Но ей очень страшно. И она устала бояться просто так. Кажется, за верные ответ он её вознаграждает: пододвигает поднос с едой достаточно, чтобы Сильвия могла достать его своими руками. Какая-то каша. Пшеничная, на цвет. Оуэн запустила ложку в рот. Безвкусная, отвратная каша. И во рту тянулась, как тина. Бе-е-е-е-е! Но проглотить всё равно пришлось, хотя волосы скользнули по лицу и с каждой ложкой стремились попасть в рот. Девочке приходилось каждый раз их выплёвывать, а когда она дёргала особенно сильно — волосинки рвались и оставались во рту. Ещё хуже было, когда она их случайно проглатывала. Вот где кошмар вкуса! …Но возникать как-нибудь она не могла. Боялась. Порой даже слишком, но это разумно. — Меня сегодня весь день не будет, — болтал Яков, поднимаясь с попы. Он отряхнулся и улыбнулся ей красивой, но пустой улыбкой. — Мы готовимся к переезду, дорогая. — …к переезду? Внутри всё замерло от страха. Яков довольно кивнул и вновь потрепал её по макушке. Сильвия была так потрясена, что даже с места не дёрнулась; лишь пустыми глазами смотрела куда-то вперёд, и «готовимся к переезду» крутилось у неё в голове, как на повторе. — Верно, моя милая. Мы скоро уедем из этого вшивого городка, а в твоей гибели обвинят миссис… как её там? Ах, не важно… готовься, милая. Нам понадобится много сил. А затем он вышел, заперев за собой нечто, напоминающее дверь. Сильвия эхом повторяла: — К переезду?.. А затем громко и загнанно всхлипнула.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Вода стекала по светло-русым волосам, и Сильвия позволила себе на краткий миг прикрыть глаза, пока намыливала голову. Шло утро четвёртого дня. Яков разрешил ей помыться, и даже купил ей вещи: мальчишеские, правда, но да ничего; хотя бы не в грязи или чужой крови. Синяки болезненно отзывались в теле. Мистер Яков или — «зови меня папочкой, или дядей, как тебе удобно, милая!» — дядя сказал, что прикладывать лёд уже поздно для всех синяков. Так что просто со временем они заживут и даже дал какую-то мазь. Сказал намазать сразу после душа, а затем ушёл куда-то с телефоном. Тёплая вода стекала по холодному телу, приятно обволакивая. Человек устроен так, что не может длительное время бояться чего-то на постоянной основе. Рано или поздно психика… начинает не выдерживать. И она ищет, как обезопасить, как защитить: и тогда возникает сначала поверхностная, а затем всё более глубокая симпатия. Эта бессознательная реакция, хотя со временем жертва и может понять — не всё в их отношениях здорово. Этакий защитный механизм легко называется: стокгольмский синдром. Стокгольмский синдром может развиться у человека, когда он находится в травмирующей ситуации и чувствует угрозу своему физическому или психическому благополучию. Например, когда тебя похищают. Когда перед тобой убивают человека. Но… допустим. Только допустим: если этот человек… который вас похитил… если он будет к вам гуманен. Будет… хорошо относится. Да, угрожает, но это же ради вас…? Чтобы «плохие копы» вас не поймали, ради вашего же будущего и сохранности… Бояться его, агрессора, долгое продолжительное время попросту уже не выйдет. Весь если они много взаимодействуют… агрессор и жертва. Если хорошо общаются, если психика пытается защитить «жертву» обстоятельств, если похититель попытается объяснить, внушить свои мотивы, навязать своё видение проблем… если жертва понимает, что зависит — полностью и абсолютно — от другого человека, если она начнёт его жалеть, если жертва думает, что при хорошем поведении её не тронут, если она пытается угодить агрессору в своей жизни, безоговорочно подчиняется и бессознательно