Лезвие о двух концах

Руки Майки — это своеобразное орудие боли и нежности. Тактильность всегда была основой их с Харучие отношений, более важной, чем долгие взгляды глаза в глаза, чем горячий шепот в темной комнате, чем родной запах свежевымытых волос, который, казалось, невозможно было спутать ни с каким иным. Это всегда был электрический трепет на кончиках пальцев и удар куда-то в самую душу. И отчего-то с каждым последующим разом Акаши обжигался все сильнее, все больнее получал отдачу. Иногда Манджиро травмировался, а Хару казалось, что чужая рана ему саднит и жжет сильнее. Он сбивался со счета, сколько уже бинтовал его пальцы, перевязывал ладони и сколько раз придется повторить это в будущем. Наверное, Харучие был единственным человеком, кто мог так близко подобраться к несгибаемому и гордому лидеру Токийской свастики, и, желай он ему зла, имел бы больше всех возможностей свершить задуманное. И Акаши был бы лжецом, если бы сказал, что никогда не мечтал о сломанных конечностях Майки, о перекройке его личности и полном разочаровании в своих идеалах. Так и было заведено: Хару ненавидел насилие, но не знал, как жить без него. Не знал, что много лет спустя будет наставлять свою дочь никогда не отвечать ударом на удар. С этим прекрасно справятся и ее отцы, а новое поколение должно быть лучше, правильнее их. Харучие ненавидел и столь же сильно любил Свастику, но оба эти чувства были косвенными, как бы преломленными через чужие радости и страдания. Акаши нравилось то, как Майки горит своей бандой, как блестят его глаза при очередном успехе, как он величественно расхаживает по ступеням храма Мусаши, пока целая банда неуправляемых драчунов смиренно слушает своего лидера. Когда-то в той же шеренге стоял и Харучие — ровно-ровно выпрямившись, заложив руки за спину и натянув на лицо выражение спокойной внимательности. Он восхищался Майки не просто как другом или человеком, он всегда видел в нем нечто большее, неописуемое, инопланетное или даже инфернальное. Каждому приятно погреться в лучах славы, даже если возникает громадный риск ослепнуть. Майки всегда шел напролом, а Харучие послушно плелся следом, прикрывая его спину. За этим и проглядел момент, когда Свастика свернула не туда, а божественное сияние вокруг Манджиро погасло. Раньше он ненавидел Свастику лишь за две связанные вещи, одна из которых всегда вытекала из другой: Майки начал все свое время проводить с новыми товарищами, а Хару, чтобы быть рядом, приходилось уподобляться им, участвовать в стрелках и скучных посиделках, когда хотелось, чтобы все вокруг сгинули, и на холодной паперти под ночным небом остались лишь двое. Но разве мог он рассказать свое желание тому, кто единственный был способен его исполнить? Майки никогда не принадлежал ему всецело, и не оставалось ничего другого, кроме как сжать собственное сердце в кулак и примириться с этим. Харучие привык быть тихим и незаметным, довольствоваться самым мизером. Вот только чем больше он получал, чем больше Майки позволял ему и ближе подпускал, тем большего желал Акаши. Сначала то была детская эгоистичная ревность, когда Хару злился на Баджи просто за его дружбу и предлагал погулять без него, а потом ему уже было мало того, что Майки держит его за руки, признается ему в любви, спит в его постели. Харучие хотел, чтобы Манджиро зависел от него так же, как он сам помешался на нем. И как раз в этот момент Сано начало заносить. Обыкновенная банда мальчишек быстро вырастала из школьных тапочек, гонясь вслед за своим лидером. Но только Акаши тогда очень хотел думать, что Майки меняется под давлением окружения: хулиганы непрестанно требовали крови, обычных стрелок за школой им уже не хватало для удовлетворения своих жестоких потребностей, сторонние группировки то и дело покушались на целостность Свастики, — и не замечал самого главного. Его Майки менялся на глазах, гас и все