Лезвие о двух концах

«Когда-нибудь теряли ключи от дома? Паспорт? Кредитку? Телефон? Акаши Харучие пошел дальше — оставил где-то свой здравый смысл! Будет ли честным считать, что его украл Майки? Нет… Для него это был бы комплимент». Хару прокручивал этот монолог в голове в энный раз, меняя только предметы на те, какие теперь нужно положить в сумку. Расческа, зубная щетка, спортивный костюм… Никакого Майки. Будь он размером с лилипута, если бы его можно было взять щепоткой и засунуть в карман, жизнь бы сложилась значительно проще. Тогда бы Акаши смог укрыть его от пагубного влияния банды, а затем не отпустил бы никуда, заново приучил бы к теплу своего тела. «Прости, малышка. Уверен, ты бы все равно была моей дочерью, — тут же одернул он себя, стоило только в поле зрения попасть семейной фотографии. Затем перевел взгляд на супруга. — И ты меня прости, как я однажды простил тебя». Ран, в шортах и домашней футболке, с влажными после душа волосами, внимательно наблюдал за его сборами, подпирая щеку кулаком. Обманывать его было морально проще, чем Харуку, но сложнее в плане исполнения. Хару, казалось, спотыкался на каждом шагу о недоверчивый взгляд мужа. За годы семейной жизни он, само собой, удостаивался его не единожды, но это действительно был первый раз, когда солгать нужно было крупно, серьезно и так страшно. — И все равно я не понимаю, — спустя какое-то время пробурчал Хайтани. Его голос звучал глухо и скучающе, то есть именно так, как бывает, когда этот мужчина в чем-то с Акаши не согласен. — С каких пор ты переживаешь за Такеоми? У него алкогольный стаж вдвое больше, чем рабочий. Если даже печень вдруг вывалится через рот, удивительного не будет ничего. Этот вопрос был настолько уместный, настолько обоснованный и закономерный, что Харучие едва не швырнул сумку в угол и от души не высказал, что реально думает о беспутном братце. Пришлось просто отвернуться, чтобы с преувеличенным любопытством изучить ящик нижнего белья. Во-первых, чем меньше Хару говорил, тем сильнее понижал риск ошибиться: внятных причин беспокоиться об Оми он не мог придумать даже для себя. Ну а во-вторых, его старший брат вопреки многолетнему пьянству еще был готов пережить всю их семью. — В этот раз случилось что-то серьезное, — ответил Харучие с таким нажимом, которому не поверил бы сам. Каждое слово, действие, даже мысль теперь казались подозрительными. Однако это была точно не та позиция, в которой он мог бы жаловаться. — Поживу в родительском доме несколько дней, понаблюдаю. Если будет совсем плох, отправлю под капельницу. Ран не возразил. Наверное, уже привык к факту, что его муж совсем сошел с ума со своими уроками, переводами и критически нуждается в отдыхе. Фамильный дом Акаши — это, конечно, тот еще пансион с одной звездой. Главная жалоба: вечно пьяный, кричащий, гомофобный сосед, который бы более охотно пригласил в гости дьявола, чем младшего брата. У этой взаимной ненависти была настолько долгая история, что Хару давно забыл ее причину. Зато отлично помнил методы воспитания Такеоми, благодаря чему не горел желанием общаться в разы сильнее своего старшего. — Это не объяснение, — прищурился Ран, выпрямляясь на краю кровати. В его коротком доводе крылось море болезненных воспоминаний маленького Харучие. Взрослый же из него не получался долго, до тех пор, пока самые худшие картины перед глазами не перестали тянуть за собой запах кожаного ремня, крепкую хватку на плечах и призрачный крик в ушах, который едва выдерживает перепонка. — Почему ты должен заботиться о нем после всего? Порой поражало, как такой прямолинейный, саркастичный человек с почти отсутствующей эмпатией, может быть таким деликатным и внимательным. Сомнений не было, что размягчиться ему помогло влияние Харуки. До ее появления Ран был другим. Харучие тоже не остался статичным. — У меня не так много живых родственников, — окончательно парировал Акаши и громко застегнул сумку на молнию, будто предупреждая: больше никаких возражений! — Я все решил. Был воскресный полдень. Харучие на этой неделе отработал пять вечеров и два утра, в то время как его супруг — все шесть дней. Ран казался сонным и вялым, хоть и умело растягивал губы в фирменной улыбке. Страшно было представить, как новая страна выжмет из него оставшиеся силы на первых порах. Думать о будущем в целом не хотелось, даже о ближайшем. Сегодня оно особенно пугало, то и дело заводило встревоженное сердце. Отвести подозрения Хару попытался привычным для них способом. Парадоксально его замыслам, он тоже ощущал, что нуждается в этом. Нет более действенного способа приструнить Хайтани, чем разнежить его. Заставляя неожиданно возникшее теплое ощущение пропитать весь мозг, мысли и нервы, Харучие подошел к супругу вплотную и, направив его голову, позволил прижаться к своему животу. Ран тут же обхватил его руками и буквально мурлыкнул от удовольствия, прикрывая глаза. Пожалуй, их брак можно было считать прекрасным, но… но… но… Немало «но», о которых не знал ни один друг семьи. Хару медленно зарывался пальцами в мокрые волосы мужа и впервые задавался вопросом, был ли сам хорошим партнером. Дарил ли достаточно ласки. Всегда ли поддерживал. Ассоциировался ли у него с домом и комфортом. Сегодня была последняя возможность подумать об этом. Ответы напоминали гадание на засушенной орхидее — от неосторожного прикосновения лепестки сыплются сниз. Критическое мышление выдавало сбой в попытках проанализировать эпизоды супружеской жизни. В них не было насилия, наказаний, оскорблений, однако теперь они казались тревожнее и тяжелее, чем кошмар из детства. Из объятий супруга он высвободился нехотя. Пока еще грудь хранила чужое тепло, Акаши отправился в детскую, чувствуя, что более готовым уже не будет. Маленькая розово-желтая комнатка впервые показалась ему тошнотворно цветастой и неуютной. Харука обнаружилась за просмотром любимого мультсериала. Иметь ноутбук ей было пока рано, так что отцы подарили ей видеопроигрыватель и флешку со скачанными фильмами и мультиками. Харучие (разумеется, не забыв постучать) замер в дверях ненадолго, любовно посматривая на дочь. Какая бы чертовщина ни творилась в душе, Харука — его лекарство от всего. — Я обиделась! — быстро оглянувшись и театрально дернув носом, первой заявила девчушка. — Или разозлилась. Еще не решила. Она полулежала на полу, расположившись на широкой подушке. Харучие осторожно опустился рядом и погладил ее плечико, за что тут же получил им