начинает доверять… Если «жертва» считает, что переход на сторону агрессора позволит влиять на ситуацию… Это всё инстинкты выживания. Инстинкт самосохранения. Тем самым человек пытается подстроиться под ситуацию, в которой есть насилие или другая угроза. Стокгольмский синдром становится защитной реакцией психики. Так будут говорить психологи в будущем. Но сейчас маленькая девятилетняя Сильвия не думает ни о чём, тем более о каких-то «стогмах», она просто хочет жить, а ещё она так устала боятся, она столько слёз пролила… А Яков, он ведь… он ведь вроде неплох. Он хорошо к ней обращается, и даже кормит. Немного страшно, но если она будет послушной девочкой, он ведь… она пообещает! Он же отпустит её домой, верно?.. Тук. Тук. Тук. — Ты ещё долго, Сильвия? — Послышался его голос. Сильвия наскоро вытерла волосы на голове, и натянула футболку. Какие-то машинки с глазами на ней. И чёрный цвет. Фу-у-у. — Я уже! Сильвия распахнула дверь, и задержала дыхание, настороженно глядя на Якова: он опять был в домашней одежде, а сам мужчина умильно смотрел на неё, как на что-то прелестное. Или Оуэн очень хотелось так думать. (Ведь она хотела жить. Очень. А значит… значит… нужно просто нравится этому человеку, да? И тогда он её не тронет, да?) — Ты хорошо выглядишь, милашка, — он прижал руку к щеке и наклонил голову. — Но тебя всё равно легко узнать. Мужчина грубо взял её за плечо и повёл куда-то в коридор. Тут ничего не было, — Сильвия старалась по-тихому крутить головой, а в ванной она куда только дотянулась, там и оставила свои отпечатки, даже пару волосинок выдрала из головы, — а перед тем, как «уехать», он повёл её в соседний дом. Кажется, они были на ферме. Сильвия не знает, но она слышала петухов, хотя Яков, пока не взял её на руки, завязал девочке глаза. Она вообще ничего «снаружи» не видела. Она боялась задавать вопросы. Но ещё больше боялась, когда видела: Якову скучно. Он скучал, когда она так явно его боялась, а когда он скучал… Сильвия тихо выдохнула. Она не знает, как это понимает, но это как… знание? Просто интуиция, которая вдруг тылдычит тебе вновь и вновь: сделаешь так — и будет худо. И сейчас эта «палка внутри нас» говорит. Очень ясно говорит: Яков скучает — он начинает злиться — он начинает выходить из себя, теряет свой дружелюбно-вежливый тон, — он приходит в бешенство и уже смотрит на неё, как на помеху, — он хочет её убить. Сильвия доходила только до «третей стандии», но уже тогда была готова описаться от страха. В тех случаях она просто слишком сильно показывала страх, слишком явно боялась, не отвечала на вопросы и не делала жутко-умное лицо, спокойное такое… Впрочем, сама виновата. Осторожнее надо быть. — Вот, садись, — Яков надавил ей на плечи, и Сильвия села: перед ней было зеркало, такое кристально чистое, и в его отражении она увидела себя, пустую стену и Якова, стоящего как чистый Дьявол искушения, за своей спиной; в руках у него мелькнул металл, и Сильвия похолодела изнутри. Как… как же так? Похититель молчал, застыв за ней. Лишь одна его рука, левая, с плеча на шею переместила и несильно сжала, — не так, чтобы кислород перекрыть, но ощутимо. — АХАХАХАХАХАХАХА! А затем он громко засмеялся, щёлкнув ножницами. — Видела бы ты своё лицо, Сура! Она попыталась отдышаться. — Я Сильвия. — Нет. Сильвия хотела развернуться, но чужие пыльцы больно впились в девичью кожу. Оуэн закусила губу, чтобы не закричать от боли и смотрела на зеркальное отражение. Мистер Яков наклонился к ней, и шептал. — Ты не Сильвия. Ты — Сура. А затем начал стричь ей волосы. Щёлк. Щёлк. Щёлк. И быстрее. Щёлк-щёлк-щёлк. Светло-русые пряди падали на