Человеческий питомец

— Надеюсь, с ним ничего не произошло. — С ним? С ним ничего не могло произойти, это он произошёл со всем миром. Кроули (демон) Азирафаэль (ангел) — Как бы не был продуман и надёжен злокозненный план, каким бы успешным он не казался до поры до времени, всё равно он разобьётся о скалы неправедности... и сгинет. — По-моему, кто-то просто накосячил. Кроули (демон) Азирафаэль (ангел)

Яков рукой растрепал свои красные волосы, скосил взгляд на Сильвию, стоя у стойки заказов; девочка что-то шептала, смотря в воздух, сложив руки в молитве. — У вас очень милая доченька, — улыбнулась Мария, беременная женщина, благосклонно кивая. Она была православным человеком, одержимым Богом. Яков спрятал ненужную ухмылку и оскал своих белых зубов; не нужно им сейчас привлекать внимание. — Как зовут? Её живот был таким огромным, большим… Яков мог представить себе, как он бы потрошил этот живот, доставая мальчика — несомненно, в таком огромном животе мог быть только мальчик, — как убил бы женщину, что не была замужем; заветного колечка не было на пальце. Грязная, противная, омерзительная шлюха. Своё презрение Яков облачил в опасную доброжелательность. — Ох, вы про Суру? — Он улыбнулся действительно искренне, когда подумал про неё. — Что вы, что вы, неужели я так старо выгляжу? — Он сдержанно рассмеялся. — Она моя племянница, не дочь. Женщина рассмеялась в ответ, погладив свой большой живот. Положила мяса в корзину. Мясо хочется? Точно мальчик родится. — Какая красивая девочка… только грустная какая-то. Вы так не думаете? Проницательная шлюха. Омерзительная тварь. На что ещё она обратила внимание? Мог ли Яков ещё где прокололся? Лучше бы обращала внимание на своего дитя. Иначе на него обратит внимание уже Яков. В голове вмиг представилась чудесная картина и распаренный живот, полный червей и змей. Мысли быстро пролетали в голове, развиваясь и пугаясь. Убить и похитить человека — не одно и тоже. Лицо его сделалось грустным, печальным. — Моя… сестра. Её мать, она погибла недавно. Мы… это тяжело, я совсем недавно получил опеку, а Сура так тяжело оправляется после этой потери… почти не говорит, не ест. Я… И склонил голову, пространственно глядя в никуда. Беременная шлюха сочувствующе — ха! — положила руку ему на плечо, поглаживая; Яков оскорбился внутренне. Он не нуждался в жалости от слабой, беспомощной женщины! Сначала жалость, а после — что? Она им командовать станет? Свои просьбы начнёт озвучивать? Не бывать этому. Не бывать! — Она у вас милая очень, — говорит утешающе женщина. — Потеря родителя — это всегда больно. Но я уверена, я вижу, что вы хорошая родительская фигура… ваши старания не пройдут мимо Суры, нужно лишь время; лишь оно лечит раны. Рассуждения у неё были неплохи. Но это была женщина. И это был её самый главный минус. — Спасибо… думаю, мы справимся с этим. Извините, нам пора. Беременная вещь кивнула. — Доброго пути. И ушла, толкая коляску. Яков подхватил поднос с еду для себя и своей маленькой жены. В памяти всплыли мысли ночного прелюбодействуя и мужчина улыбнулся. Сильвия шепталась с воздухом, но чаще всего прислушивалась и кивала. Взгляд её случайно заметил подходящего Якова, голова дёрнулась и очи мгновенно потухли — её светлые глаза красиво темнели, темнели, темнели. Это было восхитительно. — Твоя еда, Сура, — он поставил поднос, выставил тарелку с макаронами и котлетой перед ней, а рядом поставил себе апельсиновый сок. Девочка застыла