Лезвие о двух концах

Отсюда, с высоты тридцать пятого этажа, Токио был похож на кусок мяса. Удивительное сравнение, далекое от поэтики и лиризма, возникло в голове Сано Манджиро, который не видел смысла в том, чтобы подыскивать словечки покрасивее. Это всегда казалось ему прерогативой стихоплетов и журналюг — бахвалиться суждениями об эстетике. Красиво или некрасиво — в первую очередь, неизменно, это часть жизни. И нужно ли вуалировать? Все равно что перерезать кому-то глотку, положить на алтарь, сплошь усыпанный цветами и сказать: «Этот труп до восхищения красив!». Но даже с учетом таких манипуляций найдется кто-то, у кого подобная картина вызовет лишь отвращение и рвотный позыв. Красота — это вопрос восприятия, а восприятие разнится в субъективности. И именно поэтому Сано не считал, что должен сравнивать увиденное с кукольным городком, организмом неизвестного существа или мистической горной системой, по которой протекают яркие лавовые реки. Он просто видел кусок сырого стейка. И бесполезно пытаться дискуссировать с ним о (не)привлекательности трупов. Манджиро считал, что мертвечина ни красива, ни уродлива — она просто есть как еще одна шестеренка из миллиарда частей механизма реальности. Темные закоулки и здания — черная гниющая плоть, дотрагиваться до которой нет ни малейшего желания. Кажется, что только увязнешь в этой липкой субстанции и захлебнешься. Интересно, как выживают здесь черви? С такой высоты не было видно, но Манджиро точно знал: они еще шныряют по улицам, забегают в кафе и магазинчики, спешат домой после работы, трепыхаются своими склизкими тельцами, прогрызая себе путь… Пока не отыщется кто-то непривередливый, кто без угрызений совести и расстройства желудка проглотит этот смердящий мясной ошметок. И только автомобильные дороги горели ярко, зажженные на скорости фары превращали их в безумные горящие потоки, пронизывающие темноту. Это вены и артерии — места постоянного движения, в котором и заключается жизнь. Город гнил заживо, пока в нем еще текла бензиново-выхлопная кровь. Она замедляла разложение, но не останавливала его. За последние восемь лет город совершенно не изменился. Зато полностью изменилось восприятие Манджиро. Возможно, тогда, бросая родной Токио и навсегда уезжая за границу, он еще думал о том, что будет скучать по этому месту. Тогда все вокруг казалось совершенно иным, и ассоциации были другие — покрасивее. Тогда Манджиро не задумывался о многих вещах, ни о гнилом мясе, ни о солярной крови, ни о том, что вернется сюда еще когда-либо. Пока он глядел в окно и мысленно обосновывал свое нелестное сравнение, за его спиной стоял Коко, на чью долю выпала роль личного секретаря и разгребателя переполоха, учиненного неожиданным визитом Сано Манджиро. — Майки. — начал тот, когда в полумраке кабинета и гипнотическом молчании для него прозвучало неуловимое мысленное нечто, что заставило взглянуть на часы. Коконой пришел сюда полчаса назад и даже не заметил, как это время прошло. — Вряд ли ты увидишь здесь что-то новое. Токио давно сделал для себя все, что мог. — Май-ки, — медленно повторил за ним Сано, разжевывая собственное имя, будто орех с твердой скорлупой. Вкус ему понравился. — Надо же, меня редко так называют. В Европе люди не любят прозвища. Они используют имена и сокращают их, но делают это не так, как у нас, поэтому за мной закрепилось это противное слово «Манджи». Терпеть не могу. Коко не смог припомнить ни одного раза, чтобы слышал такое обращение к боссу. — Вряд ли ты услышишь это здесь. Но вот ты сам точно будешь на слуху. Сегодня ночью твой приезд выбил из колеи всю штаб-квартиру, а завтра — весь город. Манджиро вернулся без предупреждения, и это стало огромным сюрпризом для всех — кому неприятным, а кому просто убийственным. Коко оказался единственным из руководителей, кто остался допоздна в офисе. Никаких «допоздна» в его планах, конечно же, не было, но Майки одним своим видом похерил их. Никто не ожидал его приезда, и, наверное, новость о том, что глава Бонтена вскоре прибудет в Японию, всего за какой-то день переполошила бы всю криминальную систему города. Но этого не произошло. Он явился без просто так. И Коко уже предвкушал завтрашний взрыв. — Ты сделал, что я просил? Хаджиме ничего не ответил и только бросил на стол несколько скрепленных листов бумаги. Как-то так получилось, что Сано, опустив слова приветствия, сразу же приказал собрать досье на одного человека. За