пол, и вот уже сидела на стульчике не девочка, а нечто бесполое — Сильвия и не знала, что длинные волосы так сильно помогали определять ей пол. Гендер?.. — Я бы тебя ещё и покрасил, — задумчиво проводил упавшую прядь Яков, поджав губы. — Но времени у нас практически нет. И тогда Сильвия поняла, что не смотря на весь покровительский тон, мужчина на самом деле нервничал. Но ведь… ничего не выдавало в нём это. Так с чего она взяла?.. — Голова легче стала, — попыталась заполнить тишину Сильвия, и Яков щёлкнул пальцами. — Да, тебе идёт. Гляди, и совсем пустоголовой станешь. Оуэн не поняла, но, кажется, он сказал что-то не совсем приятное. Девочка поджала губы и мрачно опустила взгляд — лишь бы он не увидел. А затем послушно и поспешно попыталась поспевать за мужскими широкими шагами. В этот раз он ей завязывать глаза не стал. … … — Хот-дог, гамбургер или картошка фри? Они ехали уже пару часов, и Сильвия… Сильвия практически не видела ничего, кроме пустых дорог и деревьев по сторонам от машины. Они казались вечными и тоскливыми. — А шаурма есть? — Тихо поинтересовалась Сильвия. Точнее, Сура. Да, Сура. Её ведь так… теперь зовут, да?.. Яков молча повернулся к стойке заказов, поднимая брови. Он умел лицом передавать слова. Чтобы не значило «лицом передавать слова» на самом деле. Силь-… Сура ничего об этом ведь не знает. — Есть, — пикнул кассовый аппарат в стороне. Они заехали сюда на машине, заехав за угол; прикольно, что даже выходить из машины не надо; и плохо, что даже выходить из машины не надо. — Тогда нам шаурму, хот-дог и три колы, диетические, пожалуйста. — Яков обаятельно улыбнулся, и девушка за аппаратом улыбнулась ему в ответ; было от мужчины такое ощущение, что ли… было трудно ему не ответить тем же настроением. — Ваш заказ М-54, будет готов через десять минут. — А затем профессионально улыбнулась, и чуть прикрикнула стоящей позади машине: — Здравствуйте! Ваш заказ?.. Яков плавно вырулил к этим странным бакам на стоянке машин. Сильвия видела, как Майк, когда они с Деметрой катались куда-то, вставлял назад что-то вроде шланга, и вроде по нему стекало какое-то масло, которое для машин, как еда для людей. Бензин, вроде. Бензин же?.. Сильвия никогда не увлекалась машинами. — Я пойду расплачусь, Сура, — он потрепал её за макушку, а после вдруг резко сжал череп, заставляя наклониться к водительскому сидению. — Сиди тихо, как мышь, ясно? Иначе я тебе ноги переломаю, никогда ходить не сможешь. А затем его грозный тон исчез, и мужчина рассмеялся, как легкомысленный мальчишка. — Ахахахах! Ну у тебя и выражение морды! И вышел из машины. Сильвия ощутила огромное желание спрятаться. Хоть куда-то. Хоть за кем-то. (Ей показалось, что она увидела тень отражения в стекле. Это была… другая девочка? Та, что была до неё. Они были удивительно схожи.) Он оставил ей включённым радио, на котором была то музыка, то голоса женщины и мужчины, которые то ли спорили, то ли что-то обсуждали, но почти никогда не сходились во мнениях: «…и мы хотим перейти к главным новостям, которые тревожат граждан последние три дня; было найдено женское тело в лесополосе…» Сильвия незаинтересованно уткнулась в окно. Вот бы кто-то прошёл. Вот бы кто-то увидел! Кто-то бы ей помог! Хоть кто-то! (Тень отражения на миг стала ярче.) «…пропала школьница, девочка девяти лет. Второй класс в школе святого…» Оуэн не сразу поняла, что говорят о ней. «…а вот и приметы: метр ростом, прямые светло-русые волосы, тёмно-синие глаза, худощавого телосложения. Девочка была одета в школьную форму синего цвета, в утеплённых штанах серого цвета, с вязаным свитером и красными кедами, у