легкий толчок. Акаши как бывший байкер и хулиган с пеленок прививал дочери мировоззрение, в котором насилие может существовать только для защиты. Легкий тычок, конечно, в эту категорию не входил, но все равно был под запретом: грубый жест. Однако сегодня он заслужил, поэтому не стал заострять внимание на мелочах. А уж мелочами казались теперь многие вещи. — Почему ты уезжаешь так надолго? Еще и к этому противному дядьке! Он только кричит на тебя, а мы с папой любим. Я не хочу снова слышать из папиного телефона слова, какие нельзя повторять. Если Риндо смог абстрагироваться от своей неприязни к пассии брата ради племянницы, то Такеоми умудрялся проецировать свои обиды даже на малолетнего ребенка. Его контакты с Харукой были сведены к минимуму, еще когда она куталась в пеленки. Однако это не уберегло девочку от понимания, каков ее родной дядя на самом деле. — Прости папу. Он у тебя очень-очень глупый. Хуже самого отстающего твоего одноклассника. Харука с преувеличенным удивлением выпучила глазки. В ее маленькой голове не могли связаться два факта: как папа может считать себя глупым, если знает весь английский? Харучие, наблюдая это прелестное зрелище, улыбнулся, но, наверное, улыбка получилась грустной, потому что забавно вытянувшееся лицо девочки тут же стало обеспокоенным. Для своих лет она была достаточно умным ребенком, к тому же еще и добрым. Всегда, замечая озабоченность на лице кого-то из родителей, она превращалась в этакую медсестру Харуку, готовую предложить конфеты под видом таблеток или провести смехотерапию. Акаши гордился ею как ничем в своей жизни. — Папа, не грусти из-за него… Дядя просто… ну… как Гаргамель! От такого неожиданного (но достаточно подходящего) сравнения Хару не сдержал смеха. Эта девчонка точно была послана ему вселенной в компенсацию за пережитые ужасы. Уже через минуту они согревались в объятиях друг друга. Акаши гладил дочь по спине, волосам, слушал, как она по-детски старается его подбодрить, но сам ощущал лишь нарастающий страх. Если бы эта малышка знала, куда папа собирается на самом деле, она бы никогда не простила его. И, пожалуй, была бы права. ___ Старательно уложенная дома спортивная сумка полетела в угол коридора. Харучие бросил ее с таким отвращением, словно в ней уже лежало доказательство его новой ошибки, возможно, самой непростительной из всех. Майки проследил за этим безразличным взглядом, будто наблюдал подобное каждый день. Акаши не хотелось думать, к чему успел привыкнуть и что видел этот человек. — Рад видеть тебя. — Я ведь сам назначил тебе свидание, — вкрадчиво ответил Хару не своим голосом, не своими словами. — Надеюсь, ты подготовил все, о чем я просил? Сано кивнул. Запросы, на самом деле, были самые банальные: прибраться, привести себя в порядок, заказать еды. Чистоплюйские замашки у Харучие сохранились с подросткового возраста и перекочевали в ту стадию, когда в его ненормальную голову забрела мысль: если и изменить мужу, то только по-человечески. С логической точки зрения это даже звучало неправильно, но он распрощался с ней еще в тот момент, когда впервые согласился встретиться с Майки. Патологическое желание Хару видеть вокруг себя чистоту всегда сталкивалось с неспособностью Манджиро поддерживать в порядке даже самого себя. В их отношениях это было частым предметом споров, пока не появились более серьезные причины. Сейчас уже все казалось мизерным и детским: те ребята еще просто не умели делиться собственным пространством и любить правильно. Но Харучие за последние дни сломал голову в попытках понять, могло ли что-то спасти их от разрыва. Пусть он и был инициатором, это не спасало его от размышлений о первопричине, обстоятельствах и возможности их преодоления — даже если было слишком поздно. Вопреки ожиданиям, Акаши вошел в совершенно чистую, приятно пахнущую квартиру, которая когда-то была их маленьким миром. На вешалке больше не было пыли, линолеум блестел, даже окна стали более светлыми и прозрачными. На столике в жилой комнате его ждал ужин — несколько обернутых в фольгу контейнеров, источающих запахи жареного мяса и рыбы, и уже знакомая пара чашек. Конечно, Майки не делал уборку сам, не готовил, может, даже не ожидал, что свидание действительно состоится, однако Хару было приятно, что такой своенравный человек прислушался к его просьбам. Сам Манджиро напоминал скомканную салфетку — наверное, ощущал себя так же. Харучие не хотел знать, что так давит на плечи бессменного лидера Бонтена. Он мог видеть только его осунувшееся лицо, молочно-бледную кожу рук, рано поседевшие ломкие волосы и измятую белую футболку, свисающую с плеч, будто с тремпеля. Майки выглядел все так же болезненно и хмуро, однако, когда они переместились к столу, в его взгляде словно прибавилось блеска. И появлялся он, когда глаза сосредотачивались на госте. — Посуды нет никакой, — развел руками Сано, ни то извиняясь, ни то злясь. — Я здесь только ночую, поэтому не заметил. Возраст не добавил мне внимательности. Последняя фраза проникла в уши Акаши тонким мальчишеским голосом, которого он не слышал давно. Наверное, Майки больше не был способен его воспроизвести. Но уже то, что он готов вспоминать прошлое, являлось хорошим знаком. После столько лет разлуки они были обязаны поговорить. — Я настолько голодный, что съем даже контейнеры, — ностальгия, родная обстановка, свидание с первой любовью вселили в Хару не поддающуюся объяснению радость. Не было эйфории, взрыва эмоций, растекающейся по конечностям энергии. Был просто покой, умиротворение и легкая усмешка. — А затем и тебя! Это казалось невозможным… Манджиро улыбнулся — само его лицо, мышцы и кожа, противились этой улыбке, словно не помнили, как ее изображать. Получилось криво, натужно, с холодными глазами, но в ней была борьба за этот вечер, за несколько часов упущенного счастья. И это было только начало. Разговоры он юности, гонках, уроках и школьных фестивалях постепенно выводили его из некой спячки, в которой он существовал долгое время. Майки будто оживал, становясь громче, активнее, даже с удовольствием уплетал такое количество еды, какое, по идее, не могло поместиться в его худом теле. Запивали вином из тех же чашек. Харучие налегал на него особенно, филигранно стараясь поймать грань, когда он уже полностью расслаблен и не слишком пьян. Говорить, шутить, ругаться, сплетничать хотелось о многом. Но важнее всего — о самом себе. — Я расскажу обо всем с начала, — предупредил Акаши. Эти слова