стремительнее несся по кривой дорожке. И Харучие уже мечтал, чтобы он скорее сломал ногу и на собственной боли понял свои ошибки, чтобы его темные желания потерпели крах, и разочарованный Майки, как всегда, обнял Хару со спины, утыкаясь лбом в плечо. Но эту машину со сломанными тормозами уже было не остановить. После очередного заноса на повороте Акаши ничего не оставалось, кроме как выпрыгнуть на полном ходу в открытую дверь и позволить ей выехать на встречную. Но… когда-то же все было совсем не так. Когда-то их отношения были откровенными, доверительными, обоюдными. Майки никогда не получал травм в драке, но только Хару знал, как легко победить того, кто заработал прозвище Непобедимый. Манджиро был плох в английском, до ужаса боялся щекотки, а еще был чертовски неуклюжим. Харучие в какой-то момент перестал считать, сколько раз тот уже упал со скейта, с турника, сколько раз порезался об обычный лист бумаги и сколько по неосторожности разбил чашек, рамок, хозяйских статуэток на полке. И всегда Харучие приходилось брать на себя роль фельдшера, потому что Сано в такие моменты становился беспомощным, как ребенок, фырчал при виде йода, шипел и, игриво подмигивая, шутил, мол, поранился специально, чтобы за ним поухаживали. А ведь было, ради чего терпеть боль, — Акаши каждый пластырь закреплял на коже губами. Тогда они были его глупыми детьми и не знали цены поцелуям. Но время шло. И Майки травмировался все серьезнее — из-за быстрого и небрежного вождения его мотоцикл то и дело попадал в мелкие аварии, среди соперников в драке все чаще попадались неадекватные с заточками и цепями, а порой Сано в порыве невыразимого гнева сам разбивал себе костяшки о стену или лицо одного такого рискнувшего. При нанесении йода он уже даже не кривился. И поцелуи ему уже не были нужны. И личный доктор, который бы с радостью перенес всю его боль на себя, если бы мог. Манджиро становился все более скрытным, мрачным и нервным. Он никогда не вредил Харучие напрямую — кажется, даже будучи затуманенным, его подсознание понимало: тот и так находится за гранью, и всего одна пощечина может указать ему на это. Но зато сколько же раз в их квартирке билась посуда, сколько раз многострадальный кулак вновь ударял о дверной косяк, сколько раз сдавливаемая в груди злость вырывалась наружу вскриками. И Хару незаметно, чтобы не раздражать еще сильнее, трогал себя за шрамы. Просто вспоминал то, о чем Сано не хотел думать больше всего. Тогда ему казалось: вспыльчивость и агрессия Майки — это какое-то нервное расстройство, которое просто нужно не провоцировать. Тогда он думал: у Майки тяжелый период. И только утекшее в беспокойство и разочарование время заставило его открыть глаза, развеять иллюзию. А ведь так хотелось надеяться, верить во что-то хорошее… Порой получалось. Успокоившись, Манджиро всегда просил прощения, обнимал, уверял, что это больше не повторится. Его руки были орудием не только боли, но и нежности, в которой Хару утопал и не пытался всплыть. Была слишком приятной мысль, что там, на дне, сомнений не останется. В конце концов, они там будут вдвоем. ___ Было у рук Майки еще одно особенное применение — в них очень хорошо ложились бедра Харучие. Не было никаких измерений, подгонок. Просто в один момент поняли, что их тела очень подходят одно одному. Решили, что хотят быть еще ближе. Так и обнаружилось это удивительное открытие. А уже потом — каждый раз как первый. Харучие не мог думать ни о чем. Все домашние заботы, с которыми он шел жаловаться Майки, разом отошли на последний план, как только тот его поцеловал. В этом действии не было ничего возбуждающего и сексуального, все произошло слишком быстро. Просто Манджиро услышал шаги за дверью — а как у любого человека, выросшего в многодетной семье, у него было умение безошибочно определять, кто идет, по одному только звуку шагов, — и поспешил поприветствовать