полиции есть подозрения, что Сильвия Оуэн могла стать случайным свидетелем убийства мисс Кёрстни МакКином….» Ой. Так вот как звали ту девушку, которую тащил Яков. Сильвия не хотела вспоминать её последние минуты жизни. (КРАСНЫЙКРАСНЫЙКРАСНЫЙ) Потому что это было ужасно и отвратительно. Она… стирает это у себя из памяти, ясно?! Сти-ра-ет! «…но как предполагают следователи, это могла быть любовная ссора», — говорит женский голос на радио. «Друзья мисс МакКином говорили, что у неё в последнее время было чувство, что за ней следят…», — вмешался и бубнил мужской голос. В нём было сочувствие, но такое… отдалённое. Солёное сочувствие. Сильвии не нравилось. (тень стала гуще) «Так есть причины полагать, что девочку похитил самый настоящий маньяк?» — Вскрикнула женщина. Оуэн захотелось закричать: «ДА!», «ДА!», «ДА, ТАК И ЕСТЬ!» Но её всё равно никто бы не услышал. Никакой человек не проходил мимо, а если и проходил, то совершенно не замечал сигналящий о помощи взгляд девятилетней девочки на переднем сиденье. «Верно», — подтвердил мужчина. «И в связи с этим, мы хотим передать аудио-сообщение от Деметры Оуэн, матери маленькой Сильвии Оуэн. Данное сообщение будет повторятся каждый час, дорогие слушатели!» Что-то в груди ёкнуло. А затем Сильвия услышала, как мама едва ли не захлёбывалась слезами — нет, нет. Голос её был слишком высок, и любой другой человек мог бы даже подумать, что он безразличен. Но Сильвия знала маму. Знала свою маму! Она была на грани срыва. «…моей маленькой девочке. Прошу, просто не делайте ей больно! Пожалуйста, пожалуйста, прошу!» «Мы хотели бы сказать несколько слов человеку, который находится с моей Сильвией или был с Сильвией. Моя девочка — красивая, яркая, забавная и заботливая маленькая девочка. Она такая особенная. Пожалуйста, пожалуйста, не причиняйте ей вреда, не делайте ей больно!» Неправда, мама. Сильвия не такая. Она не яркая, не забавная. Далеко не заботливая. Сильвия всхлипнула. (Мама, мама, мамочка, пожалуйста, пожалуйста, ну прошу, забери меня! Мама!) Девочка даже не заметила, как машина пикнула. — Не стоило оставлять радио, — раздражённо покривил губы Яков, бросая ей на колени завёрнутую шаурму. Он выключил передачу и молча вырулил со стоянки. — Не реви. Бесит. Так время приблизилось к вечеру конца четвёртого дня.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Они не стали останавливаться в мотелях или ещё где; вместо этого Яков притормозил у обочины дороги и расстелил им прямо в машине. Откинул задние сиденья, постелил пледом, подушки под головы — и ещё один плед, чтобы укрываться. Один на двоих. Тем вечером Сильвия впервые потерялась во времени, и у неё впервые исчезли практически девять часов. Поэтому… Сильвия ничего не запомнила. Но запомнила Сура. — Подъём будет в половину седьмого утра. — Говорил Яков, пока Сура, молча поджимая губы, смотрела на него. У неё было короткое имя, которое ей нравилось. Сура. Су-ра. Не то что «Сильвия». Хотя это тоже неплохо, но каждый раз почему-то вспоминалась сказка о чёрной бороде. И почему-то о синих девочках, таких тоненьких и слабых. Сура подумала, что Сильвия — именно такая. Слабая, беспомощная, беззащитная. Поэтому она и появилась. Появилась…? Создалась. Или нет. Она всегда была. Но просто сама этого не знала. Сильвия боялась этого мужчину. Сура смотрела на него и понимала — почему. — Хорошо, — слабым голосом попыталась изобразить Сильвию Сура, но вышло как-то не очень удачно. Мужчина некоторое время смотрел на неё, а после начал раздеваться. Сура напряглась. Скинула свои кроссовки и быстро нырнула под плед. В одном-единственном экземпляре. Яков был