Лезвие о двух концах

Бывали в жизни Акаши Харучие моменты, когда ему казалось, что мир падает в огромную центрифугу, взбивается в ней и вновь оказывается в его руках, уже будучи перестроенным и измененным — таким же правильным, просто другим. Когда-то он был ребенком, и его розовый мирок трещал по швам, склеивался, лопался и собирался мозаикой — формировался, двигая процесс взросления. Тогда на эту череду деструкций и восстановлений влияли совершенно обычные вещи: ссоры с сестрой, ругань брата, учеба, побеги из дома и… Манджиро. Когда-то ведь этот опасный якудза тоже был мальчишкой, светловолосым, черноглазым и чертовски хорошеньким. И для Харучие он являлся одним из главных рычагов запуска различных пертурбаций. Вот Майки берет его за руку, тащит играть в сад, и мир вокруг идет цветной рябью. Вот на щеках появляются раны, и кажется, что окружающее пространство тоже разрывает трещина. Вот их руки вновь сплетены, но только смысл в этом касании уже совершенно другой… Майки впервые целует его, и все кругом взрывается тысячей фейерверков. Признание в чувствах, и они начинают встречаться — это уже целая революция, где нет сопротивления. Первое свидание, съем совместной квартиры и окончательный уход из дома, планы на будущее… Ссоры, скандалы, уходы и возвращения, кулаки об стену и рука за руку — уже в спальне. Сейчас, спустя десять лет анализа этих отношений, Акаши не удивлялся, что все это закончилось разрывом. Они оба продолжили жить, и снова все изменилось. Манджиро вскоре уехал из города, и до сего момента Харучие не слышал о нем ничего. Только о Бонтене и его неуловимом лидере. Майки в его жизни не стало, а значит, на нее влияли уже совсем другие, взрослые вещи: Хайтани Ран, «да» у алтаря и обручальное кольцо на пальце, первый визит в центр репродукции и знакомство с доченькой, пока еще такой крохотной на снимке УЗИ. Так в его жизни появился новый смысл — Харука. И это уже не просто перевернуло ее вверх брюхом. Это перечеркнуло все то, что было до появления этой девчушки. Ко всему можно привыкнуть, со всем смириться. Так и Харучие свыкся с тем, что огромной его части по имени Манджиро не стало. Он вырос, завел семью, перестал прятать свои шрамы. Его мир теперь был заключен в их с супругом просторной квартире. Здесь они с Раном — их характеры буквально заточены под это, — ссорились и мирились, любили друг друга, растили дочь, строили планы на будущее. Здесь Харука сделала свои первые шаги, первые слова, прозвучал первый ее детский смех. Харучие находил в семье, работе и повседневной рутине упоение и считал себя вполне счастливым человеком, который сумел добиться того, о чем мечтал. Все эти годы он практически не думал о Майки — сначала вспоминал часто, жалел, что не удалось сохранить общение, ждал новостей. А потом с рождением Харуки начался новый этап харучиевской жизни, и он понял, что сможет оставить этого человека в прошлом. А теперь он снова возник перед ним, и Акаши не знал, что и думать. Потому что мир снова крутанулся. Возвращаясь домой с работы он ожидал увидеть пустой холодильник, разбросанные игрушки дочери, несделанные уроки или — на что надеялся больше всего, — пришедшего с работы пораньше и уставшего Рана — что-то совершенно обыденное и простое. Но никак не лидера опасной преступной организации, никак того самого Майки, преспокойно сидящего на его кухоньке и болтающего с Харукой. Сначала Харучие не поверил дочке, ведь вероятность подобной встречи была низка — да еще и при таких обстоятельствах и в таком месте. Так ведь только в кино бывает! А он, и в самом деле, почувствовал себя героем глупой комедии, когда увидел за свои столом то, о чем мечтают полицейские едва ли не по всему миру, — Сано Манджиро собственной персоной. Этот момент раз за разом всплывал перед глазами вне зависимости от того, закрыты они или открыты. Харучие думал об этом слишком много — наравне с воспоминаниями об давно ушедших временах возникали совершенно иные мысли о настоящем и будущем. Харучие пытался сконцентрироваться и сообразить, что делать дальше, пытался понять ситуацию и потому продумывал десятки возможных причин, почему якудза мог позариться на его семью. Харучие все думал. И за столь усердным мыслительным процессом не заметил, как залил весь стол молоком. — Мне кажется, папа сегодня не