с поднятой вилкой в руке; Яков почувствовал поднимающееся раздражение, мигом исчезнувшее с волшебным долгожданным словом. — Спасибо… дядя. Внутри разлилось тепло. Слова Сильвии легли на благодатную почву и Яков улыбнулся, принявшись за поглощение собственной еды. Оуэн-младшая робко глянула на свою сестру: та держалась с достоинством, но презрительно оглядела поставленную на стол еду. Губы у неё дёргались в презрительной, злой ухмылке. — Тебе нужно его доверие, — говорит Сура, пока Сильвия силком запихивала в себя еду. Есть не хотелось, но надо было — так говорила Сура, а она старшая, и что-то внутри словно подсказывает, что она знает — как и что правильно. Никогда Сильвия так не верила взрослому, как своей сестре, Суре. Это было поразительно: чтобы верить другим людям требовались доказательства, причины, вопреки, а не «потому что»; Суре она верила просто потому что. И причины были ей не нужны. Они некоторое время молчали, сидели парой, друг на против друга. Сура обошла Сильвию позади, грудной клеткой впечатываясь в спину слабой версии себя. Она обвивала руками Сильвию за плечи, положив свою голову на плечо, и тихо, словно невесомо задышала ей на шеи, шепча: — Нам нужно его доверие, Сильвия. Этот монстр умрёт, я клянусь. А мы сбежим. Мы уйдём, сбежим, а он останется гнить. Сожжём его? Закопаем заживо? Он не посмеет тронуть нас. Тронуть т е б я. Сильвия боялась, но на подсознательном уровне чувствовала, что всё это — недостаточно жестоко для Якова. Ей хотелось… хотелось… другого? — Распятие Иисуса, — благоговейно выдохнула Сура, прейдя в восторг. — Мы распалим его на костре, распятие — путь к искупление, распятие, распятие, распятие! Вилка дрогнула в руках и таки упала на пол. Острый взгляд глаз Якова мигом прикипели к задрожавшей девичьей фигуре. — Ты уронила вилку. — П… прости… — Поднимай скорее. Сильвия едва не упала со стула, пока поднимала. Интерес к еде, итак довольно слабый, исчез на совсем и превратился в самое настоящее отвращение. Оуэн подняла вилку, положив её рядом на поднос и извинилась вновь. Яков выглядел ни недовольным, но и не довольным. Глиняная маска словно сковала жестокое лицо мужчины. — Почему не ешь? — Я не… голодна. — Вот как. Жесткая линия губ исказилась. — Мы не сможем есть до следующего дня. Слышишь? Никакой еды. Всю дорогу пробудем в пути, заселимся в какой-нибудь мотель у дороги ночью. Помнишь правила? Правила, даже если бы не хотела, Сильвия не могла не помнить. — Помню. — Тогда напомни мне, — в его глазах была насмешка и Сильвии стало горько. Сура осторожно погладила её по волосам, с гневом и яростью, чистейшей ненавистью глядя на похитителя. — Ничего, — шептала она. — Ничего… и наше время настанет, Сильвия… Наше время, оно несомненно настанет… Не запинайся от страха. Не думай о плохом. Ты вызубрила правила. Ты знаешь приличия. Ты ничего не нарушила. И всё будет хорошо. И всё будет хорошо. — Называть вас дядя. Отзываться на имя Сура. Не подавать сигналы тревоги. Не говорить о… — Сильвия опасливо оглянулась, понизив тон голоса; Яков одобрительно кивнул и тепло разлилось в его тёмных глазах. -… «одолжении» и «перевоспитании» меня в настоящую… девушку. — Мою женщину, — довольно кивнул он головой. Сильвия продолжила: — Никому не звонить. Молчать, если со мной кто незнакомый заговорит. Любить и быть преданной… И знать, куда поставить ударение. — Молодец. Мужчина наклонился вперёд, потрепал короткие волосы и улыбнулся. Трапеза