нестабильным: он мог разозлиться из-за непонятно чего даже; а мог в какой-то момент начать смеяться, так жутко и страшно. Он себя едва ли контролировал — это Сура ясно понимала. Это то, о чём отдалённо догадывалась Сильвия. Сура чувствует страх и боль своей… сестры? Своей сестры. И принимает их за свой страх и свою боль. (Они вышли из одного чрева, они родились в одну минуту, в один час, в одну секунду. Всё это время. Они росли вместе. Просто… не слышали. Не знали друг о друге.) Мужчина снял лишь свой верх, а затем лёг на спину. А голову повернул в её сторону. Сура догадывалась, если не знала точно, что его забавлял постоянных страх Сильвии. Не такой выразительный — этого он, почему-то, не терпел, — но постоянный. Так он ощущал себя, словно контролировал ситуацию. «Опасное мнение», — решает Сура. «Надеюсь, именно из-за него ты и сдохнешь, ублюдок.» Сура впервые материться, и ей это нравится. Некоторое время они просто лежат и молчат. Сура побоялась повернуться к похитителю спиной, не захотела быть повёрнутой к нему лицом, а на спине просто никогда не могла заснуть. Па-ра-докс. Вот и не спит. Да и с чего бы? Этот мужлан совершенно не внушает ей доверия. — Знаешь, почему я убил ту суку? — Решается заговорить Яков. Вечер четвёртого дня медленно перетекает в ночь пятого дня. Как же… много времени прошло. Просто вау. — Почему? — Спрашивает Сура. Наверное, он хочет её напугать. Ему слишком мало страха, который даёт Сура. Она ведь не пуганная. Она крови не боится. И ту девку мёртвую ей не жаль. Сейчас её главная задача: это вернуться с Сильвией к Деметре. Целыми и невредимыми. А ублюдка… ой, Якова, то есть. Яков должен умереть. И только тогда они будут спокойно спать. (Сура соткана из страха, ненависти, гнева и раздражения. Она притворяется хорошей настолько, насколько может, и делает всё, чтобы выжить. Но её единственный посыл — это выжить и уничтожить корень страха и раздражения. Она обязана защищать.) — Эта дамочка меня предала. А значит и предала свою сущность женщины. — Он сложил руки в замок и положил свою голову сверху. — Женскую… сущность? Сура не поняла. Она вспомнила многое, о чём даже Сильвия забыла, но там не было ни словечка о том, что свою «женскую сущность» можно предать. Это… вообще как? — Верно, — улыбнулся, судя по голосу, Яков. Его тело незаметно стало ближе и Сура напряглась, не поворачивая голову в сторону мужчины. Стало душно. Словно кислород заканчивался. (Отвернись, выблядок бездны. Отвернись или я вырву тебе глаза!) — Она предала меня. Она… стала хуже, чем женщина. Ведь для этого они созданы: чтобы любить и восхвалять своих мужчин, а она… она целовалась с другим, понимаешь? Она изменила мне. То есть предала всю свою сущность, всё то, из-за чего и была создана Богом. Понимаешь? Сура не понимала. Ну а если и понимала, то явно не собиралась прислуживать каким-то там мужчинам. Любовь? Фу. Что за мерзость. Им с Сильвией и так вдвоём хорошо. Точнее, будет хорошо. В скорейшем будущем. Но кое-что Сура начала понимать. В будущем, при написании книг, Сура подсмотрит у Сильвии: психология и прикладная психиатрия. То, из-за чего Яков так себя вёл, то, почему он себе забрал её. Он ведь, хах… неадекватен. Яков непрерывно смотрел на неё, и казалось, что глаза у него подсвечивались в темноте. Сура не поняла и решила действовать по наитию. Даже если это «наитие» было противно ей до тошноты. Главное ведь — выжить. Первоначальная цель, м-мать его! — Прости. Она просто не понимает. Не понимает, как это должно быть, какого это быть — женщиной. — Сура распахнула глаза и стала выглядеть в тысячу раз наивнее. — Наверное, ты