выспался, — вполголоса, заговорчески прикрыв рот ладошкой, озвучила свою догадку Харука, глядя на то, как ее отец, шипя, сжимает губы и старательно вытирает со столешницы то, что должно было стать ее завтраком. — Тебе кажется, а я вот точно знаю, — Ран отложил свой планшет в сторону и посмотрел на дочь, с видом великого сыщика взявшись за подбородок, после чего сощурился, переведя хитрый взгляд уже на спину мужа: — Папочка у нас частенько не спит до часу, а то и до двух ночи при хорошем раскладе. Интересно, он нам расскажет, кто ему мешает? Харучие выжимал кухонное полотенце. И уронил его в раковину. — Моя любовь к чтению. Днем постоянно то работа, то вы двое, а на хобби так времени и не остается, — проговорил он сквозь зубы, в данный момент больше всего желая запустить своему благоверному чем-то тяжелым промеж глаз. — Сейчас нашел очень интересную книжку от автора под псевдонимом Санзу. Она называется «Как не убить своего мужа, если он дурачок». — Читай, пожалуйста, внимательнее, — состроив притворно испуганную мину, Хайтани затянулся кофе, в то время как Харучие победоносно улыбнулся. И только Харука озадаченно посмотрела на вывалившиеся из тарелки мокрые хлопья. Девочка знала, что они шутят, но ей все равно казалось неправильным, что один из ее отцов так говорит о другом. И все из-за работы, наверняка! Папа Ран ведь очень умный — он знает много про космос, про динозавров, из-за чего небо голубое и почему ночью оно темнеет… — Не обижайся на папу Хару. — когда долгожданный завтрак наконец оказался перед ней, девчонка утешительно погладила притворно обиженного отца по локтю, на что тот нежно улыбнулся, накрывая ее пальчики своей широкой ладонью. — Просто ты работаешь с циферками, а папа с буквами. Он ничего в этом не понимает, поэтому и называет тебя так! — Так я тоже дурачок, Харука. Считать не умею, — спокойно сказал Акаши, глянув на них через плечо и в очередной раз почувствовав, как где-то в груди приятно ноет. Для людей с такими сложными, противоречивыми и несочетающимися характерами они с Раном построили просто идеальную семью. Харучие поставил на плиту турку, и только теперь почувствовал облегчение — лишь кофе помогает ему просыпаться и банально существовать по утрам. Разворачиваясь к своим домочадцам и задумчиво глядя в окно, он непринужденно произнес: — А папа Ран сегодня обед готовит. Как хорошо, что у него короткий день. Хайтани поднял взгляд над чашкой. Новость его явно не обрадовала, но мужчина выдавил из себя короткое: «о’кей». — У меня новый ученик, его родители очень просили. Кое-как впихнул в расписание, поэтому репетиторство сегодня начнется раньше. Сейчас сяду за перевод, далее днем у меня встреча с издателем, и я, возможно, даже не успею заскочить домой… Готовка папе Рану, да. И если он снова вместо домашней еды привезет что-то из ресторана, то он у меня получит. А потом не получит, но это уже другая история. — Лучше пусть не получает… — отозвалась Харука. Ох, если бы она знала, что желает отцу… Ран переглянулся с дочерью. Они оба смотрели друг на друга растерянно, и это только рассмешило Харучие, который и без того с трудом сохранял серьезный вид. Обычно приготовление пищи было на нем, и, как показала практика, это самый оптимальный вариант — и продукты впустую не переводятся, и живот ни у кого не болит, и вкусовые рецепторы не отмирают от шока. Акаши просто с детства привык быть ответственным и хозяйственным, чего не скажешь о Хайтани, чья готовка обычно ограничивается разогреванием полуфабрикатов. Или же заказом доставки. — Может, отдадим ее на выходные Риндо? — с завтраком покончено. На очереди было одевание, поэтому Харука отправилась в свою комнату, а лишняя посуда — в машинку. Харучие наконец-то налил себе кофе и сам сел за стол, блаженно вдыхая терпкий горьковатый аромат и уже чувствуя, как организм борется с утренним зомби-вирусом. — Мы давно не оставались просто вдвоем. — В эти не получится. Я буду в Киото на симпозиуме, — хмуро ответил Ран, заглянув в свой планшет и увидев напоминание. Предложение мужа ему понравилось. — Давай в следующие? — У меня там близко дедлайн, — устало выдохнул Акаши, глядя, как на кофе появляются волночки. — А что в пятницу вечером? — Спектакль, где я буду желать счастья, здоровья и процветания человеку, которого ненавижу. День рождения