стали отправной точкой, после которой восстановить беззаботную атмосферу уже было нереально. Там, где только что был шумный разговор, запнулось неловкое молчание, будто кто-то произнес что-то обидное. Майки моментально помрачнел и сгруппировался в кресле, словно замерзнув или попытавшись защититься. Хару все так же сидел на полу и какое-то время ковырял рыбные косточки палочками, наблюдая за этим с небывалым интересом. Начал он, не поднимая головы, но видя перед собой уже не дно контейнера с объедками, а нечто яркое, до сих пор живое в его памяти: — Даже сызмала. Мы росли вместе, я всегда тобой восхищался, дорожил и пытался стать ближе. Возможно, даже хотел быть единственным твоим другом. А потом ты признался мне в чувствах, и все изменилось, оставаясь прежним. Мы также гуляли, собирались бандой, читали втроем с Баджи комиксы… но воспринималось все иначе. И я сам хотел уже другого. Признать это самому себе день назад было легко. Почему юный Харучие так рьяно отрицал очевидное, понять уже было невозможно — и юношеская глупость, и максимализм, и попытки познать окружающий мир. — Я знал, что банда важна для тебя, но мне хотелось быть немного важнее. Я не мог влиться в твою среду, не мог стать таким же сильным, чтобы впечатлить тебя. И, мне кажется, перестал видеть край: сейчас уже не вспомню всего, но я действительно ревновал тебя к твоему детищу, к твоим ребятам, с которыми ты проводил больше времени. Наверное, ты не хотел ничего плохого. Просто мне не подходили все эти гонки и драки, твой образ жизни. Я злился не на то, что не могу соответствовать, а на тебя, потому что ты не оправдал моих ожиданий. И хуже всего то, что я не дал тебе исправиться, даже объясниться. — Да ладно, — вставил в затяжную паузу Майки, — я действительно вел себя по-детски. Судя по всему, до сих пор не вырос из своих солдатиков и машинок. Акаши переместил рыбий хребет к углу контейнера и с силой ткнул палочкой, ломая пополам. Вдумываться в слова Сано не хотелось. Если бы не его деятельность, если бы не Бонтен… было бы проще или тяжелее? На этой дилемме нельзя было останавливаться даже мысленно, поэтому он, глубоко вдохнув, с расстановкой продолжил: — Ты правильно подумал. Харука — моя родная дочь, хоть и появилась на свет не совсем традиционным способом. — Харучие сам не понимал, почему начал сразу с этого. Наверное, только мысли о ней помогали держать себя в руках. — Но, конечно, это произошло гораздо позднее… После твоего отъезда я звонил тебе каждый день, писал бумажные письма на адрес, который выудил из твоего дедули, но от тебя не было ни весточки. Я не горевал по тебе. Все было намного хуже — прострация, вакуум, полное непонимание, что я делаю и как быть дальше, когда будущее уже было распланировано вместе с тобой. Я стал ужасно учиться, не подавал документы в университет, больше не копил деньги и не чурался людей. Мне было катастрофически необходимо общение с кем угодно, лишь бы не осознавать, насколько я одинок. Так сложилось мое общение с Раном, со временем он рассказал мне о своей ориентации, и наши отношения быстро изменились. — Это точно, — без удовольствия поддакнул Сано, — свадьба — кардинальный шаг. — Перед этим тоже произошло немало всего, — поправил Акаши. — Этот роман был… пестрый. Мы ходили в клубы, ссорились, съезжались, расставались, а потом снова… Я сделал ему предложение после одного бурного скандала, потому что чертовски устал от наших качелей. Сейчас в нашем доме такого, конечно, нет, рутина успокаивает людей. Однако тогда Ран был невозможным. Наверное, я тоже, но считаю, что судить следует не меня. Пока что… После свадьбы я находил на его одежде чужие волосы, ловил запах женских духов, находил в его телефоне переписки, каких не может быть у замужних людей. Именно тогда мною было принято решение обратиться в репродуктивный центр, пока мы еще в браке. Я был уверен, наш союз трещит по швам, но не хотел оставаться один. Ты помнишь моего чокнутого брата… Мне хотелось создать лучшую семью, какая у меня может быть, но выступать уже не в роли ребенка. Отца. Манджиро облокотился о боковину своего полуразваленного кресла, которое, казалось, могло выдержать только дистрофика. Противный скрип старой мебелины живо напомнил, что время не стоит на месте. — Мы все сделали. И это точно лучшее решение в моей жизни. К моменту, как мы привезли розовый кулек в нашу квартиру, я знал, как ее кормить, пеленать, воспитывать, любить. Однако оказался не готов к одной вещи: Ран просто души в ней не чаял, хотя сначала относился к затее скептически, без энтузиазма. Мне пришлось буквально уговаривать его! Но вот он стал проводить с ней вечера после работы, купать, играть, учить, и на почве общей ответственности наши взаимоотношения пришли к некоторой гармонии. Волос, звонков и других признаков измены я с тех пор не замечал. Наша семья стала более нормальной, чем мне хотелось. — Счастливый конец? — хмыкнул Сано, и было неясно: он хотел бы продолжения или больше никогда об этом не слышать. — Я уважаю Рана, — с твердостью, которой ему не хватало весь рассказ, подвел итог Акаши. — Ты наверняка знаешь, что его брат продолжил заниматься сомнительными вещами, а значит, и бизнес супруга не обошелся без подобной помощи — это меня удручает. Но он действительно кажется мне теперь хорошим человеком. Раньше не мог подумать, что скажу это, но Ран заметно вырос над собой и стал надежным. Он любящий муж и отец, отличный любовник, он умеет исправлять свои ошибки и становиться лучше, с ним как за каменной стеной, мечтать больше не о чем… Но я не люблю его. Никогда не замечал этого чувства в его сторону. Я много лет был верен ему, старался отвечать на его старания тем же, мне, правда, было хорошо рядом с ним, но это все же не то. Нет трепета, страсти, осознания, что для меня этот мужчина единственный в мире. Стать хуже больше не могло, это край. Пока стоишь на нем, сам невольно, под давлением страха или безысходности, выворачиваешь свои секреты. — Рано утром я поеду к брату. Домашним сказал, что отправился сегодня. И, наверное, увидеться — это правильное решение. Скоро мы втроем переедем, куда — не скажу, но знай, что это множество часовых поясов и километров. Дела супруга идут хорошо, поэтому он решил настроить бизнес еще и за границей, а я эту идею охотно поддержал, надеясь, что вдалеке от Риндо и его конторы Ран перестанет искать помощи у опасных людей. Там у него просто не будет нынешних связей. — Не боишься, что