прав. Но… тогда и я, получается…? В полной тишине она негромко шмыгнуло носом, но нужная ма-ни-пу-ля-ци-я была проведена. Словно Сура прошла какой-то тест: Яков повернулся к ней с теплом на лице и улыбкой на устах; одна его рука подхватила плед и помогла натянуть до шеи, полностью укутывая. — Ну, ну, — попытался, вроде как, успокоить он. — Ты только не плач. Ведь из-за этого я тебя и взял. Он улыбался. Этот больной ублюдок улыбался. Сура с силой закусила нижнюю губу и пожелала ему как можно мучительнее сдохнуть. Гореть тебе бы в Аду, мразь. — Правда? — Выдала жалкий голос из горла Сура, распахивая глаза так, что практически больно. Они мигом стали слезиться. И впрямь, выглядит так, словно разочаровалась и собиралась плакать из-за этого. Как совсем маленький, тупой и громкий ребёнок. — Верно. Ты ещё совсем малышка и тебя никто не научил. Но не волнуйся — я научу тебя быть настоящей женщиной. Она недоверчиво смотрит на него. Яков разве что не светиться; наверняка, в своей голове он у себя целый Бог. С большой буквы и с золотым свечением, несомненно. Сура не знала, что такое сарказм, но в своё первое появление уже начала его использовать. — Научишь…? Научит?.. Этот маньяк? Чтобы она подстроилась под его версию «идеального мира»? Да чёрта-с два! — Верно. Яков гладит её по голове. — Я тебя научу. Иначе… я бы ещё в лесу вырвал твоё сердце. Он ткнул прямо туда, где бешено билась мышца, а затем погладил её по голове, как какого-то ручного зверька. — А теперь спи, малышка. У нас завтра долгий день впереди. Сура прикрыла глаза, но спать не собиралась. — Спокойной ночи, Яков. — Тихо пробормотала она, словно сонная. А сама цепко вслушивалась в тишину; впрочем, практически напрасно. С ней он ничего не делал. А сам с собой, тихо постанывая… ну, её это никак не касалось. (Отрубить. Зажарить. Похоронить заживо. Выстрелить в сердце, расчленить. С каждым днём Сура думала о том, как избавиться от опасности, что хранит этот мир. И о том, как бы им защищаться. Как бы защитить свою слабую версию — Сильвию.) …. …. Сильвия спала до обеда, потому что сна ночью ей, почему-то, не хватило; ей снились коварные русалки, которых не существует на самом деле, и ещё более коварные сирены, которые своим голосом заманивали путников-пиратов, чтобы они разбивали свои судна и тонули-тонули-тонули вместе с ними. А ещё ей слышался звук прибоя, прямо как на море; этот привкус на кончике — не языка, нет, — носа, такой солоноватый. И крики чаек, которых не видно, но всегда слышно. — Сура, — потормошил ей Яков, который отчего-то был крайне задумчив утром и даже разрешил поспать на переднем сидении. Точнее, доспать, да. — Мы подъезжаем к небольшой заправке, там рядом кафе. Он что-то посмотрел в своё навигаторе. И Сильвия, которой не нравилось имя «Сура» (почему-то представлялась недовольная нахмуренная девочка, но такая… обжигающе-тёплая? Она ощущалась как потерянная сестра-близнец, и Сильвия хочет её обнять.) отчего-то молча проглатывает своё возмущение. — Мы будем останавливаться на обед? — Испуганно протянула Сильвия. У неё сосало в животе ещё с ночи, а есть хотелось безумно. И она боялась, что придётся целую вечность питаться той дрянью, которую скармливал кусками ей Яков. Но Яков принял её беспокойства на другой счёт и тихо рассмеялся с подобревшим лицом. Он вообще как-то более… терпимо стал себя к ней вести. И больше не было того ужасного смеха, который возникал бы ни к месту. Его красные волосы сверкнули, но в голове только странно пискнуло и пропало. Теперь Сильвия могла спокойно смотреть на этот… красный. (Кажется, она до этого не хотела… Интересно, почему?..) Обычный