их закончилась. И началась долгая дорога и играющее радио, в этот раз не выключенное. «А сейчас к главным новостям: в лесополосе шесть дней назад было найдено тело…»; «Была похищена девочка девяти лет, она ходит во второй класс школы Святого…»; «…а вот и приметы: метр ростом, прямые светло-русые волосы, тёмно-синие глаза, худощавого телосложения. Девочка была одета в школьную форму синего цвета, в утеплённых штанах серого цвета, с вязаным свитером и красными кедами, у полиции есть подозрения, что Сильвия Оуэн могла стать случайным свидетелем убийства мисс Кёрстни МакКином….» «И в связи с этим, мы хотим передать аудио-сообщение от Деметры Оуэн, матери маленькой Сильвии Оуэн. Данное сообщение будет повторятся каждый час, дорогие слушатели!» «…моей маленькой девочке. Прошу, просто не делайте ей больно! Пожалуйста, пожалуйста, прошу!» «Мы хотели бы сказать несколько слов человеку, который находится с моей Сильвией или был с Сильвией. Моя девочка — красивая, яркая, забавная и заботливая маленькая девочка. Она такая особенная. Пожалуйста, пожалуйста, не причиняйте ей вреда, не делайте ей больно!» Сильвия сделала всё, лишь бы не всхлипнуть. Сура молчала, а вот Яков — Яков наблюдал со стороны, склоняя голову то на один бок, то на другой, разминая затёкшую шею. — Они ведь говорят о тебе, — замечает он, обращаясь через зеркало на заднее сиденье. — Неужели совсем сердечко не болит? А ведь пару дней назад ты едва ли не разрыдалась. Сура подумала: это было пару дней назад. Сура подумала: эти «родители» — мне никто. Сура подумала и завладела своим материальным телом. Перевела равнодушный взгляд тёмных глаз — отсутствие контактов глазами был важен, — чтобы вымолвить: — Кто это? У меня теперь… новая жизнь. Они… плохие родители. А дядя — моя новая жизнь. Всё прошлое должно сгореть. Яков рассмеялся. Сначала — тихо. Затем — громко, почти истерично. В какой-то момент пришлось даже остановить машину, так силён был его смех. — Какая умница, — смеялся «господин». — Верные слова говоришь, да… Верные. Яков переключил радио — и полилась музыка; Сура поджала губы, уверенная теперь в том, что случившееся сейчас было далеко не случайным. Яков умён, не дурак — но заподозрить похищенного и третированного психологически ребёнка не может даже он.

(В этом его погибель? В этом его погибель).

День подходил к концу, а на улице наступила ночь. Сильвия поджимала ноги под себя, утыкаясь лицом в стекло, чтобы увидеть хоть что-то на улице — и чтобы не видеть, не вызвать на уже пятый за сегодня разговор дядю. Яков не видел, но Сура настойчиво нашёптывала Сильвии на ушко; делала она это всё чаще и чаще, всё громче с каждым разом: — Мы сбежим ночью, как только он ляжет спать. Мы останемся в мотеле — это ли не удача? Не эта ли ситуация, что послал нам сам Бог, чтобы воспользоваться ею? Сильвия не реагировала. В собственное спасение ей верилось слабо; но Сура, Сура внушала и уверенность, и веры, и славу, и мужество… Сура — это сила. А… что тогда Сильвия? Слабость? Выходит, что так. Девочка уронила голову на руки, молчаливо соглашаясь с бойкой близняшкой. Сура всегда знала, что делала. Сура всегда оказывалась права. За своими мыслями и страхами она вновь потеряла половину дня — и вдруг оказалась уже в кровати, помытая (помылась ли она сама?) и готовая ко сну. Оставалось лишь выжидать… Выжидать… Сильвия едва в действительности не заснула — непростительная ошибка. Даже Сура, верная, добрая, прекрасная