я найду тебя снова? — без угрозы, с чистым любопытством спросил Майки. — Не ищи. Прошу тебя. — все рыбные кости были в посудине. Но только Хару казалось, что самая большая из них застряла в его горле, теперь мешая дышать и говорить. Прокашлявшись и отогнав фантомную колкую боль, он с нажимом напомнил: — Теперь у меня ребенок. Ее безопасность превыше моих желаний. Беспристрастный Манджиро во время всего рассказа оставался тихим, едва шевелился и будто даже не слушал, витая где-то в своих мыслях. В черных круглых глазах не было осознанности и участливости. Харучие важнее было высказаться, чем быть услышанным: после всего случившегося объяснения не были нужны Майки. Подростку — может. Но вот хозяину Бонтена и сумасшедшему затворнику они звучали не громче белого шума. Акаши был готов на все, лишь бы услышать его историю, узнать, как из ребячливого солнечного мальчика получился живой труп, обращающийся с людьми как с пешками. Пока что его сил хватило лишь на то, чтобы подрагивающей, расслабленной от вина рукой снять обручальное кольцо и оставить на столе. — Не хочу видеть его, пока изменяю супругу, — насмешливо пояснил он. Смеялся Хару, конечно, над собой и своей глупостью. Если без кольца — то не считается, ха! Зато в аду припомнится. — Мы будем заниматься сексом? — удивление слышалось в голосе Майки, виделось на лице. Наверное, это был первый раз за все время, когда он растерялся перед Харучие, который только развеселился от этого. Может, дело в вине или том, что, оказывается, он единственный шел на свидание с пошлыми помыслами. Раньше Манджиро ужасно стеснялся постельных тем, густо краснел и не мог сделать первый шаг даже при желании. Его приходилось раскачивать. Но теперь, по идее, он был опытнее и сдержаннее. — Я помню, ты велел помыться. Но я не думал, что до этого дойдет. — Вернее, что я не решусь? — лукаво поинтересовался Хару, поднимаясь на ноги и отряхивая колени. — Не переживай об этом. Ты-то никому не дарил кольцо и не обещал верности. — Это неважно. Я думаю о тебе. В другой момент этот глубокий шепот мог бы моментально растопить сердце Харучие, который тянулся за кухонным полотенце, да так и застыл. Зацикливаться было нельзя, вдумываться в значение этого опасения. Акаши знал, что после измены жизнь и брак не будут прежними, поэтому хотел отложить эти терзания до худших дней. В конце концов, нельзя винить себя за еще не свершенное. О словах Майки, этом первом признаке привязанности и теплоты, пришлось забыть. Как бы то ни было, ванна для Харучие была обязательным условием для близости. Сначала Манджиро отпирался, торговался, но лишь один короткий поцелуй в губы убедил его. Раздевался мужчина медленно, будто стесняясь своего исхудавшего тела или же боясь отпугнуть, постоянно оглядывался за спину, откуда Акаши наблюдал за ним безотрывно, ни то контролируя, ни то боясь упустить что-то важное. Новые участки тела открывались постепенно — футболка, спортивные штаны, трусы. Обескровленная белая кожа казалась эмалевой, сливающейся с плиткой на стенах. Позвонки, плечи и ребра выпирали остро, с бледно-розовым раздражением вокруг них. Майки выпрямился, наконец-то не горбя спину, и разом показался тоньше, чем есть, слабее. С бинтами на предплечьях он не мог расстаться дольше всего, но все же и они полетели на бачок унитаза к остальным вещам. Акаши отлично помнил эту узкую ванную, где с трудом могут развернуться двое. Пока струя шумно билась об эмалевое днище, он вернулся к своей сумке и выудил оттуда мыльницу, бритву и полотенце, которых в квартире не обнаружилось. Скоро эти вещи будут напоминать ему о данном вечере. Свернувшийся в ванной Майки напоминал промокшего воробья на проводе. Опустив в воду руку, Хару цокнул и покачал головой — совсем ледяная. Покрутив вентиль, он закатил рукава рубашки и принялся мочить под горячей струей мыло, параллельно поливая совсем согнувшуюся спину Манджиро. — Химиотерапия. — вполголоса произнес Сано, и не было ни единого сомнения, о чем зашла речь. Его тело было достаточно чистым для человека, открыто посвятившегося много лет криминальному делу, однако несколько шрамов все же были заметны: содранные до костей локти как напоминание о юношеских драках, несколько неровных, но вполне добротных швов на спине, впалом животе, ногах, полученных в настоящей борьбе за жизнь. Хару ненавидел людей, причинивших боль Манджиро, даже не зная их. Больше всего пострадали руки — короткие и продолговатые, горизонтальные и вертикальные шрамы поднимались до фиолетовых синяков на предплечьях. Склонность к самоповреждениям была у Майки и в подростковые годы, но проявлялась драками, ободранными коленями и обкусанными пальцами. Обычно преступники причиняют боль другим людям. Но что может заставить их калечить самих себя? Однако сейчас все эти мысли маячили где-то на дальнем плане. Страшное слово, таящее в себе смертельную неизвестность, прозвучало громче крика и удушливо осело на мокрые бортики и запотевшее зеркало. Харучие был готов ожидать чего угодно, но не такого болезненного откровения. Не найдя в себе ни одного слова, он просто охнул и совсем опустился на пол. Сидеть на корточках затекшими ногами стало невозможно. Больше не чувствуя на плечах тепла чужих пальцев, Манджиро принялся черпать воду и поливать себя самостоятельно. Мурашки на восковой коже казались четкими и острыми, как шипы. — Мой старший брат — не Шиничиро, ты его не знаешь, — появился в моей жизни в самый отчаянный момент. Я не хотел заканчивать школу, не знал, куда дальше вести своих ребят, даже не понимал, кто я есть, и не находил помощи. Все знали, каким сложным ребенком я был, но никто не думал, насколько мне невыносимо с самим собой! Сейчас нетрудно понять, что то было взросление: пацанские мечты больше не удовлетворяют, никто уже не дует на ранки, улица встречает сплошным непониманием. — У тебя был я, — не своим голосом напомнил Акаши, то ли еще не отошедший от пугающей новости, то ли шокированный следующей порцией информации. — Точно. «Был», — бессердечно поправил Майки, и этот укол пришел точно в цель. Плитка на полу была холодной. Хару казалось, что он сейчас заживо расплавится в своей рубашке. Горячий поток постепенно поглощал ледяную воду, отчего тонкие бока Сано, ноги, руки стали быстро краснеть. Пальцы Акаши противно сморщились, но он выловил со дна мыло и продолжил свое дело. — А потом оставил. Я мечтал бежать на своих двоих куда подальше и знать, что ты за моей спиной, хотел начать