такой цвет, такой же, как и все другие. Ну, разве что, может чуть «агрессивнее» других, ладно. — Не волнуйся, — он трепет рукой её короткие волосы и мягко смеётся. Так не по-злодейски. — Нас никто не узнает, если будем вести себя, как дядя с племянницей, хорошо? Люди даже не смотрят, кто к ним заходят: они настолько проседают в своей повседневности, что ненавидят свои места работу и просто принципиально не запоминают своих же клиентов. Сильвия понимает с первого на третье. Но — понимает. — Хорошо, — тихо говорит она и устремляет взор в пол. Они выходят из машины и Яков подаёт её руку. Они идут и Сильвия ощущает себя пленницей. Даже вырвать не получится: хватка крепкая, пусть и не сильная. Но если она дёрнется… ему не составит труда усилить захват. И ударить её по голове, например. Они заходят в милое кафе, но Сильвия ничего не запоминает: она думает, думает о том, как бы подать сигнал о помощи, но так, чтобы Яков не узнал. …а он, к сожалению, прав; продавщица на кассе не обращает на них ни капли внимания, а ещё тут молодая беременная женщина, которая милуется с кем-то по телефону. И она совсем не обращает на них внимания. Сильвия скисает внутри, но внешне лишь смотрит на пол, едва переставляя ноги. Рука Якова неприятно тянет кожу. В тот момент она как никогда хочет, чтобы кто-то сильный и могущественный решил за неё все проблемы. (и её молитвы слышат.) — Сиди тут, — усаживает Яков её на самый дальний от выхода стул. — Я сейчас принесу заказ. Сильвия кивает. И зачем-то в слух повторяет: — Хорошо, дядя. Тут есть одна-единственная камера, и то, она не полностью магазин обхватывает. Сильвию если и видно — то совсем слегка. И когда Яков отворачивается, она некоторое время машет в сторону, и губами шепчет: «Помогите!», а затем складывает руки в молитвенном жесте. Ей захотелось расплакаться. — Привет, — вдруг раздался женский голосок. Сильвия вздрогнул и повернулась: она увидела девочку с яркими-яркими синими волосами, с похожими на свои глазами. У неё были длинные волосы и чёрное платьице. Ну, то есть не совсем чёрное: там ещё и белый был, как шахматная фигурка разукрашенная. Сильвия как-то раз видело схожее в магазине — в тот момент она просто жуть как его хотела! Никогда до этого платья не хотела, но тогда… Эх. Мама говорила, что денег нет. А сейчас это платье на незнакомке. — Привет, — удивлённо отозвалась Сильвия и опасливо покосилась в сторону Якова; тот зачарованно смеялся с беременной женщиной. «Наверное, её дочь», — подумала Сильвия. — Тебе… тебе нужно идти. Дядя запрещает мне общаться с другими детьми, — Сильвия испуганно мотает головой, и другая девочка усмехается. Она сразу смотрит на «дядю Якова» и как-то зло щурится. — Я знаю, — просто говорит девочка и Оуэн не понимает. Что знает? О чём она вообще? — Я здесь, чтобы сказать: не бойся. Мы всё преодолеем. Вместе. — Её голос был высок, но так убедителен… как гипноз. (Ей снились коварные русалки, которых не существует на самом деле, и ещё более коварные сирены, которые своим голосом заманивали путников-пиратов, чтобы они разбивали свои судна и тонули-тонули-тонули вместе с ними. Помнишь? Помню.) И Сильвия вдруг мотнула головой: верно, их же похитили вместе. — Сестра, — жалобно протянула она и переплела их пальцы. Кожа Суры была обжигающе-тепла, и Сильвия грела в ней свои холодные руки, улыбнувшись. — Мы выберемся отсюда, — клянётся девочка в платье. — И он умрёт. Сдохнет, как одинокая псина в канаве. А мы будем жить дальше. Её глаза, её волосы горят неистово, а слова злы и яростны; но Сильвия ощущает подоплеку — защитить-защитить-защитить. — Спасибо… сестра.