Сура шептала своим тихим языком: — Нам пора, Сильвия, — и едва дотронулась до плечам своей горячей ладонью. Сама Сильвия от страха вся холодная, но не потная. Она ощущает себя змеёй — или лягушкой. Все они хладнокровные твари. — А сейчас ты должна следовать моим словам, без лишних телодвижений. Ясно? — Она говорит грубым тоном и Сильвия, скорее по привычке, чем действительно пугаясь, съёживается на месте. Яков издаёт в тот же миг свой резкий храп. Девочки-почти-близняшки одновременно вздрагивают и Сура заслоняет собой Сильвию. Шепчет: Тш-ш-ш-ш. И они замирают, наблюдая не слишком пристально за перевернувшимся на бок Яковым — глядя слишком пристально, человек может проснуться. Такова статистика. — Высуни руку. Медленнее… молодец. Теперь ногу. Меняй на подушку, ты не должна показать своё «отсутствие» так скоро… вот… поправь тут чуть-чуть… вот так. Верно. Да… Молодчина. Сильвия, под «чутким», но несомненно внимательным руководством скомкала свой плед под одеяло, словно это была она. Времени было мало и она часто оплошала, но это было хоть что-то. Вместо своей головы она подложила подушку. Спина мучителя показалась Суре как никогда желанной — воткнуть бы в неё нож… Но дело обстояло совершенно иначе. — Теперь — самое сложное, Сил, — шепчет Сура на ухо. — Это наш единственный шанс, понимаешь? Нельзя оплошать. Нельзя. Руки, которые должны были трястись ходуном, наоборот — с каждым волнением, с каждым произнесённым словом становились всё тверже, всё уверенней. Взгляд у Сильвии то светлел, — когда она была собой, — то темнел, — когда являлась Сура. А Сура являлась, покуда опасность была. Но Сильвия этого не знала. Если Сильвия Оуэн и была в чём уверена, так это в собственной тишине, незаметности и способности раздражать людей; ни одна скрипучая доска пола не скрипнула под тяжестью её веса. Дверь, которую пришлось раскрыть лишь на чуть-чуть, чтобы не впустить свет, вынужденно пришлось не закрыть — она это с щелчком делала. — Слишком рискованно. Яков не так хорошо спит, чтобы не расслышать щелчок, особенно — двери. Он в бегах, он похититель и от этого особенно опасен. Понимаешь? Сильвия кивнула. Она… теперь она понимала. (Они тяжело дышат. — Ты… хочешь сказать, что моя жизнь в моих руках? — Сильвия дышит тяжело, постоянно боится увидеть близ подходящего Якова и складывает руки в молитвенном жесте. — Верно. Только ты и я — мы хозяйки нашей Судьбы. Никто не вправе влиять на неё). (- Сестра, мне так страшно… — Я знаю. Я всё решу). (- Всё нужно сделать быстро. Ты понимаешь? — А если… если я оплошаю? Я-я… — Значит, оплошаем мы обе. А расплачусь я одна. Ты не будешь страдать, я обещаю). (- Ты забираешь мою боль? — Не говори так; твоя боль — моя боль). (- Наша боль — наша слабость. А от слабости необходимо избавляться). (Сура соткана из страха, ненависти, гнева и раздражения. Она притворяется хорошей настолько, насколько может, и делает всё, чтобы выжить. Но её единственный посыл — это выжить и уничтожить корень страха и раздражения. Она обязана защищать.) Стоило двери прикрыться максимально плотно к закрытию, как Сильвия, едва не задыхаясь от переполнявших её чувств что есть силы побежала по коридору. Что нужно? Что нужно? Куда бежать? Что делать? — Телефон, — отрезвил её спокойный голос Сура. — Нам нужен телефон и полиция. Сильвия кивнула, опасно перепрыгивая через ступеньки по лестнице и почти врезалась в молодую девчушку ещё совсем. — Девочка! — Громко