все с чистой строки и взять в новую жизнь лишь вещи, которыми дорожу. Однако остался ни с чем: что-то выбросил своими руками, кто-то ушел, от чего-то пришлось избавиться. Судьба дает нам желаемое, но никогда не предупреждает о повышении цены. Говорил он медленным, поставленным тоном, подбирая слова на ходу, но тем не менее будучи уверенным в них. Речи аккомпанировал периодический плеск воды. Прерываясь, Майки послушно поднимал руки, разворачивался, вставал на ноги, позволяя намылить даже интимные места. Самая сложная процедура пришлась на волосы — мало того, что мыло определенно не было предназначено для их мытья, так Хару еще прикладывал все усилия, чтобы редкие тонкие волосы не цеплялись за руки. А в воде их уже было немало. — Брат пригласил меня в Йокогаму, обещая помочь. Я тогда не знал о нем ничего — думал, отец зачал какой-то филиппинке ребенка во время своих полетов, но правда оказалась куда хуже. Впрочем, менее рогатой моя покойная мама не стала. Тот брат… Он омерзительный человек, однако жалеть о встрече с ним все равно, что переживать об оторванной руке, когда избежал смерти. Это он дал мне все, что я имею сейчас. Сеть Бонтена, люди, деньги пересеклись в одной точке благодаря нему, а я затем взрастил общее детище. Он хотел использовать меня, чтобы ненависть всего мира рухнула на мои плечи, пока он бы прятался в тени. Причем лавры ему особо не были нужны. Только извращенная месть за мое существование. Когда дело дошло до рук, Майки впервые зашипел от боли. Харучие старался мылить, едва касаясь их. Иногда его пальцы непроизвольно замирали. Все услышанное было для него в новинку: к моменту окончательного слома Манджиро они уже потеряли связь. Обуреваемый печалью и сомнениями Акаши нарочно избегал контактов, знакомых мест, в принципе перестал без надобности покидать дом. Это только потом, когда стало слишком поздно, он стал в исступлении искать связи с Майки. Именно в тот момент в семье Сано произошли большие изменения: распустив банду, Манджиро спешно уехал из города, а его сестренка Эма погибла от рук сопернической группировки. Наверное, он нуждался в поддержке, и если бы Харучие только узнал вовремя… То не один бы помогал дедуле Мансаку до самой его смерти. — Он обвел меня вокруг пальца, а затем разрезал мои вены и залил их парафином. — поначалу Харучие подумал, что это витиеватая фигура речи, однако Манджиро, поймав его встревоженный взгляд, помог визуализировать услышанное: застарелых порезов на запястьях было немало, но белые неровные следы ожогов красноречиво расплывались по кромке ладоней. Акаши сам ощутил психосоматическую боль в тех же местах. — Все было подстроено задолго до моего переезда. Прежде чем спасти, он сломил меня: столько времени калечил моих ребят, заставляя меня искать угрозу в воздухе и чувствовать себя никудышным лидером, затем приказал убить Эму. Принимая его помощь, я не знал, как много его ручные ублюдки сделали для моего уничтожения. Он же хотел окончательно превратить мою жизнь в ад, не подозревая, что я давно подчинил это место и затащил его туда первым. А все из-за давно умершего Шиничиро… Время от времени Сано запинался, будто желая рассказать подробнее, но тут же одергивал себя. Хару это слегка расстраивало, поэтому он принялся с гиперболичной педантичностью смывать с него пену. С каждым словом Майки преображался перед ним — и речь не о купании. Оказывается, в его жизни столько всего произошло, такого, о чем даже кино не снимают. Прошлое, расчерчивающее его кожу шрамами, вырисовывалось таким же уродливым. Его первая любовь, которой Харучие должен был сослужить крепкой опорой пережила настоящий кошмар, чтобы затем принести его другим людям. Этот ужасающий эффект бабочки мог быть придавлен кроссовкой Хару. Если бы он только дал шанс, если бы только поговорил… Если бы только время можно было обернуть вспять. Порывшись в сумке, Акаши нашел во внутреннем кармане контейнер с бритвой. Заметив это, Манджиро молча забрал станок и кусок мыла. — Да. Кто выжил — тот и победил. Так я стал полноправным хозяином Бонтена и с холодной головой приступил к его развитию. В первую очередь нужно было закрепиться в кресле начальника, то есть показать, что мои руки могут принести этим псам достаточно бабок. Получилось не сразу: были взлеты, были ранения… — вновь используя мыльную пену, Майки поочередно побрил лицо, подмышки, грудь. Его локоть постоянно дергался и опускался, отчего тут и там оставались неглубокие порезы. Промыв их водой, он принялся старательно вытираться полотенцем Хару. — Однако управлять огромным преступным синдикатом не всегда возможно из удобного кабинета. Зачастую это грязные склады, подпольные кабаки, заброшенные амбары. Во время одной такой поездки к сингапурским пиратам я заболел туберкулезом. Он произнес это тоном давно смирившегося человека, для которого боль стала постоянным спутником. Примерно так мужчина и выглядел — неживым, измученным, даже в заблестевшем взгляде постоянно мелькала усталость. Хару хотел бы хоть немного облегчить его состояние, но мог только промокать его ранки. Манджиро какое-то время отрешенно наблюдал за его руками, но затем перехватил полотенце и обвязал вокруг бедер. Оно оказалось коротким. Разговор продолжился уже на кровати. — Умирать, мне тогда думалось, не так уж страшно. Я долго игнорировал проблемы со здоровьем, потому что смерть казалась даже долгожданным облегчением. И только когда все стало хуже некуда, моя туша наконец-то оказалась в госпитале. К тому моменту я был одной ногой в могиле, поэтому плохо помню, какими молитвами меня оттуда возвращали. Единственное — дикий, неописуемый страх, пока еще имеющий обозначения. Чтобы его обдумать, у меня было достаточно времени, пока доктора вливали мне под кожу химию. И я понял, что был дураком: старательно бежал к гибели, пока не завидел ее перед собой и не струсил. Оказалось, на этой гребанной планете еще остались вещи, которые не отпускают меня: дедушкин дом, храм Мусаши, наши токийские трассы… и ты. Акаши сидел рядом. Их колени каким-то неосторожным движением соприкоснулись, но никто не попытался отстраниться. Последнее признание, постыдное, прибереженное до момента, когда скрывать станет нечего, оказалось барицентром их неправильных отношений. Еще много лет назад они дали трещину, и двое глупых подростков решили разбежаться в стороны вместо простого разговора. Взрослые Майки и Хару так бы не поступили. Они умудрились совершить еще большую