у одного партнера, в общем. — О, возьми меня с собой! Тебе кавалер не нужен? — отхлебнув горячего, Харучие ткнул мужа локтем. Ласково, почти безболезненно. — Нет. — Почему? — Потому что знаю я эту ловушку, попадался. Через час тебе там надоест, и ты начнешь дергать за рукав, домой проситься. — Я просто ненавижу подобные мероприятия, — пробурчал Акаши, чуть поникнув. Ран поднялся и помыл свою чашку, вполоборота глядя на мужа, который уже приспособил себе его планшет, листая в нем календарь и быстро осознавая, что им обоим выкроить совместный выходной в ближайшее время не удастся. Хайтани тоже стало невесело от этой мысли, но больше — от вида супруга. Если он еще ездит в различные города, общается с разносторонними людьми, то Харучие мало что видит за своим ноутбуком и тетрадками с каракулями учеников. Супруги Хайтани виделись каждый вечер, но им все равно приходилось скучать друг по другу. Ран не так давно занялся активным расширением своей компании, и это отнимало кучу ресурсов — временных в том числе. — Вот и не нужно туда идти, если не хочешь. Как только что-нибудь освободится, я схвачу тебя в охапку и свожу куда-то, — снисходительно улыбнулся мужчина, трепля Харучие по макушке, на что тот лишь фыркнул. Вдруг пальцы соскользнули на щеку, затем на подбородок, чуть приподнимая его, и уже в следующее мгновение Ран целовал супруга, будто скрепляя этим свое обещание. Хару верил ему и без того, но все же оказался не против утреннего поцелуя — с привкусом кофе, но более бодрящего и приятного. Их губы разомкнулись лишь тогда, когда уже одевшаяся и собравшая рюкзак Харука громко сообщила о своей готовности из коридора. ___ — А теперь ты скажешь, зачем объявился? Харучие пришел на встречу с издателем, как обозначил утром своей семье. Но если Манджиро что-то и умел сегодня издавать, так это урчание из самой глубины живота. — Что за вопросы? Это мой родной город. Захотел — приехал. Акаши сдержался от того, чтобы фыркнуть. Он пытался вести себя спокойно и не показывать, насколько оказался выбитым из колеи. Так — чуточку наклонился, сменил точку опоры и даже не задел плечом барьера. Ему самому казалось, что трение об него на скорости снесло ему половину головы. Иначе как объяснить то, что все привычные мысли разом куда-то подевались? Харучие чувствовал, как его относит назад, в те времена, когда Майки слишком сильно влиял на его жизнь. И ему это не нравилось. Эта красная нить, что связывала их мизинцы, давно разрублена, но теперь она будто собиралась из тех тонких обрывков. Крепких обрывков. Это просто страх, думал Харучие, не стыдясь этого. У него было, что защищать. А Манджиро — этот тот, кто несет собой разруху. Акаши был готов за грудки его трясти, лишь бы только узнать причину визита. И себя тоже встряхнуть. Потому что встречаться с преступником — это неправильно. Но с другой стороны… как понять, что правильно, когда к тебе домой заявляется лидер Бонтена и болтает с твоей дочерью? В качестве места встречи Акаши выбрал людный торговый центр. Даже решившись на такой абсурд, он хотел максимально обезопасить себя. Ну, полелеять себя ощущением защищенности, потому что ему казалось: если якудза что-то удумает — он это сделает, и ничто не станет помехой. Майки безразлично пожал плечами — как Хару понял, это можно считать за активное согласие с энтузиазмом. Харучие пришел вовремя, и неясно, что ему подсобило: врожденная пунктуальность или нежелание злить этого человека. Который сам же и опоздал. Хотелось верить, что причиной этому не была какая-то типичная якудзовско-пыточная работа. Майки, справедливости ради, пришел чистеньким. И голодным. — Я сказал еще вчера, что не верю в прозрачность твоих помыслов, — скептически вздернув бровь, напомнил Акаши. — Поздно отпираться. Сам же спалился, что ко мне ехал. Только вот зачем? Для чего? Я работаю обыкновенным переводчиком, мой муж тоже давно завязал с этой херней, так что вряд ли дело в практической пользе. Личных счетов у тебя с нами никаких — разве что наш с тобой разрыв, но ты не кажешься мне настолько мелочным, чтобы вспоминать об этом столько лет спустя. Поэтому даже в догадках не теряюсь — их просто нет. Манджиро поднял над столом глаза, будто вынужденно обратил внимание на собеседника. Взгляд у него был тяжелый, но не в том смысле, что Сано был