своего парня. Но вот незадача… Они находились в том периоде отношений, когда только открыли для себя секс, и теперь занимались им каждую свободную минуту, пробовали на вкус и ощущения. В такие моменты даже самое случайное прикосновение ощущается особенно остро, так что для Манджиро не было ничего удивительного в том, что в ответ на его быстрый невинный поцелуй Харучие схватил его за шиворот и вновь притянул к себе, припадая к губам резко, но отнюдь не неожиданно. Просто в Сано тоже скопилось достаточно сексуальной энергии за то время, пока они довольствовались обыкновенной дрочкой, которую он теперь постепенно растрачивал, наслаждаясь временем, пока секс еще являлся для них чем-то необычным, взрослым и оттого в некотором роде запретным. Таким, что нужно дождаться, чтобы дома никого не осталось, и даже тогда сдерживать стоны, пытаясь быть тише, незаметнее. Харучие и теперь старался не издавать ни звука, только едва слышно мычал в губы Майки, когда становилось по-особенному приятно. Порой ему казалось, что тот знает его тело гораздо лучше, чем он сам, иначе как объяснить его уверенные движения, его так впопад брошенные фразочки, от которых краснеют кончики ушей, а в животе завязывается тугой узел? Манджиро познавал его интуитивно, методом проб и ошибок, пока сам Харучие был настолько голоден до телесных знаний, что не мог оторваться от своего парня. И вместе они, смешиваясь, представляли собой пубертатный взрыв гормонов и юношеской энергии. Поцелуй за поцелуем, шаг за шагом, полетевшая с тумбочки фигурка — и вот они добрались до постели. Харучие к этому моменту начал забывать, зачем вообще приходил. Да и как можно думать хоть о чем-то, когда растворяешься в ощущениях здесь и сейчас? Осознанно или неосознанно Майки занимал его полностью, отвлекал поцелуями, заставляя всецело отдаваться в ответ. Так, чтобы расстояния между телами не оставалось. Так, чтобы ни один вздох не прошел мимо его губ. Так, чтобы все за пределами кровати стало неважным. Манджиро, перебирая пальцами, залез шершавыми ладонями под футболку Хару, не нарочно пощекотал мягкую кожу живота. Это заставило Акаши хохотнуть, уткнувшись подбородком в его плечо. Но куда больше веселило другое: он шел сюда, чтобы выговориться, освежить запал, но Майки придумал способ получше. Своеобразный массаж — губами к губам, по щеке до ушной раковины, вниз по шее и наконец-то ключицы. Только он не дарил расслабление. От каждого прикосновения мышцы напрягались все сильнее, и Сано это нравилось. Харучие даже чувствовал, как. Однако Майки не особо торопился разобраться с собственным стояком. Куда большее удовольствие ему доставлял вид такого Хару: разгоряченного, раскрасневшегося, непривычного и оттого необычно привлекательного. Его эмоции непросто вытащить наружу, но в такие моменты Майки то и не было нужно. Он сам заставлял его чувствовать себя очень хорошо и четко видел результат своих трудов. И лучший ракурс для этого — снизу вверх. Харучие приподнялся на кровати, помогая скинуть с себя шорты, но в следующий миг вновь оказался на ней плашмя: Манджиро потянул на себя его бедра, устраивая на самом краю. Стеснение побороть пока еще в полной мере не удавалось. Харучие запрокинул голову, не желая встречаться с Майки взглядом. Казалось, от такой близости, от ощущения горячего дыхания между ног у него загорелась и покраснела вся кожа. Акаши ладонями стер с лица испарину, какой-то далекой периферией ума вспоминая, что он вообще-то терпеть не может, когда жарко и мокро. В любой другой ситуации парень бы поднялся и принял холодный душ. Только вот от Майки так просто не уйдешь: хватка у него цепкая, а губы — настойчивые и мягкие, так приятно обхватывающие возбужденную плоть. Он знал, что сопротивляться бесполезно, и лишь беспомощно дергал ногами на плечах Манджиро, когда тот принимал его член глубже, с неопытным рвением совершая замысловатые