ошибку. Акаши рассказал ему свою сокровенную тайну, все еще питая тепло к их общим воспоминаниям и чувствам. Сано говорил более сдержанно, так, будто внутри остались только закостенелые ощущения. И от человека, создавшего ад на земле, это было ценнее громких слов. — Врачи в один голос твердят, что нужно временно сменить климат. После всех капельниц и процедур мой организм пришел в полную негодность. — Майки, не стесняясь, стянул с себя полотенце и принялся вытирать волосы. Делал он это так усердно, что Хару серьезно забеспокоился о сохранности шевелюры. — Не знаю, поможет ли мне что-то и выкурю ли еще раз сигару. В тот момент в моей голове все перевернулось. Оказывается, я столько времени желал себе смерти, имея о ней лишь детское представление. Но стоило оказаться в палате, где мои легкие работают с помощью трубок, а тело питается через катетер в вене, я испугался. Тогда я впервые подумал о том, что действительно могу умереть. Раз — и все. Не успев закончить дела, составить завещание, попрощаться с жизнью. Пока не столкнулся лично, это все мне казалось жалкими сантиментами. Харучие украдкой накрыл его ладонь своей. Казалось, через касание можно обменять свое жизненное тепло на боль человека, которого он однажды мог спасти. Но теперь — из любви, а не мести, — тянул его в свой омут, где не действуют законы морали, куда не смотрит даже совесть. Манджиро не ответил ему своей рукой. — Я здесь, чтобы раз и навсегда покончить с этим городом: покатался на байке по улочкам, сжег фамильный дом, попросил прощения у могил моих близких, встретился с тобой. Пожалуй, в следующий раз я буду умирать без сожалений. Пальцы Акаши сместились выше, к неровным бороздам старых шрамов. Последние слова пронизали его тело ледяным штырем, их хотелось затолкать обратно в горло Сано — ударом, поцелуем. Если бы он только сохранил на то право. Харучие больше не мог заставить его жить и любить жизнь. Конечно, знать, через что проходит Майки, было невозможно, за исключением одного неоспоримого факта — Хару не будет дальше, он временное явление. Это однозначно была их последняя встреча, как бы ни закрутилась судьба. А значит, этот вечер должен был превратиться в еще одно прекрасное воспоминание, где они все еще вдвоем. Манджиро косо посмотрел на свою руку, слегка подвигал пальцами, словно вспоминая, как те работают. Нежные поглаживания у локтя, выше — а затем случился неожиданный поцелуй в плечо. С непривычки Сано дернулся, будто губы обожгли его, но избежать спешного объятия не смог. Харучие буквально перехватил мужчину, не позволяя отстраниться. Это ему приход сюда стоил нечеловеческих метаний и стольких же запретных наслаждений. Эгоистичная злость сверкнула в прищуренных зеленых глазах, должно быть, совсем как в юности, потому что Манджиро замер, растерянно убрав со лба волосы пятерней. Хару последовал за его пальцами, удобно развернул к себе лицо, черты которого не забывал ни на один день. — Я сниму одежду, — вкрадчиво предупредил он. Сано не оставалось ничего, кроме как медленно кивнуть, сильнее прижавшись к родным ладоням. Следующие несколько минут ушли на раздевание. Харучие поторапливался — от кипятка, движения и тревожных откровений одежда давно стала отвратительно липнуть, — но все равно складывал каждую вещь в педантичный сверток, пока не остался с одной толстой цепочкой на шее. В ее складном кулоне хранилась фотография дочери, и он не расставался с ней ни на секунду. Если Акаши когда-нибудь отправят на МРТ, он позволит этому огромному магниту лишить себя головы, но не снимет. Теперь собственное тело казалось ему грязным, поэтому пришлось ополоснуться в той же воде. Когда Харучие вернулся, Майки сидел на том же краю кровати, но все же теперь рассматривая его с оживленным интересом. Протершись еще мокрым полотенцем, Акаши забрался с ногами на постель. Не произнося ни слова, Сано зеркально повторил его действия, устроившись напротив. Теперь они были нагие друг перед другом, каждый со своей историей, болью, с одним желанием. Хару бережно взял его за обе руки, просто чувствуя, что так надо, и провел ими по своим бедрам. Костяшки оказались шершавыми, взгляд прищуренных черных глаз — шестое чувство подсказывало, таким же. — Это не останется между нами. Когда-нибудь в будущем, когда наша жизнь устаканится, а Харука станет старше, я расскажу мужу о нас. Это не месть за измены, это честность, какой он не удостоил меня сам… — почти прошептав последнюю фразу, Акаши подался вперед и слегка боднул чужой лоб, прижимаясь и прикрывая глаза. — Я знаю, что поступаю ужасно больше по отношению к нашему союзу, чем к Рану. Пусть у меня будет пара счастливых лет перед тем, как до меня дойдет, что мы натворили. На самом деле мужчина осознавал, что его семейная жизнь отныне изменится. Ни Ран, ни Харука с домашнего аппарата не позвонят Такеоми, а сам Харучие уже, оказывает, научился лгать им. Не будет никаких подозрений, упреков, скандалов. Будет вязкое чувство вины, недоверие к самому себе, низменное ощущение триумфа за такое же мерзкое деяние, какое разбило его несколько лет назад. И самое страшное заключалось в том, что он оказался готов рискнуть. Пусть нереально было воссоздать старые чувства, пусть формалин не сохранил их тела в юношеской поре, кое-что навсегда останется неизменным — Санзу и Майки. — Разве это ужасно? — вполголоса спросил Манджиро, заглядывая в его лицо исподлобья. Их разделяли считанные сантиметры. Хару понял его намерение и с удовольствием поддался поцелую, не первому сегодня, но самому правильному: медленному, глубокому. В нем они узнавали друг друга заново, проходили все стадии физической близости, начиная с несмелых касаний за предплечья и заканчивая крепкой хваткой, с которой двое повалились на единственную подушку. Худосочное телосложение Сано всегда производило обманчивое впечатление — многие парни на улице не воспринимали узкоплечего коротышку всерьез, что обязательно стоило им пары зубов. Харучие однажды и сам попался на эту удочку, но в другом смысле. Просто он не ожидал от ленивого, вечно сонного и дурачащегося возлюбленного той прыти в постели, с какой он впоследствии обрушивался на него каждый раз. Эта близость не стала исключением. То, что Майки до сих пор принимает лекарства, делающие его вялым и чуть заторможенным, было понятно давно. Сейчас же, словно забыв о собственной болезни, тот целовал Харучие долго и напористо, с наслаждением блуждая языком не только во рту, но и по уже вспухшим