разозленным или хмурым. По правде сказать, его лицо не выражало ничего, и это сильно озадачило Акаши. Он привык читать этого парня как раскрытую книгу — Майки всегда был крайне эмоциональным. Харучие было достаточно зазывной полуулыбки, складочек — брезгливых на сморщенном носу или задумчивых между бровями, — опущенных ресниц или румянца на щеках, чтобы безошибочно понять, что внутри Манджиро сегодня. Но они не виделись целых десять лет, и, наверное, искать друг в друге что-то настолько давнее уже не было смысла. Майки выглядел спокойным и расслабленным, хоть в его скованных движениях, растрепанных волосах и темных мешках под глазами была заметна накопившаяся усталость. И Харучие ее понимал. Они оба повзрослели, оба бесповоротно изменились. И обоим предстоит узнавать друг друга заново. — Просто захотел повидать родные края, — бесцветно сказал Манджиро, глядя ему в глаза исподлобья и шевеля губами так медленно, будто предлагая прочитать по ним, — и родных людей. Не удивляйся, что из таковых остался у меня только ты. — Боязно как-то мне от такой чести, — сощурился Акаши и опустил подбородок на сцепленные в замок пальцы, надеясь таким образом скосить взгляд и прервать зрительный контакт. — Ты сказал, что прилетел пять недель назад, и именно в то время сгорел дом твоей семьи вместе с додзе. Это как-то связано? Сано так же медленно кивнул, расслабленно прикрыв глаза, будто облегчая себя от того, чтобы рассказать об этом лично. Хару осклабился, широко усмехнувшись абсурду ситуации. — Я уже по новостям понял, что ты сумасшедший. Необязательно показывать это всеми возможными способами, Манджиро. Чем тебе уже обычный дом не угодил? Там никто не жил с тех пор, как умер твой дедушка. Мог бы продать… хотя сомневаюсь, что тебе это надо. Стоял бы — и пусть себе стоит. Ребенком ты любил это место, мы часто там играли, если помнишь. — Почему ты считаешь, что есть смысл вспоминать? — спросил Манджиро. — Прошлое — на то и прошлое, чтобы однажды исчезнуть в глубине подсознания. Ты ведь не хранишь в память каждую пережитую минуту? Так зачем тогда думать, что какие-то из них достойны запечатления? — якудза сонно протер ладонями лицо, и это действие показалось Харучие наглядным опровержением его слов — прежний Майки тоже катастрофически не умел нормально функционировать в первой половине дня, ходил с совиными глазами и лишь к вечеру раскачивался и начинал активничать. — И я теперь не тот, и ты. Я удивлен. Я предполагал, каким ты мог стать, но то, что я вижу перед собой — неожиданная карта из колоды. Как в лавке фокусника. — Манджиро, ты настолько зациклился на забывании? Сам же знаешь, как у меня было дома — без родителей, но зато с чертовым Такеоми. Так что удивительного в том, что я захотел создать нормальную семью и стать хорошим папкой? Я перерос это… если вообще было, что перерастать. Мне никогда не нравились все эти ваши банды и драки, и ты это знаешь. Я занимался этим лишь потому, что дружил с тобой и Баджи — вы оба были гопниками до мозга костей, а мне не хотелось оставаться одному. Но это все — ты прав, — было давно. Сейчас я считаю себя счастливым человеком — лапочка-дочка, любимый муж и непыльная работенка. Но вряд ли человек, вроде тебя, сможет понять прелести простой семейной жизни без криминальщины и крови. Акаши нахмурился, вспоминая времена безбашенной юности. Тогда он сжигал литры бензина и разбивал людям головы. Думая о себе нынешнем и себе первоначальном, он находил некую цикличность — каким Хару был, таким он и стал. Маленький Харучие был тихим, послушным и прилежным. Жизнь рано научила его ответственности и упорству — иначе нагоняй от брата. В принципе банальная история — хорошие оценки, домашние дела, воспитание непоседливой сестренки против ругани и наказаний. Харучие хотелось свободы и быть достаточно сильным, чтобы дать отпор, и какое совпадение, что двое его лучших друзей занимались боевыми искусствами, хулиганствами разными, а затем и вовсе создали байкерскую банду. Акаши бежал за ними следом, а особенно за Майки, который притягивал его к себе невообразимой, неописуемой силой. Харучие и сам внушил себе, что он сильный — научился водить мотоцикл и драться, стал незаменимой шестеренкой Токийской свастики. И как-то вся прошлая жизнь упала в пресловутую центрифугу… Он научился находить