движения языком вокруг чувствительной головки. Ощущения накатывали волнами, захлестывали полностью. Харучие терялся в них, искал опору, цепляясь пальцами то за простыни, то за изголовье, то за свое же лицо, когда с губ все же срывался стон. — Майки… я почти… — Акаши сам удивился, что смог произнести это почти что единой синтагмой. Узел напряжения в животе сжался практически до минимума, уже предсказывая скорый оргазм. Только Манджиро, чересчур увлекшись своим делом, пропустил предупреждение мимо ушей. Хару судорожно втянул воздух, извернулся, протягивая руку и упираясь ею в его лоб. Под таким натиском Сано сдался, но отнюдь не безоговорочно: перехватив запястье, он мягко потянул парня на себя, вынуждая сесть. Харучие с неохотой выпрямился, тряхнул плечами и наконец посмотрел на него. Но только увидел лишь скомканное одеяло у своих ног, пестрое от обилия вырвиглазных сиреневых узоров на синей ткани. «Как я вообще мог выйти за человека с настолько ужасным вкусом? — подумал Хару, затаскивая одеяло обратно и укрываясь по пояс. Конечно, такую жуткую расцветку мог выбрать лишь один человек на планете, который сейчас мирно спал на своей половине кровати. Акаши с колотящимся сердцем взглянул на супруга, затем оббежал глазами спальню, обратил внимание на часы и только после этого успокоился. Никого Майки рядом не было. Сначала это показалось ему удивительным, но по мере того, как сознание пробуждалось ото сна, как успокаивался пульс, все больше приходило понимание: жизнь стоит на своем месте, а то был… — Просто дурацкий сон». — Чего ты подскочил так рано? — пробубнил в подушку Ран, затем нащупал и крепко обвил руками талию мужа. Харучие подсунул себе под спину подушку, чтобы было удобнее привалиться к деревянному изголовью. Спать он вряд ли уже будет. А вот прокручивать в голове последний сон — да, хоть это и плохая идея. Хайтани плотнее прижался к нему, пытаясь пристроить голову на его коленях. Так в складках одеяла и обнаружилось нечто интересное. Ран, даже не открывая заспанных глаз, довольно улыбнулся и без всяких прелюдий устроил ладонь на твердом паху супруга. — А-а, теперь понятно. Я приснился. Это даже не было вопросом. Обычно Харучие не терялся в подобные моменты. Его вообще было сложно выбить из колеи, но сейчас он понятия не имел, как сказать мужу, что причиной его крепкого стояка является вовсе не он. И стоило ли говорить. — И что же я такого развратного делал в этом сне? — Хайтани, после стольких лет замужества, моя главная сексуальная фантазия — это порядок на твоих полках в шкафу, — поведал Акаши, настойчиво отодвигая его руку и чувствуя некоторое облегчение. Впрочем, ненадолго. Ран не поверил. Его уже было не остановить, и следующие полчаса Харучие, действительно, было некогда думать о приснившемся. Но как только благоверный выпустил его из постели, как только утренние процедуры закончились, как только кофе был сварен, его теперь ничем не занятый мозг вновь начал показывать разрозненные картинки сновидения, от которых опасно слабели руки и холодело в затылке. Он успел отвыкнуть от эмоциональной турбулентности, его жизнь полностью устоялась и успокоилась, как он когда-то и хотел. Однако теперь, когда в нее снова ворвался Майки, под угрозой оказалось все, что Акаши строил годами. А хуже всего было то, что он позволял этому случиться, и даже не единожды, ведь когда-то… он питался этими моментами. Когда-то он называл себя Санзу, но теперь это можно сравнить с банальным стариковским причитанием из разряда «а вот раньше трава была зеленее». Но только Харучие действительно ностальгировал по юным годам с некоторым умилением и снисхождением. Когда-то он был членом байкерской группировки, тащил на себе груз ответственности за непоседливую сестру и клеймо хорошего мальчика, будто выжженное на лбу ненавистным старшим братом. В это понятие входила хорошая учеба, исполнение домашних