губам. Выстоять под столь желанной атакой было невозможно. — Нет… Ты не ужасен. — Акаши даже не думал, как это звучит в контексте разыскиваемого за многие преступления якудзы. Сейчас, в этой квартирке, этой постели, находился просто его Майки. А за пределами не существовало ничего. — Ты прекрасен. И Хару действительно был готов расцеловать его плечи, раны, душу, спуститься вниз до самых кончиков пальцев. Выражение лица Манджиро на миг обратилось таким, каким стояло перед его глазами долгие годы. Мужчина тяжело выдохнул ему в губы и уткнулся в сгиб шеи, прижимаясь лбом и щеками, словно надеясь растереть по коже долгожданное тепло. Акаши тыкался губами, куда придется. Теперь он знал, что ушная раковина у того давно разорвана, позвоночник немного изгибается вперед под тяжестью кифоза, а жидкие поседевшие волосы все равно по-детски мягкие. Ни одна часть тела не осталась без внимания. Ободранные еще в детстве колени тоже хранили шрамы — но, конечно, более поздние и болезненные. Все родимые пятна остались на местах, к ним добавились лишь несколько новых, которые Харучие вычислил с легкостью. Он помнил это тело лучше собственного, новоприобретенные изъяны лишь расширяли его историю. Акаши не нужно было ее слушать, чтобы понять, насколько этот человек нуждается в ласке. Поделиться ею сейчас можно было одним способом: протиснуть ладонь меж их бедер и обхватить сразу оба члена. С не меньшим интересом и Манджиро знакомился с ним. Его руки, закаленные в кровавых подписях и оружии, дотрагивались осторожно, размашисто, будто остались единственным органом чувств. Чтобы не мешать собственному ощущению, мужчина расслаблено прикрыл глаза, всецело доверяя Харучие. Перебирая пальцами, он провел ими по лопаткам, вдоль позвоночника, по мягкой ягодице. Спутавшиеся длинные волосы дались ему со стоном боли у самого уха, шероховатые пики сосков сами перекатывались на кончике языка, а неровности шрамов на щеках брайлем напоминали о любимом месте для поцелуев. Когда Майки коснулся их, внутри Хару что-то резко оборвалось, что-то, сдавливающее грудь и увлажняющее глаза. Ран всегда избегал этих рубцов, полагая, что супругу так будет проще не думать о них. А тот хотел лишь принятия. От физического контакта становилось жарко. Харучие казалось, он готов расплавиться уже сейчас. Когда мужчина отстранился, его грудь тут же пробрала пустота, словно вместе с чужими ладонями исчез эпидермис. Манджиро распластался под ним, тяжело дыша и сжимая ноги. Его тонкая кожа под белым светом напоминала крыло капустницы, которое так же страшно повредить. Действовать нужно было мягче — от шеи. Акаши медленно, но уверенно спустился поцелуями по неровностям костей, напряженному животу, жестким волосам лобка. Он уже знал, что у Майки давно не было близости, поэтому решил начать с минета. Острые колени Сано неуверенно разошлись в стороны. Это стыд, прихваченный из далекого юношества, — он с наслаждением удовлетворял Хару орально, но жутко стеснялся получать то же в ответ. Однако никакого протеста не возникло, даже когда Акаши раздвинул его ноги шире и устроился между. Периферийным зрением он заметил, как ладонь Майки сжалась в кулак, комкая покрывало. У него не было цели подразнить или возбудить до предела, только истинное желание доставить и получить удовольствие. Харучие обхватил его член сразу, неглубоко погружая в рот и играясь языком с головкой. Все это время сдержанный Манджиро наконец-то выронил протяжный стон, резко выгнув грудь и вызвав у мужчины улыбку, которую смог ощутить телесно. Годы брака сделали Акаши опытным любовником. Уверенно двигая головой вверх-вниз, посасывая и не забывая щеками образовывать вакуум, он невольно подумал, как бы засмущалась его семнадцатилетняя версия, увидев их теперь. Уязвимость Манджиро никогда не отталкивала его от подобных ласк. Наоборот, смущение будто лишь распаляло его, делало более чувствительным и громким. Майки держался на рваных выдохах и сдавленном мычании сквозь сжатые зубы, но когда пальцы Хару обхватили его пенис, размазывая слюну по всей длине, а губы настойчиво спустились к анусу, все же беспомощно замотал головой по подушке, теперь реагируя на каждое действие резким стоном. Оргазм настиг его быстро: то ли дело было в длительном воздержании, то ли в самом этом вечере. Висящее на изголовье полотенце понадобилось вновь. На этом Харучие остановился ненадолго — приподняв Сано за поясницу, начал водить языком между ягодиц, пока колечко мышцы не перестало сжиматься, а вокруг не стало достаточно скользко. Передышкой для обоих стал поиск презерватива в кармане брюк. Оторвавшись от Манджиро, который тут же с расслабленным вздохом опустил дрожащие ноги плашмя на постель, Хару с нехотя поднялся. Сердце звучно колотилось, комнатушка перед глазами плыла, а само естество молило только о скорейшей разрядке. Мужчина не касался себя нарочно, слишком уж много ночей провел с рукой между ног и желанием увидеть свою первую любовь. Если ее, тянущуюся через всю его жизнь, еще можно было именовать просто первой. Это чувство менялось в силе и размерах, преобразовывалось, делилось, гасло и взрослело вместе с ним. Акаши больше не был пылким несдержанным подростком. Его любовь к Майки теперь выражалась в желании поделиться нежностью и оставить хорошую память. Когда Хару вновь присоединился к нему, Манджиро нетерпеливо подался навстречу. Подумав, что это в действительности их последняя ночь, мужчина со скрипом матраса опустился рядом и прислонился к его лбу. Ощущение дыхания, сердцебиение, даже знакомый запах мыла внушали ему некоторую уверенность. Пока Майки рядом, возможно все: сухие горячие губы на шее, хрипловатый шепот, который он слышал долгие годы во снах, узкая ладонь на его пенисе, помнящая, как сделать особенно хорошо. Акаши не стеснялся ни в звуках, ни в действиях — погрузив ненадолго пару пальцев в рот, он вновь потянулся к промежности Сано, теперь уже с трудом концентрируясь на ощущениях под подушечками. Из-за этого подготовительное поглаживание снаружи чуть затянулось, и Майки сам начал ерзать на спине, стремясь скорее ощутить пальцы. И как Хару мог объяснить возбужденному парню, что вводит их постепенно не забавы ради?.. Еще собирая в сумку вещи, Акаши решил, что будет действовать активно. В их отношениях такого никогда не было, и лишь начав встречаться с Раном, он познал проникновение с другого ракурса. Это оказалось приятнее, чем ему думалось до момента. Однако тогда он еще не