упоение в чужой боли, наслаждение в чужой беззащитности, а избиения и доказательства авторитета банды стали для него новой целью. Он буквально жил Свастикой, а если конкретнее — ее лидером. Майки создал банду, втянул в нее Харучие, а затем сам же ее и распустил, сам же и подарил Акаши разочарование. После развала Свастики Майки уехал из города. Бывшие ее члены время от времени собирались вместе, катались, гоняли местную шпану, сохраняя былую честь своего лидера. А затем они пошли дальше — кто-то примкнул к другой банде, а кто-то повзрослел. Харучие на тот момент уже было восемнадцать лет, и прожигать жизнь в драках для него смысла уже не было — тот сбежал в другой город. Юношеский максимализм и въевшаяся жестокость еще играли у него в крови, когда Акаши с горем пополам поступал в институт, где все четыре года был самым взбалмошным и слегка агрессивным на курсе, когда выходил замуж за Рана, который здорово переплюнул его ебанутую юность двумя сроками и связью с настоящими якудзами, когда устраивался на работу в издательство, где на первом же собеседовании здорово распугал всех претендентов на выбранную себе должность. А потом родилась Харука. И Акаши просто пришлось вернуться к тому, с чего начинал свою жизнь — с заботы, с ответственности. Работа переводчиком предполагает то, что придется много писать. Иногда у Харучие протекала ручка. Он смотрел на свои ладони, перепачканные чернилами, и ему казалось, будто это снова кровь. А потом он купал свою дочурку в ванночке, заплетал ей косички, вешал на стену ее рисунки — и не мог не задумываться о том, что делал своими руками раньше: как они разбивали людям лица и ломали конечности, как они сжимали катану и как пересчитывали волшебные таблеточки. И Харучие становилось жутко от того, что его милая маленькая доченька однажды узнает о папе правду, что она испугается, что больше не подпустит к себе. Акаши не стыдился своего прошлого, неподробно рассказывал о нем Харуке, показывал фотографии. Просто он наконец-то вырос. И понял, что весь его жизненный путь был выстлан именно для того, чтобы привести его сюда. — Девочка очень похожа на тебя. Сразу видно, кто донор, — невзначай заметил Сано. — Не говори об этом так цинично, — сощурился Хару, — она наш ребенок, а не лабораторный выводок. А что насчет тебя? Есть, чем удивить? Десять чертовых лет. Харучие просматривал фотографии с собой, потом глядел в зеркало и понимал, как много времени утекло. Он стал чуть плотнее в плечах и выше ростом, черты лица стали резче, из них давно исчезли юношеские мягкость и округлость щек, а подбородок стал острее и будто бы выразительнее вместе с тем. Взгляд стал более осознанным и проницательным, и порой Акаши думал, что не выдержал бы его, будь ему снова восемнадцать. Просто в таком взрывном возрасте совсем не верится, что ты превратишься однажды в серьезного дядьку. А потом на лбу уже появляются морщинки, собираются в уголках уже по-другому блестящих глаз, из движений пропадает резвость, а из тела — энергия. Харучие воспринимал эти изменения как данность. Потому что и внутри тоже что-то становилось иным. Он просто смотрел на себя и понимал, что становится старше. Но совсем иначе взрослел Манджиро, для которого годы бежали, казалось бы, незаметно. И если Харучие в свои двадцать семь уже выглядел, как уставший взрослый мужчина, то Майки все еще был похож на замученного школой подросточка. Сейчас он был немного другим, чем накануне, — в обыкновенном черном худи и удобных шлепанцах. Под безразмерной кофтой — Хару был готов поклясться, — скрывалась тонкая миниатюрная фигурка, потому что Манджиро мало того, что как был метр с кепкой, так им и остался, так еще и заметно похудел, вместе с тем заработав явный авитаминоз. Все в нем стало каким-то… тонким и маленьким: тонкие короткие пальцы, тонкая шея, опущенные и слегка искривленные вперед плечи, и даже лицо будто стало меньше. Харучие не хотел в него смотреть — казалось, через эту бледную кожу можно и внутреннее естество рассмотреть, казалось, эти потемнения под глазами совершенно черные, будто неумело намалеванные тенями. Акаши украдкой смотрел на этого парня и думал, что выглядит тот крайне астенично, болезненно. Единственное, что изменилось, — это внутреннее наполнение. Повзрослел лишь взгляд Манджиро — обволакивающий и плотный, как