обязанностей и сохранение семейной чести, которую, впрочем, нужно было не то что отмывать после лудомании и алкоголизма Такеоми, но отдраивать металлической щеткой. Харучие носил белые отглаженные рубашечки, вязаные жилеточки и тяжесть чужих ожиданий, возвращался каждый вечер в дом, который не считал своим, и находил успокоение лишь в деструктивной компании хулиганов. Но даже тогда жизнь казалась Санзу легче, определеннее. Тогда многие факторы не были зависимы от него, и Хару просто плыл по течению, старательно лавируя между порогами и камнями. Рядом были взрослые, были друзья, было понимание, что впереди еще очень много времени. Теперь же его не хватало ни на что — на сон, на хобби, на саму жизнь. Акаши сам удивлялся тому, что не заметил, когда успел повзрослеть. В последнее время ему все сильнее казалось, что ребенком он никогда не был. Но да как же? Гонял на байке, влезал в драки, сдуру курил, сбегал из дома и возвращался лишь под утро, а спонсором его выходок всегда был Майки. Они оба были детьми, но теперь выросли, каждый пошел своей дорогой. А значит, и их чувства тоже были детскими, чем-то, что они переросли. Должны были, по крайней мере. «Зачем ты полез целоваться? — этот вопрос гремел в его голове со вчерашнего вечера. Ему тут же вторил другой: — И зачем же я не остановил тебя?» Задумавшись об этом, Харучие непроизвольно хватил горячую чашку, но тут же отдернул руку. Так должен был поступить и вчера, но почему-то своим бездействием дал Манджиро разрешение, прямо как раньше, когда был в ответе лишь перед доставучим старшим братом: Сано тащил его в очередную сомнительную авантюру, а Акаши без вопросов шел следом. Харучие вечно злился на Такеоми за наказания, однако никогда не жалел о содеянном. В его мире пятерочных дневников и начищенных до блеска туфель проказы с Майки были настоящим спасением. Но только теперь они могли поставить под удар все, что он имел. Харучие все думал и упорно искал произошедшему логичное объяснение, но не получалось: стремительно покидающие его остатки здравого рассудка смешивались с недавним сном. Кажется, подобных моментов по молодости у них было навалом. Он упорно игнорировал вопрос о том, какого же черта ему, замужнему, снится, вспоминается порнография с бывшим — это неизбежно вытекало в тему личных встреч с якудзой в тайне от супруга. Вместо этого его мучило другое. Хару мог досконально воспроизвести перед глазами все, что юные он и Майки делали во сне, будто каждое их движение записалось на кинопленку. Но у него не получалось вспомнить лицо Манджиро — довольное ли, сосредоточенное, равнодушное, такое же молодое и родное или болезненно исхудавшее? В голове сама собой сформировалась оппозиция: две версии Сано, которые никак не хотели дружить. И он не мог сказать, с какой из них воображаемо провел ночь. «Считается ли это изменой?» — этот вопрос сейчас казался настолько абстрактным и ненужным, что Харучие с радостью за него схватился, избегая других мыслей. Он взвешивал в голове аргументы и «за», и «против», но в итоге пришел в выводу, что правильный ответ не получит, ведь его может дать только Ран, а ему точно никто ничего не скажет. Как бы тот, интересно, отреагировал? Акаши знал его слишком хорошо и все равно не мог представить. От безумной попытки смоделировать эту сцену его спасла дочка. — Что это мы там взяли? — строго спросил Харучие, услышав за спиной топот ее босых ножек, и медленно обернулся, будто давая ей шанс улизнуть. Харука возможностью не воспользовалась. Только, пристально посмотрев отцу в глаза, вытянула из карманов пижамы шоколадные конфеты — этакий камень преткновения в их взаимоотношениях. — Нельзя за раз съедать столько! Живот может заболеть, доктор ведь предупреждал. — Папа Ран сказал, что если нельзя, но очень хочется, значит, можно! — выпалила девочка и, прижав угощения к груди, бегом выскочила за дверь, смеясь и крича