воскликнула она, заставляя близняшек вздрогнуть, а Суру ещё и обернуться; из злобного коридора металась во злобе и ярости чёрный дым. По ступенькам медленно стекала почти чёрная, но всё ещё алая кровь; этого не было на самом деле, но Сура не смогла первые секунды отвести собственного взгляда. Беззвучно сглотнула слабую слюну и повернулась обратно — к Сильвии. — Я позвоню в полицию, — говорит она, с бейджиком на груди «Анна», и Сильвия видит, что отчаянно не верит ей. — А теперь давай пока вернёмся обратно, хорошо? Вместо ответа Сильвия начинает рыдать, захлёбываться в слезах, и Анна впервые теряется, обеспокоенно наклоняется, протягивает стакан с водой. Оуэн просит звонить в полицию при ней и случается истинное чудо; дамочка действительно звонит, пусть и недовольно поглядывает. Но что-то — что-то — трогает сердце и она, всё ещё не веря, позволяет росткам сомнений вырасти в своём сердце. Пытается успокоить: — Всё будет хорошо, девочка, — улыбается служащая Анна. — Полиция будет тут с минуты на минуту. Но на сердце было неспокойно; Сильвия Оуэн никогда не верила в приметы, но сейчас вдруг отчаянно поверила. Все несущее прежде вдруг стало правдой; а сердце стучит, стучит, стучит. Гляди и сломает в один миг грудную клетку. Вырвется её сердце на волю, рухнет прямо на пол… безумно больно. Сильвия крупно вздрогнула, забоялась смотреть чужому человеку в глаза. Опустила голову так, чтобы лишь ноги свои босые видеть. Сура рядом зашипела, схватила за руку. Глаза её — яркие, красивые, — вдруг стали чёрными, как у самого Дьявола; но Сильвия не испугалась, лишь прижалась к тёплому боку сестры, веря в неё так искренно… словно вера та была в Бога. Сура дёрнула уголками губ, запомнила лицо глупой, жалкой Анны (она не входит в его идеал женщин; она слабая, она слабая, она слабая и не сможет их защитить!) и позволяет злому оскалу явится на её языке. — Нам нужно уходить, — с горячим дыханием шепчет она на лицо своей слабой сестры. — Нам нужно бежать. Бежать! Сильвия дрожит, а на руках видны мурашки. Они улетучивают момент, когда Анна отворачивается, чтобы тихо, не глядя назад выйти вперёд стеной. Сильвия обернутся боится — её глаза это Сура. И она всё шепчет, нашептывает на ухо: — Здесь осторожно направо, да… лево. Пригнись в спине. Стой! На нас смотрят… не заметили. Двигайся — только осторожнее, плавнее. И так они вышли из мотеля, оказавшись на улице; холодная осень давала знать о своих правах, а жестокий ветер безжалостно рвал одежду, не разрывая по настоящему. То, что объёмная одежда должна была скрыть пол, стала проклятьем в одночасье: места хватало, чтобы холод пробирался к уже далеко не тёплой коже, забираясь в ткань, мышцы и словно остужая саму кровь. — Нужно бежать, — шепчет Сура, оглядываясь по сторонам. — Сейчас, подожди, я соображу куда… Но времени оказалось меньше, чем они думали: Сильвия вдруг заприметила красные волосы (точно смерть, смерть, СМЕРТЬ, СМЕРТЬ ОНИ УМРУТ О ГОСПОДИ, НЕТ СМЕРТЬ, КРАСНЫЙ) Якова и сердце пропустило удар. Он, фальшиво-сонный, подошёл к Анне, что нервно улыбалась, что-то заговорил, она ему ответила… Анна изумлённо обернулась вокруг себя, взглядом не находя ни Сильвию, ни Суру; чуйка верно сказала спрятаться, сбежать, укрыться… Нужно было бежать. Верно, бежать. Бежать. Бежать! Сильвия сорвалась с места своего, не ведая куда бежит; Сура осталась на месте и ясными глазами своими видела, как разговор начал проходить на повышенных