черное покрывало, под которым тяжело дышать. Впрочем, удивительного в том, что человека, создавшего Бонтен, жизнь знатно потрепала, не было ничего. Харучие смотрел в его хмурое неподвижное лицо, и у него не поворачивался язык назвать того Майки. Сано Манджиро — и все тут. Такой же взрослый пыльный дяденька, как и он сам. Но… Акаши невольно искал в нем что-то такое исконно майкино, вопреки недавнему разговору. И почему-то находил. Должно быть, влияние атмосферы — людный фудкорт, свежие тайяки, и вот Манджиро уже разувается и прижимает одно колено к груди, опираясь на него локтем. И что-то в этом движении прямиком из детства. — Удивить того, кто смотрит новости, — это как? И действительно. Сильнее, чем Бонтеном, Сано вряд ли поразит его. — Семья, Манджиро. Женат, замужем? Чем занимаешься вечерами? — задал направление Харучие, немного смягчаясь под влиянием засвербевшей в глазах ностальгии. — Или можешь рассказать, как докатился до такой жизни. — Докатился или, может, долетел? — Манджиро медленно и с шелестом вытащил из пакета одну рыбку и откусил ей голову, долго пробуя. — Не думаю, что человек, вроде меня, способен стать достойным семьянином, поэтому незачем мучить себя и потенциального партнера. Легче, я считаю, окружить себя единомышленниками, готовыми разделить твою карму. — Весьма интересный способ побега от одиночества. — Я не считаю себя одиноким человеком. Одинок лишь тот, кого тяготит это чувство, в то время как я не замечаю его. Подобные мне, привыкшие, способны существовать вне стаи. — Манджиро говорил серьезно, но это совершенно не вязалось с покусанным тайяки в его руке, который постепенно становился все меньше. Харучие приходилось время от времени напоминать себе, что он сидит с опасным якудзой. А не с Майки. Уж слишком опасно стиралась сейчас эта граница, пока Хару, возможно, неосознанно сам тер ее ластиком. — Но это вещь, непонятная уже тебе: ты зависим от своей семьи. Мне же привязанности раз за разом причиняли лишь боль, и я понял, что перерубить их, залечить раны и больше не повторять свои ошибки — это единственный возможный вариант. Раздробленные конечности же ампутируют, а не собирают по крупицам? Харучие не то чтобы в медицине не понимал ничего, но отвечать ему не хотелось. Напротив — было огромное желание самому задать вопрос. К черту интервью, ностальгию и былую привязанность. Он шел сюда, чтобы узнать одно: какого черта Манджиро вернулся в его жизнь, — но с каждой минутой это становилось все более непонятным. Майки не выдавал никаких признаков того, что рад встрече, не рвался общаться и болтать о жизни, в то время как Хару отвечал ему тем же. Быстрое неумелое приветствие, выбор столика, долгое молчание и тот самый вопрос. Акаши чувствовал себя так, словно вернулся в давно опустевший дом своей семьи, ища там что-то и не находя. «Нам, действительно, не о чем говорить, Майки?» — перекатив щеку на одну ладонь, спросил себя Хару. И было почему-то неприятно и свободно, будто упустил заветный шанс угодить в капкан, и сердце заходится ни то в адреналине, ни то в уплывшем предощущении боли. Вместо этого сказал вслух: — Я тебя не понимаю совсем тогда. Если тебе и одному хорошо, то зачем искал со мной встречи? — Боялся не успеть, — запросто пояснил Манджиро, доедая второй тайяки и запивая его безалкогольной сангрией. Акаши нахмурился, непонятливо глядя на него и ожидая комментарий. Якудза разом осушил банку, будто его давно мучила жажда, смял ее в руках и вдруг скривился, будто от холода у него свело зубы. — Вернее, это не страх, а перфекционистская потребность души. Жизнь — та еще мясорубка, в ней долго не попрячешься. Умереть можно от разных вещей: пуля, теракт, болезнь. Наверное, корчиться на смертном одре и понимать, что скоро сдохнешь, а с тобой и все незаконченные дела, в разы мучительнее. — Как романтично, — скептически выдал Акаши, постукивая хаотично пальцами по щеке. — Как в кино: какой-нибудь рак крови, и сразу же появляется необходимость во многих вещах. А якудзы так, наверное, вообще долго не живут. Тебе спешить нужно с космическим разгоном, пока заслуженная кара не разложила тебя на больничной койке. — Это не пугает. Люди, которых никто не любит, умирают медленно. Их сансара словно и забирать не хочет: болезни мучают их до старости, а зажившие пулевые