что-то вроде: «стащила, стащила!» Затем послышался не менее довольный голос Рана, заставивший Хару закатить глаза. Он не любил быть строгим с дочерью, но мужа не жалел совсем, и некоторые вопросы касательно воспитания ребенка то и дело вызывали у них споры. — Если нельзя, но очень хочется, значит, можно… — задумчиво повторил Акаши, наконец приступая к своему кофе, когда супруг ввалился на кухню. — Да ладно тебе, я конфисковал парочку. Пусть уже с детства знает о налогах, — усмехнулся Хайтани и открыл холодильник. Послышались шуршание, звон стекла и брошенное под нос ругательство. Это означало лишь две вещи: он с чего-то вдруг собрался сам готовить завтрак и скоро придется перемыть огромную гору посуды, если что-то чудом уцелеет. — Ох уж эти часовые пояса… — между делом заметил Ран. — Прикинь, посреди ночи пришло письмо от риелтора. Я пробежался глазами, вроде пишет, что все дела улажены и остаются только несколько подписей, но это уже по месту. Считай, мы уже хозяева хорошенького двухэтажного домика по другую сторону океана. Харучие слышал в его голосе задорные нотки, понимал, что тот смотрит ему в спину, ожидая какой-то реакции. Нет, не какой-то — положительной. Только вот Хару за всем происходящим в последнее время и думать забыл о скором переезде и сейчас был готов ударить себя по лбу. Чем рассматривать снимки своего будущего дома, он бы с большей охотой взялся за старый альбом школьных лет. — Ты не рад? — Не говори глупостей, — одарив мужа натянутой улыбкой через плечо, поспешил он выкрутиться: — Ты же знаешь, что я просто переживаю за нашу девочку. Другая страна, климат, язык, новые люди… ей будет тяжело, сколько бы я ни пытался ее понатаскать во всем английском. Прозвучало убедительно, потому что ложью не было совершенно. Идея переезда вынашивалась в их головах последние пару лет, но стала реализуемой не так уж давно: дела Рана стремительно неслись в гору, и одной Японии уже было недостаточно. Ему всегда прельщала идея зарабатывать деньги в долларах где-нибудь в Европе. Харучие слушал об этом с самого начала их отношений, но глубоко не задумывался, насколько мечта его партнера исполнима. А когда градус вероятности в один момент подскочил до критической отметки, он был только рад — не из-за желания другой жизни. За границей Ран потеряет связь с токийской мафией, и этого уже было достаточно. Так и сложилось: Харучие был обеими руками за переезд, которого совсем не хотел. Но только с некоторых пор у него было одно обстоятельство, не позволяющее много думать о себе. — Еще успеется, — подбодрил его Хайтани, легонько толкнув его стул бедром, при этом опасно держа в руке доску с нарезкой. Он был единственным в семье, кто с оптимизмом относился смене места жительства: Риндо радовался за брата рисовано, когда его ужасно расстраивала предстоящая разлука с племянницей, Харука и знать не знала, какие планы у ее отцов, — затея долгое время не имела под собой реальной опоры, была просто туманной фантазией, остальные Акаши были настроены скептически просто потому что, но вот их мнение не брал в расчет никто. — Она же еще совсем карапуз. Будет расти, впитывая в себя сразу две культуры. Это откроет ей гораздо больше возможностей, чем если бы мы решили оставаться здесь. Супруг только кивнул ему: он прекрасно знал все это без объяснения прописных истин. Конечно, Харука привыкнет со временем, адаптируется, будет иметь свой угол в обеих частях света. Конечно, Харучие все равно, английскому ли учить в Японии или японскому в Англии. Просто все это так не к месту, так не вовремя… оно готовилось, назревало не один год, а теперь казалось ему пятым колесом, которое лишь сбивает курс. Невозможно было смотреть в будущее, пока прошлое тянуло за обе ноги назад. «Майки, Майки, Майки… раз я не могу так просто отделаться от тебя, то мне остается только одно: смириться с тем, что для меня ты еще жив».