неимением рабочих рук в столь поздний час Коко сам схватился за ноутбук, впервые за столько лет занявшись чем-то отличным от бухгалтерии. Ему показалось, что дело срочное и опасное. И каково было его удивление, когда он понял, что результат его работы ждали не как манны небесной. Майки обернулся, лишь услышав шелест. И неспешно приблизился к столу, тут же щелкнув выключатель лампы. В кабинете появился небольшой островок света. — Акаши Харучие, девяностого года рождения, переводчик, проживает в Токио, — продекламировал Хаджиме, обобщая всю собранную информацию. — Состоит в браке с Хайтани Раном, нашим старым знакомым. Он давно отошел от дел, и теперь занимается полулегальным бизнесом с помощью своего братца. В наших кругах не светился уже несколько лет. А вот его младшенький… Сано лениво опустился в кресло и, не обращая внимания на пыль, притянул ближе к себе распечатки. Этот кабинет пустовал и ждал возвращения лидера больше восьми лет своими пустыми полками и грязными углами. Поначалу это помещеньице было для членов молодого Бонтена едва ли не святилищем, его тщательно вычищали, будто кто-то вот-вот должен был вернуться. Но бог в него все не снисходил. И постепенно о нем забыли. — Для чего тебе этот человек? — Личные дела. Что теперь чувствовал сам Коко, он не понимал. Удивление не отпускало, но все больше сменялось непониманием. Последние восемь лет этот человек был для него просто изображением на экране, которое только говорит и слушает. А теперь живая голограмма сидела прямо перед ним, дышала, пахла ностальгией и с интересом рассматривала ксерокопию паспорта Харучие — первую страницу, где была фотография. Казалось, Майки совсем не изменился, был таким же, как по видеосвязи. Только вот теперь, когда расстоянием между ними служил считанный метр, Хаджиме чувствовал: что-то не так, нужно насторожиться. Потому что Майки, обожающий Токио лютой ненавистью, не мог вернуться просто так. И оставалось только гадать, является ли замужний переводчик причиной. ___ Удивительно, но тротуар оказался чистым. К подошве не липла никакая мерзость, легкие не сжимались от смрада, а от людей, которых он случайно задевал плечом и своим нежеланием уступать дорогу, на одежде не оставалось слизи. Манджиро слишком привык запираться в своей зоне комфорта — то есть, сидеть в четырех стенах и покидать их лишь по острой надобности. Какая бы страна, какой бы город ни становился новым местом его дислокации, кое-что оставалось неизменным — а именно, распорядок дня, сводящийся к короткому «работа-дом-работа». Майки не привык слоняться по улицам, ходить по магазинам и просто в лишний раз выбираться в люди. Для этого были помощники, которым он щедро платил за сохранность асоциальности своей жизни. Дом, в котором жила семейка Хайтани-Акаши, находился в приличной удаленности от центра, поэтому Манджиро пришлось самому сесть за руль. Он не хотел, чтобы об этом визите знало больше людей, чем следует. И дело было не в нерабочем вопросе безопасности, который никогда не бывает решен до конца. Сано нравилось считать этот визит чем-то личным, и потому он даже не усомнился, когда давал своему водителю внеплановый отгул. Это означало, что и по рабочим делам Майки тоже будет колесить самостоятельно. Но это показалось ему меньшим из зол. Пару кварталов он прошел пешком, оставив автомобиль на ближайшей магазинной парковке. Район был тихим и в летнее время, наверное, зеленым. Домишки тут стояли в совершенно непонятном ему порядке, поэтому нужное здание он нашел только благодаря онлайн-картам. Удостоверившись, что пришел по правильному адресу, Манджиро примостился у подъездной двери и невозмутимо закурил. Одет он был солидно — водолазка, чтобы прикрыть тату на шее, и пиджак, — поэтому не опасался вызвать подозрение. В своей любимой толстовке и джинсах Майки сам себе напоминал подростка, а курящие у подъезда подростки — это красная тряпочка для любителей слова «аморальность». А так просто деловой уставший юрист с вредной привычкой и пакетом конфет. И не нужно, как несовершеннолетним курильщикам, искать пристанище за углами. Тем не менее курение порицалось, даже если сигарета была в руках взрослого и приличного человека. Проходящая мимо него пожилая женщина даже не стала скрывать свое недовольство — задержала на нем долгий взгляд и демонстративно покачала головой. А Майки — демонстративно — бросил окурок под ноги и растоптал. А затем придержал за ней