отверстия ноют в дождь нестерпимо. Смерть просто завидует тем, кому удалось проникнуться любовью. Этих людей сбивают машины, а неожиданный, — условно, — инсульт скашивает за считанные дни. Потому что их будут оплакивать, усыпая могилы цветами. За этим злорадно и завидно наблюдать. — Ма-а-анджиро. От меня-то ты что хочешь? — Попрощаться. Он выдал это как бы между делом, тут же принявшись за третью рыбешку. Харучие кусок в горло не лез, выпить хотелось не лимонада, а чего-то крепленого. Сано, не стесняясь, устроился на диванчике по-турецки и принялся за перекус, будто все, что хотел, уже сказал. Его маленькая фигурка ссутулилась над столом, обесцвеченные волосы запали на его лицо, будто фрагмент маски. И Хару, черт возьми, не знал даже как реагировать. — Я слишком долго не был дома, и мысль об этом гложет меня последние полгода. Я уехал из Токио десять лет назад, но он до сих пор меня не отпустил. Тянет на могилы Шиничиро, Баджи, Дракена и остальных, тянет пройтись до храма Мусаши и погулять по нашим старым улицам. И тянет увидеть тебя. Кажется, кроме Харучие у меня не осталось больше никого живого. — И ты летел с другой части света, чтобы сказать ему «прощай»? — недоверчиво спросил Акаши, чувствуя, как становится не по себе от этой мысли. — Да, однозначно: ты чокнутый. — Ты ведь и так об этом знал, — пожал плечами Сано, и это движение было абсолютно мертвым, будто сделанным на последних силах. — Мне нет ничего до твоей семьи, за всеми делами моих ребят я не слежу, чтобы мне был нужен кто-то из Хайтани. Важен лишь ты. — Чтобы избавиться от меня? Манджиро кивнул, все еще медленно и сонно. Харучие распрямился, размял плечи, честно не зная, что, блин, сказать. Голова не соображала, требовала отсрочки, пока рот никак не мог пресечь эту думу. Потому что это казалось туманным, непонятным, слишком сложным. Он хотел уйти отсюда, но на прощание сказать просто «пока». — Ты ведь не уезжаешь пока? Правильно. Побудь в Токио немного, это ведь твой дом, даже если он тебе противен. — Акаши произнес это быстрее, чем досконально оформил мысль в голове. Не то чтобы ему захотелось откусить себе язык, но поспешность в собственных словах ему не понравилась. Сано тоже заметно удивился, даже живее глаза блеснули, и Хару тут же пояснил: — Кажется, ко мне, напротив, вернулось что-то, о чем я не думал давно. И прежде, чем Майки успел что-либо спросить, он ловко выловил из-под его носа рыбку и укусил ее за спину. ___ Домой Харучие вернулся днем вопреки опасению, что времени на это не хватит. Разговор с Манджиро особо не склеился и в конечном итоге превратился в неловкое молчание, которое никто из них не попытался заполнить. А потом как-то оба поняли, что ждать друг от друга больше нечего, и начали собираться по своим делам, чему Акаши был рад в тот момент. Впереди было несколько занятий с учениками, и теперь он пытался сосредоточиться на грядущих «презентсах» и «континиусах». Но, черт возьми, снова не получалось! Все одна головная боль теперь… Акаши, не церемонясь, швырнул на пол свой портфель с учебными материалами. Возвращение домой не предполагалось, и поэтому сейчас, ступая босыми ногами по ковру и развязывая галстук, он воспринимал это как блажь. Стало свободнее. Ворс приятно массировал уставшие от тесных туфель стопы. Маркий пиджак и жилет полетели на диван, соскользнули на пол и остались незамеченными. Харучие потянулся, оценил, сколько у него в запасе времени, и зашагал в сторону кухни, откуда была слышна возня еще с порога. Сцена, развернувшаяся там, совершенно не удивила Харучие — за девять лет брака Ран стал для него крайне предсказуемым. А может, он просто выучил его повадки, привычки и смирился с ними. На кухоньке было чисто, журчала вода и постукивали тарелки, пока Хайтани всполаскивал и протирал их после мытья. Хару так и остановился в дверях, любуясь своим изредка хозяйственным мужем, который поприветствовал его быстрой улыбкой вполоборота и вернулся к своему занятию. Акаши бы назвал эту картину идиллической, если бы не заметил на столе одноразовые контейнеры из ресторана. Покончив с посудой и вытерев руки, Ран наконец обернулся к супругу: — Каюсь, был непослушным сегодня, — сдался он, невинно ухмыляясь и всплескивая руками. На Хару это не произвело никакого впечатления — фирменные улыбки мужа на нем вот