тонах. Анна испуганно в ночи, покуда никого нет рядом, что-то мельтешит, вскидывает руками и- Яков жесток, безумен и зол. Его ярость, казалось бы, достигала своего Апогея: он резко, кобре подобно, вырвался вперёд, сжимая свои большие руки на более тонкой шее Анны, а затем прижал к стене. Говорил что-то. Говорил. То сжимал, то разжимал руки, пока Анна не рухнула на пол, прекратив издавать хоть единый звук; Сура смотрела за этим, не отрываясь. Девушка, что совсем недавно ещё была жива упала, задев вазу с цветами — и те легли её на глаза и грудь бутонами. Зрачки у Суры расширились, и она, замерев на месте, позабыла даже о том, что нужно дышать — картина отпечатывалась в её памяти, застревая там на веки вечные. (Вместо цветов — бриллианты. Вместо платья — цветы… То были нагие убитые женщины). — СУРА! — Закричал Яков страшным тоном и вмиг стало ясно — смерть будет той, кто выйдет в этот тёмный ресспешен ночью этой. — ВЫХОДИ, НЕ МЕДЛЯ! Сура прикрыла глаза — и исчезла с места, где стояла, оказавшись в лесу. …Сильвия, тяжело дыша, сбивалась с ног, падала и вновь поднималась; она и сама не заметила, как скрылась с шоссе вдруг он поедет, вдруг он поедет на машине и найдёт меня?! побежав прямиком в лес. Дыхание давно сбилось, из горла вырывалось лишь жалкое сопение, но Сильвия бежала. В какой-то момент с неё слетели кроссовки, но она не остановилась. Ветки били по лицу, любая неровность, коих много в лесу, заставляли девочку падать, сжимать зубы, но не падать и продолжать дышать. Сколько часов она так бродила? Сколько часов она так провела? Лишь стук — в сердце, резкий, звонкий, но он заставлял верить, что молодая девчонка ещё жива; и Сильвия слышала своё сиплое дыхание, пока не упала перед чужими ногами… В лесу, где не было никого.

***

Пип. Пип. Пип. Пи-и-и-ип. Кардиомонитор, или просто штука, название которой Сильвия не знает, продолжает пиликать и пиликать, раздражая чуткое ухо; она научилась спать, не засыпая на самом деле. На мгновение она испугалась и синие глаза заметались по комнате, пока не наткнулись на девочку, что столь похожа на неё всем — кроме синевой коротких волос, вместо светло-русых. — Чш-ш-ш-ш, — приложила девочка указательный пальчик к губам. Сура всё смотрела на дверь, но скашивала глаза на Сильвию. Встала со стула и поправила больничное платье, такого мерзкого, белого цвета, и Сильвия напряглась, вслушиваясь в голоса из-за двери. Два мужских и женский. («Мужчины — это опаска, Сильвия. Женщина не может навредить, Сильвия».) — …-да что же нам говорить? — Слышался голос отчима. Сильвия вяло моргнула, не смея менять расположение своего тела и хоть как-то шевелиться. Это голос Майка. — Ведите себя спокойно, — увещивал незнакомый голос. Мужской. Небезопасный. — Не стоит делать резких движений, плакать или хватать за руки. Это может плохо повлиять, понимаете? -… — Послышался рваный вздох. Тихое бормотание, словно умолял кто-то самого себя; Сура встала со своего места и пригладила волосы Сильвии. — Я… мы понимаем. Это был мамин голос. Мамин! Это мамин голос! Мамочкин! Светлые глаза словно зажглись, но Сура придавила собой едва не подорвавшуюся с места Сильвию, рассерженной кошкой зашипев. Взгляд у неё никак от приоткрытой двери не отрывался, и, будь Сильвия чуток внимательней, она бы заметила готовность ко многому, если не всему, в глазах Суры — молчаливая клятва, любовь и ненависть. Сура положила ладонь на грудь Сильвии — и радость встречи