дверь и беспрепятственно прошмыгнул внутрь. А тут уже вопрос за малым — подняться на нужный этаж и найти правильную цифру. Сано справился с этой задачей быстро и, перепроверив адрес, тут же позвонил в дверь. И ничуть не удивился, когда оттуда ответил детский голос. — Кто там? — Здравствуй, Харука! — Манджиро широко улыбнулся, чтобы его голос звучал задорнее и непринужденнее. И чтобы само собой пропало желание выломать замок. — Меня зовут Майки. Твой папа Хару рассказывал обо мне. Мы договорились, что сегодня я зайду к вам в гости. Харучие знал, что мы разминемся, поэтому дал мне ключ от домофона. Сказал: дочка откроет. У Сано были сомнения, и немалые. Харучие всегда был неглупым и осторожным, поэтому должен был научить дочурку тому, что незнакомым дядям ни в коем случае нельзя открывать дверь. Майки также не был уверен, что тот не сжег все их детские фотографии, что не предпочел забыть юношеские годы. Манджиро за десять лет разлуки так и не смог вычеркнуть Харучие из своей жизни. Акаши, как ему казалось, справился с этой задачей куда успешнее. Тем не менее в замочной скважине послышался скрежет. Дверь распахнулась, и Майки увидел уменьшенную феминизированную копию Харучие. Девчушка была как две капли воды похожа на своего отца — те же формы носа, подбородка, большие зеленые глаза и приметные розовые волосы. Яблоко не просто не укатилось от яблони, но и осталось у самых корней, забрав себе от родителя, казалось бы, все, что генетика только была в состоянии передать. И даже больше — имя. Харука быстро пробежалась по гостю взглядом от носков туфель до самой макушки, остановив его на лице. И Манджиро мог поклясться, что в этом взгляде не было ничего, кроме живого интереса. «Смотрю, твоя жизнь не стояла на месте, — подумал он про себя, — да, Хару?» — Я думала, вы повыше… — со вздохом выдала девочка, обнимая дверь ручонкой и высовываясь из-за нее только головой. — Твой папа просто на турнике много висел, — беззлобно ответил Майки и наклонился, чтобы быть с ней на одном уровне. Харука вперилась в него глазками-анализаторами. Дети крайне доверчивы, легко ведутся на красивую приветливую картинку. И Сано улыбнулся, подмигнув ей, как сделал бы это добрый дядя Майки, давний друг ее отца, которого тот не видел очень много лет. — А так мы были бы одного роста. Это окончательно обезоружило маленькую Хайтани, и уже через пару минут Манджиро, шлепая под столом тапочками для гостей, сидел на кухне и наблюдал, как девчонка с интересом и восхищенными вздохами исследует принесенный им пакет со сладостями. — Это, правда, прямо из Америки?! — заговорческим шепотом спросила Харука, то недоверчиво косясь на гостя, то вновь рассматривая обертку «сникерса» и шелестя ею, будто проверяя на подлинность. — Конечно. А папы позволяют тебе шоколад? Наверное, они очень строгие. Ответили не сразу. Пару минут Сано слышал только радостное чавканье и хруст различных печений. Ему давно не приходилось иметь дело с детьми. С детства, когда сам был еще малявкой. Поэтому Харука представлялась ему удивительным созданием — вроде и человек, но такой маленький-маленький, как лилипут. И как с ней обращаться, он имел самые смутные понятия. — Вообще нет, — наконец выдавила она, пережевав конфету и вытерев рот ладошкой. — Папа Ран разрешает мне все! Даже пропускать школу и обедать мороженым, хоть папа Хару и ругает его. Он тоже очень добрый, только заставляет заниматься английским постоянно. Но говорит, что это пригодится, если мы захотим путешествовать. А я хочу! Поэтому учу… Манджиро заметил, что Харуке нравится разговаривать о своей семье: глаза загорелись, жестикуляция стала активнее, щеки порозовели. Девчонка улыбалась, но затем, когда речь снова зашла об учебе, недовольно покачала головой, глянув на гостя таким пытливым взглядом, словно он должен понять ее досаду. И Сано понял. Он тоже учил английский, но делал это не из желания, а из острой необходимости. Будто подумав об этом же, юная Хайтани оживилась, сложила на столе руки в замок, спросила: — Как дела в Америке? Когда Майки покидал Японию восемь лет назад, он не рассчитывал вернуться сюда когда-либо. Бонтен стремительно разрастался, выходил за пределы страны, и Манджиро тогда показалось, что это неплохой для него повод бросить место, в котором его уже ничего не держит, и начать заново. И в качестве нового места жительства он выбрал Штаты, где и провел большую часть этого времени. Рассказать ему