уже лет пять как не работали. Ран, заметив это, ничуть не растерялся и только выставил перед собой палец, пригрожая. — Напоминаю: если ты лишишь меня секса больше, чем на три дня, то это, скорее, наказание для тебя самого. — Харука, я смотрю, в художке уже, — будничным тоном заметил Харучие, прохаживаясь вдоль стола и ненавязчиво очерчивая пальцем край, и пытливо уставился на своего благоверного. — Отвез только что. Теперь прибираюсь после обеда, — запросто ответил Хайтани, уже намереваясь убрать со стола лотки, но был остановлен ладошкой в грудь. Харучие нежно огладил указательным пальцем вырез рубашки, сексуально расстегнутой на три пуговицы, и про себя усмехнулся. Но Ран как-то разом все понял сам — когда муж поднял на него глаза, и в них была задорная хитринка. Однако не успел он и подумать, чем она могла быть вызвана, как Акаши, не церемонясь, дернул его за воротник, наклоняя ближе к себе, и втянул в жадный поцелуй. Рану потребовалась лишь доля секунды, чтобы уловить настрой Хару, и он ему ответил, так же горячо и напористо — тот недовольно рыкнул, но это лишь вызвало улыбки у обоих: насмешливую у одного и нахальную у другого. Целуясь, они сами не заметили, как переместились к столу, как пустые (или нет) контейнеры полетели на пол. Акаши обхватил его плечи, прошелся пальцами по позвонкам шеи и затылку, отчего Хайтани тяжело выдохнул в его губы, утыкаясь лбом в его лоб. Харучие, воспользовавшись моментом, обхватил его запястья и спустил их с талии по своим бедрам, прижимая ближе и вынуждая приподнять. Ран в одно легкое движение ловко подсадил его на стол и приблизился к супругу уже вплотную, так, что больше расстояния между ними не было. Снова поцеловал, в этот раз взяв старт на себя. Поведение Харучие немного удивило его. Да, были времена, когда тот был ходячей инициативой, которой может приспичить буквально в любом месте, но сейчас, когда они замужем почти девять лет… Это бред, конечно, что страсть исчезает или притупляется, но просто люди уже знают друг друга слишком хорошо, и удивить спонтанным интимом не получится. Пожалуй, в их квартирке нет места, где бы они не трахались, но вот с рождением дочери их сексуальная география все же ограничилась спальней, ванной и диваном в гостиной, когда Харука остается на выходные с дядей. Да и сами Ран с Харучие подутихли — желание уже не то, что в двадцать лет, постоянная занятость и спешка, по вечерам в спальню не за супружеским долгом, а за сном. Сейчас, лаская шею мужа губами, в очередной раз изучая столь знакомое тело пальцами, Хайтани чувствовал некоторый… экстрим. Потому что давно не бывало такого. Его руки оглаживали Харучие бедра, ягодицы, спину, пока тот управлялся с его ремнем, спешно, настойчиво. Когда Ран придвинул его к самому краю столешницы и уперся в его отвердевший пах, ему уже было все равно, чем вызвана неожиданная ебливость супруга. Он просто спешно стаскивал с него брюки, попутно расцеловывая его ноги от коленей и вверх, поглаживая свой уже прилично вставший член через брюки и просто кайфуя от того, как Акаши приятно елозит пальчиками в его волосах, их то сжимая и оттягивая, то вновь массируя голову. Харучие точно знал, что распаляет Рана, а тот прекрасно понимал, чего Хару хочет. Так просто — без слов, без намеков. Просто уже прочитали параграфы друг друга сотню раз — пожалуй, каждый день отношений и брака. Поэтому когда Ран молча оторвался от его губ, чтобы сходить в спальню за смазкой, Хару не протестовал, хоть отпускать совсем не хотелось. Но уже через минуту, когда Хайтани вернулся, он понял: это однозначно того стоило. Продолжить решили прямо на кухне, ведь моменты, когда они остаются дома наедине, слишком нечасты. Поцелуй за поцелуем, касание за касанием — и Харучие остался в одной рубашке, а брюки Рана оказались спущенными до колен. Одежду снимать до конца не стали: во-первых, Акаши чертовски заводит деловая форма, а во-вторых, тратить лишние минуты не хотелось — нетерпение пересиливало. Харучие при всей его чувствительности впервые хотелось, чтобы пальцы Рана поскорее покинули его, чтобы тот наконец-то вошел в него. Когда это наконец произошло, Акаши шумно выдохнул сквозь сжатые зубы и откинулся на спину, позволяя Хайтани устроить свои ноги на его плечах. И надеясь, что хотя бы сейчас Манджиро покинет его мысли.