мог понять, насколько близость с Манджиро иная, такая, что любое сравнение в голове исчезало за ненадобностью. Возвышаясь над ним, любясь раскрасневшимся лицом, взлохмаченными волосами и протянутыми к нему руками, Харучие чувствовал себя на своем месте. Дело даже не в позиции, не в комнате. Просто Санзу и Майки — это железно, и испытание временем доказало эту константу. — Я прошу тебя, Хару, — проговорил Сано с неожиданной серьезностью во взгляде, с которой совсем не вязался высокий, почти умоляющий тон, — не исчезай, пока я не проснусь. Утром все это покажется мне сумасшествием, но я хочу помнить, что мы были здесь вдвоем. Давай закажем продуктов? Ты приготовишь еду, как раньше, а я разолью весь кофе на пол. Потом ты разозлишься, и мне придется стремглав бежать в магазин за новой банкой. Мы спустимся во двор и будем искать в траве твой потерянный гвоздик, даже зная, что его там уже не найти. Акаши ненадолго замер. — Обещаю, — с улыбкой произнес он, наклоняясь к губам Манджиро и медленно проникая внутрь. Шумный судорожный выдох не смог разорвать поцелуй. Харучие почувствовал, как тонкие пальцы буквально вонзаются в его плечи, но не придал этому значения. Смысл был только в Майки, скручивающемся в животе узле ощущений и их соединенных телах. Входил он медленно, совершая неглубокие фрикции и тем самым вынуждая Манджиро ярко запоминать каждый миг близости. В себе мужчина не сомневался: каждый стон, мелкая капля на ресницах, соприкосновение рук и прыткий поцелуй в ключицу, каждую морщинку на лбу Сано, трещинку на обветренных губах, каждое свое признание, так и не произнесенное вслух. Харучие оставит это себе на всю жизнь. Запомнит, как Майки выгибался, стремясь слиться воедино, как сам отчаянно ускорялся, чтобы их не разделяло больше никакое расстояние. Слезы — или, может, пот, — скатывающиеся по подбородку, звучание собственного имени отрывистыми слогами, обмен долгосрочными клятвами, в исполнении которых будут уверены оба, не сверяясь. И, конечно, распирающий оргазм, ломающий внутри что-то ценное и тут же собирающий обратно. Точка невозврата. Сон ему был к лицу. Лежать с Майки — это отдельное удовольствие. Теплое, мягкое, неприемлемо домашнее. Харучие не мог удержаться от того, чтобы не погладить его волосы, щеки, острый кончик носа. Он не сомневался: если сегодня же потеряет зрение в наказание за совершенное, все равно сохранит на подушечках пальцев родное лицо. Манджиро спал, беззаботно сопя, как ребенок. Его грудь быстро вздымалась, но опускалась каждый раз двумя-тремя дерганными движениями, порозовевшая кожа постепенно бледнела, шрамы проступали отчетливее под новым освещением, и только лицо выглядело безмятежным. Это было просто убийственно для Манджиро и в той же степени привычно для Майки. Того самого Майки, непонятого, сломленного, загнанного в угол. Майки, проделавшего долгий путь ради прощания. Акаши не мог заставить себя улыбнуться. Осознание завершенности давило, стягивая ноги невидимым узлом. Уйти отсюда можно было лишь с концами, перешагнув через свою же душу. Сегодня в Манджиро он нашел то, что никак не могло сформировать его сознание самостоятельно. Долгое время мысли об этом человеке внушали ему неконтролируемый страх. Хару боялся, что развернувшийся в Токио Бонтен достанет Рана, что слетевший с катушек Майки вспомнит старые обиды, что его милая дочь пострадает, расплачиваясь за грехи родителей. И только сегодняшнее откровение смогло пролить свет на это колючее ледяное ощущение в горле. Оказывается, Харучие боялся больше никогда не увидеть Манджиро. Теперь, когда они нашлись, Хару был готов сломать себе ноги, лишь бы остаться в этой комнате подольше, почувствовать Сано такими потаенными синапсами, которые не сможет взбудоражить ни одно воспоминание. Аккуратно соскользнув с постели, мужчина оделся, но даже не заметил, что неправильно застегнул пуговицы и забыл жилет. Стараясь не издавать ни звука, вынес на кухню контейнеры, сложил и спрятал в сумке мыльницу с грязным полотенцем, затем вернулся в комнату. Манджиро дышал размеренно и так же неровно, непроизвольно поджимал пальцы ног. Греть его теперь было некому. Харучие укутал его в кокон покрывала, стараясь как можно больше раз коснуться кожи, и позволил себе насладиться этой идиллией бесконечные несколько минут, после чего чмокнул Майки в лоб и направился к выходу. План был готов несколько дней назад. Прошлый опыт расставания с этим парнем дал ему хороший урок: чем дольше пытаешься отпустить кого-то, тем более это невозможно. Харучие дома ждали супруг и дочь, а впереди — долгая дорога и новая жизнь. Как бы ни хотелось пригласить в нее Манджиро, снова стать взаимно любимым и цельным, Акаши понимал, что отныне несет ответственность не только за себя. Пусть он будет мучиться этим весь остаток жизни, но его дочь не влюбится в токийского сумасбродного байкера, не бросит его, устав в одиночку тянуть эти отношения, и не будет долгие годы склеивать свое сердце. А главное, Бонтен для нее навсегда останется лишь страшной историей, какими школьники делятся за обедами. Тогда и он тоже будет счастлив. На горизонте уже светало. Холодный воздух остужал щеки и ладони, но никак не разгоревшееся сердце. Бросив сумку у машины, мужчина вынул из ее кармашка блистер таблеток, на всякий случай пересчитав их снова. Майки никогда не простит ему этого, но, возможно, новое чувство однажды утихомирит его настрадавшуюся душу. Из-за проблем со сном Акаши много лет принимал снотворное, поэтому знал и дозировки до четвертин, и какой алкоголь быстрее усиливает эффект. Сано, как выяснилось, страдал бессонницей с тех пор, как вернулся домой, однако брезговал прописанным терапевтом лекарством. Харучие хотел, чтобы он отдохнул. А еще хотел поставить точку в их странных взаимоотношениях, даже если это рисунок образовавшейся дыры в его душе. Хару вдохнул полные легкие свежего воздуха, потянулся во весь рост. Солнце поднималось над убогой крышей старого трехэтажного дома, где он прожил небольшую отдельную жизнь, никогда не пересекущуюся с привычной. Ее тоже следовало оторвать от себя, пусть с болью и кровью. Более не оборачиваясь, мужчина сел в водительское кресло и повернул ключ зажигания. Такеоми определенно будет ругаться за настолько ранний визит, но крики этого беспринципного алкоголика — он был уверен, — его не тронут. Наверное, из дома брата он тоже уйдет правильно. Так, как теперь привык. Без прощаний. Без мыслей. Сжигая за собой мост.