было что. Майки раньше не был силен в таких вещах — даже школьные сочинения о проведенных каникулах писал с помощью брата. Но времена юношества давно ушли. Однажды наступил момент, когда катастрофически быстро пришлось повзрослеть. Сано побывал в разных странах, повидал многие города, и теперь мог поделиться впечатлениями. Памятники и архитектура никогда его не интересовали, но отчего-то европейские партнеры все поголовно считали своим долгом чести познакомить иностранца с достопримечательностями. Только такими долгими и нудными экскурсиями у него, главного прогульщика классных поездок в музей, и накопился немалый культурный багаж. — А каким был папа, когда тоже ходил в первый класс? — но больше всяких Лувров и Колизеев ее, конечно же, интересовал Харучие. — Зубрилкой, — запросто ответил Майки, быстро припомнив их с Акаши шестилетними, — и слабаком. Постоянно утыкался носом в тетрадки, да так, что и не дозовешься на улицу. И еще трусишкой. Старшеклассники постоянно задирали его, а он и ответить не мог, убегал со всех ног или запугивал старшим братом. Харука недоверчиво сощурилась. — Но папа говорил, что он учился плохо, и теперь жалеет об этом. И что был непослушным ребенком, постоянно попадал в приключения всякие и вообще гонял на байке… А еще хулиганил и даже был в банде! — Так ведь это не в первом классе было. Это потом он связался с плохой компанией, научился ездить на мотоцикле и делать хуки. Со мной, то есть, — с некоторой гордостью Сано тыкнул большим пальцем себе в грудь, чувствуя, как там, внутри, что-то отлегает. Вот, значит, что Харучие рассказывает о своем юношестве… Манджиро было нестерпимо интересно, какой он сейчас. Когда он думал об этом, то не мог не представлять его точно таким же — с тем же внимательным взглядом и ровной осанкой, с тем же тембром голоса, с теми же чувствами, какие он вызывал у него еще тогда. Майки был готов увидеть его сегодня и точно знал, что эта встреча состоится. Оставалось лишь запастись терпением и улыбками. — Харучие был моим лучшим другом. Он был до ужаса верным, честным и очень быстро учился. Я даже упустил тот момент, когда он уже мог не просто постоять за себя, но и пытался защищать меня, хотя раньше все было наоборот. Он никогда ни на что не жаловался и легко приспосабливался, умел быстро сообразить и найти правильный вариант. Он был близким мне человеком, и мы всегда были вместе, пока наши пути не разошлись. На какое-то время наступило молчание — Хайтани прикусила губами кончик пальца, задумавшись над услышанным, а Майки терпеливо ждал закономерный вопрос. И как только тот был готов сорваться с детского языка, его перебил дверной звонок. Харука, мигом оживившись, бойко спрыгнула со своей табуретки и с громким топотом скрылась в дверях. Еще до того, как девочка озвучила свою догадку, Сано понял, что время пришло. Хлопнула входная дверь, и стало тихо. Манджиро на всякий случай поправил пиджак, прикинув, что каким-то дивным образом он смог вписаться в эту обыкновенную чистую кухоньку, в которой частенько звучит детский смех и ужинает маленькая счастливая семейка. Человеку, вроде Манджиро, вообще путь заказан на счастливые уютные кухоньки, а этот случай — лишь маленькая пертурбация. Он оказался здесь в первый и, вероятно, последний раз. Наконец за дверью раздались быстрые шаги. Сано повернул голову как раз в тот момент, когда она распахнулась. И увидел именно то, что держал перед глазами так много лет. Харучие не изменился ни на йоту — разве что стал чутка выше и шире в плечах, прическу сменил, одеваться солиднее стал, и на пальце появилось обручальное кольцо. Акаши несколько секунд безотрывно глядел ему в лицо, после чего отступил на шаг и, хлопнув в ладоши, улыбнулся куда-то в сторону: — А, дядя Майки! Ну, Харука… Мы так давно не виделись, а тут я прихожу домой, и ты мне с порога такие новости!.. — Харучие бережно потрепал макушку дочери, отчего девочка недовольно надулась. Видимо, не очень любила это. Похожи они были зеркально. Следующие слова предназначались уже для гостя: — Привет, Манджиро! Как живется там, в Европе? Get out of my home before I call the police. — «Полис»? Полиция! — воскликнула Харука, отчего-то радуясь. — Правильно, пап?! Акаши снисходительно улыбнулся, глянув на дочку. Когда он вновь поднял глаза, в них искрилась почти отчаянная злость, и Сано легко прочитал эту эмоцию, ведь прекрасно знал, как она выглядит на его лице. Можно посчитать