медленно потухала. — Они могут нам навредить, — шептала девочка, разложившись рядом с сестрой. — Взрослым нельзя верить. Нельзя. Нельзя верить, понимаешь? У нас с тобой есть только мы… Только я есть у тебя. И только ты есть у меня. (Никому? Нельзя. Верить!) — Как она? — Не вынесла Деметра Оуэн, требовательным, но таким непривычно-тихим голосом интересуясь. — Как моя девочка? Что… что этот ублюдок сделал с ней? — Он притрагивался к ней? — Послышалась ярость к голосе отчима Майка. И ненависть, от которой у Сильвии на глазах слёзы появились. Она… сделала что-то плохое? Но что? — Ничего плохого, — погладила и вернула внимание Сура. — Всё хорошо, Сил. Они просто не понимают. Но мы всегда можем заставить их нас понять. Она улыбнулась: жутко, страшно. Рот её был полон тьмы, а вид на мгновение мелькнул, и перед Сильвией была не Сура — демон из Ада, с гнилым телом, неживой кожей и армией мертвецов под другой. Но вот секунду спустя — и на кровати сидела вновь та самая милая девочка, близняшка, роднее которого для Сильвии быть никто не может. — Следов сексуального насилия не обнаружено, — незамедлительно заговорил первый незнакомый голос. — Только обморожение, недоедание, общее истощение тела и всех его ресурсов, а так же растяжение левой стопы, синяки на запястьях и спине, царапины на руках… Пройдёт в худшем случае за два месяца. Я бы, если позволите, посоветовал вам… — Что? — Обратиться к психотерапевту. Неизвестно, что случилось на самом деле, у нас есть лишь теории, но- — С моей дочерью! Всё! В порядке! Деметра, дорогая мамочка, была готова заплакать. — Сейчас, — шепнула Сильвии нахмурившаяся Сура, и встала, опрокидывая вазу, стоящую у окна; в комнату трое людей ворвались столь стремительно, после секундного промедления, что диву можно было даться. Деметра за недолгие дни их разлуки сильно исхудала: её щеки впали, на лице ни грамма макияжа; платье, такое чёрное, что раньше было красиво женщине и являлось впору, теперь висело, словно тряпка на теле; руки у неё чуть подрагивали, а сама мама периодически шмыгала носом; глаза у неё были красные, совсем не подозрительно — Сильвия видела такие глаза один-единственный раз в зеркале, в доме Як-… в ванной. Тогда она сильно плакала. Это было навзрыд. Это было мерзко. — Сильвия, — слабо улыбнулась женщина, потянув к ней свои бледные руки. Сильвия не отшатнулась, но вопросительно взглянула на Суру; та никак не отреагировала, кроме кивка. Опасности от этой женщины она не ощущала. — Моя дорогая… моя девочка, моя доченька. Врач — тот-самый-первый мужской голос, — в белом халате, без улыбки, но с внимательными глазами, вежливо закашлял. Лицо мамы исказилось; её доброта и щемящая сердцу жалость почти сменились на прежнее лицо — спокойное, практически уверенное. — Как ты… как ты себя чувствуешь? Сильвия вновь глянула на Суру — со стороны Деметры показалось, будто её ребёнок отвернул голову, отказываясь отвечать. — Они пока что не желают тебе зла… в своём понимании. — Говорит Сура, становясь позади. — Не говори пока обо мне, наша мама не любит меня так сильно, как тебя. Нет, — пригвоздила она глазами Сильвию к месту, — я же сказала — не говори. Я хочу сама решить, когда заговорить с матерью. Сильвия медленно кивнула, пусть и хмурилась; но сестре своей она верила гораздо больше (но дольше ли?), чем матери. — Хорошо. Односложно вымолвила Сильвия. И с той поры начался настоящий Ад для Деметры, проплакавшей много часов и ночей.