Майки дураком, но он ждал именно такой реакции. Ведь вместе с ней пришло и осознание, что он все еще знает Харучие. — Да, все верно. Манджиро работает полицейским. Интересно, как же он отпросился в будний день? — Ненадолго, — быстро ответил Майки, показательно поднимаясь со стула. — Отлучился на часик. Думал, посидим, пообщаемся, но ты не особо спешил сегодня домой. Видимо, я выбрал неудачный день для сюрприза. — К сожалению, да, — поддакнул Акаши, одобрительно кивнув ему, — крайне плохой день. Пока Манджиро обувался, Харука яро выражала протест и просила гостя остаться, уверяя, что можно притвориться больным на денек. Харучие явно не был согласен с ее убеждениями, поэтому буркнул что-то понятное лишь им двоим. Впрочем, Майки четко услышал имя Рана. Чтобы Харука не расстраивалась, он пообещал зайти в другой раз и рассказать еще больше историй. Девчонку это заметно взбодрило. Акаши обнимал дочурку за плечи, защищая от известной ему одному опасности, и улыбался натянуто и приторно, будто заранее обещая угостить его чаем с цианидом. Но Майки больше и не было нужно его гостеприимство. Попрощавшись, он выскользнул за дверь, и не успел даже дойти до лифта, как услышал за спиной шаги. Харучие позвал его полным именем, но Манджиро не отреагировал, даже обошел лифт и пустился вниз по лестнице — квартира была на третьем этаже. Акаши не отставал, пытаясь нагнать незваного гостя, но тот оказался проворнее. Выскочив из подъезда, Сано, не замедляясь, направился к пустой детской площадке. — Манджиро! — но тот остановился лишь у качелей. Харучие догнал его уже спокойным шагом, понимая, что тому нет резона убегать от разговора. — Что это за херня? — Всего лишь визит старого друга, — ответил Майки, беззаботно усевшись и оттолкнувшись от земли. Акаши пришлось отступить в сторону. Выглядел он напряженно — руки скрещены на груди, губы поджаты, взгляд тяжелый. — Не-е-ет, это определенно не всего лишь визит старого друга. — он невесело усмехнулся, поражаясь комичности произошедшего. Манджиро видел его злость, слышал в голосе, но был уверен, что это далеко не единственное, что чувствует Акаши. Слишком много времени прошло, слишком многое они значили друг для друга, слишком хорошо знают один другого. — Я знаю, чем ты теперь занимаешься и какую империю возвел вокруг себя, поэтому и не понимаю, что тебе может понабиться в моем доме. И это я еще не вспоминаю, как плохо мы расстались! Моя семья держится от этой чертовщины подальше. Ран порвал со всем этим еще после рождения Харуки, и я точно тебе говорю: возвращаться не планирует. — С чего ты взял, что мне нужен твой благоверный? — поморщился Сано, раскачиваясь и наблюдая за скрывающимся за крышами многоэтажек солнцем. — Быть может, целью моего визита был ты. — Слушай, Манджиро, давай по полочкам. — Харучие покачал головой, коснулся виска, чувствуя, как собранность стремительно покидает его, а нервы противно покалывают в ладонях. — Я новости смотрю каждый день и прекрасно знаю, чем промышляешь ты и твои бонтеновские головорезы. И я не могу понять, доволен ли ты своей жизнью, или считаешь, что она пошла по пизде. Но у меня, — он принялся поочередно загибать пальцы, — есть любимый супруг, дочурка и работа, которая приносит мне удовольствие. Я понятия не имею, зачем ты объявился спустя целых десять лет и что тебе вдруг понадобилось, но заранее закрываю для тебя эту лавочку. Не лезь к моей семье. По-хорошему. Сано чиркнул пяткой по вытоптанной земле, оставив бороздку. Качели дернулись на цепочках, амплитуда движения значительно уменьшилась. Майки повернулся к Харучие и понял, что тот в продолжение всего разговора не спускает с него глаз. Строить из себя добрых друзей больше не было смысла, поэтому никто не улыбался. Первым не выдержал Акаши и легонько стукнул полусжатым кулаком по металлическому каркасу: — Просто объясни, зачем ты здесь. — Как бы это сказать… — Манджиро, когда качели совсем остановились, поднялся и по привычке сунул руки в карманы, мысленно сетуя, что в пиджаке они совсем маленькие. Харучие внимательно наблюдал за каждым его движением, за мимикой лица, которое в данный момент не выражало ничего, кроме недовольства. Сано вздохнул и прислонился плечом к той же опоре, к которой привалился и его собеседник. Тот не отшатнулся, с тающим терпением ожидая его слов. Наконец Майки вполоборота посмотрел ему в лицо, и когда их взгляды пересеклись, спокойно сказал: — Я приехал к тебе.