Нам не стоит общаться

Я знаю тебя на 110%, Но всё равно я не могу угадать, Когда мне молчать, когда делать акценты, В какую игру ты захочешь играть. Но это не смешно, какой актёр, какого кино. Сегодня концерт — твоё соло на нервах, Но это не первый и мне всё равно. Я люблю тебя даже, когда ты хочешь Разорвать меня на клочья, Когда ты плачешь, мне очень сложно, Невозможно, невозможно. Но ты снова хочешь разорвать меня на клочья. Ты плачешь, мне сложно.

***

— И что ты там собираешься делать? — насторожился я. — Расскажешь мне о своем плане? — Нет. Все! Не могу. Пока! — Антон резко наклонился ко мне и быстро чмокнул в щеку. Еще раз сказал негромко: — Пока.       Развернулся и пошел прочь с платформы. Я растерянно смотрел ему вслед. Вот и всё? Это конец?       Я некоторое время постоял на месте, а затем двинулся за Антоном. Прибавил шаг, боясь упустить его из виду. Парень шел так быстро, что ещё секунда — и он затеряется в толпе… Антон шагал уверенно, но сутулясь, словно боялся обернуться. Перед моими глазами уже стояла пустая комната, которая тонула в солнечных лучах и моей тоске. А больше всего пугала неизвестность.       Я шел следом, словно бродячая собака, которую Антон потрепал за ухом на улице. Торопился, расталкивая на платформе людей. В голове стучало: «Он не позвонит, он больше никогда не позвонит! Он считает нас слишком разными».       Будто почувствовав мою слежку, Антон развернулся и шагнул мне навстречу. Взял лицо в ладони и быстро поцеловал. — Мне и так тяжело, — негромко сказал он, — пожалуйста, не усугубляй. Мы так никогда не расстанемся.       Я только качал головой, пока он целовал мои глаза, нос, губы… — Нам и не нужно расставаться, — быстро проговорил я, — поеду с тобой!       Антон перестал меня целовать и внимательно посмотрел: — Нет, Арс, нельзя. Я не могу. — Я не вернусь без тебя в свою квартиру. Я должен знать, что всё закончится хорошо. Посижу тихо в номере. Это ведь не опасно? Пожалуйста!       Шастун подавленно молчал. Тогда я первым шагнул к выходу с шумного вокзала. — Поймаем машину вместе.

***

       Помнишь, мы с тобой спорили на тему: что такое любовь? Выбрали же время… Мне всего семнадцать, тебе и того меньше. И я тогда был просто убежден в том, что всё это бред собачий. Не бывает никакой любви. Только тупая и слепая привязанность, как у отчима к маме… Вплоть до этой осени я продолжал считать, что никакой любви быть не может. А теперь, представляешь, люблю… Люблю неумело, осторожно и, кажется, что невпопад. Мы разные. И это сбивает с толку. Страшно любить и мириться с пониманием, что у вас нет совместного будущего. Что ты его жизнь только испортишь, его родители никогда такой выбор не одобрят, наши друзья тоже сочтут вас чокнутыми. У него были превосходные планы на будущее, а ты в них не то что не вписываешься — ты их безжалостно рушишь. А что делать, когда тебя штормит в его присутствии? Когда срывает крышу от простого несмелого прикосновения? Это страшно. Но круто. Пока что. А что будет дальше, даже боюсь думать… Лучше б я продолжал жить в незнании. Зачем мне такая любовь, которая разъедает сердце?

***

      На въезде в город мы встали в большую пробку. Окна были открыты. Пахло сыростью и дождем. Я с безразличным видом уставился на большое поле, покрытое золотыми колосьями. Машина резко трогалась каждые две минуты, и, кажется, меня уже укачало… — В выходные от дачников житья нет, — пожаловался водитель. — С тех пор как на окраине города наставили эти дома из панелей, да выделили к каждому из них по клочку земли, началось это нашествие садоводов. Хуже колорадского жука. А еще важно именуются дачным поселком «Элитный». Твою дивизию! При чем тут это? Просто чтоб красиво звучало?       Мужчина, который согласился нас подбросить, высунул руку в открытое окно и стряхнул с сигареты пепел. Курил он прямо в машине, и у меня от дыма и духоты уже пульсировало в висках. Я положил голову Антону на плечо и закрыл глаза. До сих пор не верилось, что парень разрешил мне уехать вместе с ним. Там, на перроне, я клятвенно пообещал, что буду дожидаться Шастуна в номере и никуда не сунусь. — Так и стоим на Кольцевой по часу каждый раз, — продолжил ворчать мужчина. — Конечно, есть здесь и элитные домики. Там, кажется, такие мордовороты живут… Страшно сунуться.       Он с подозрением посмотрел на нас в зеркало заднего вида. — А вы зачем в нашу дыру, если не секрет? — По работе, — нехотя ответил Антон, давая понять, что особо распространяться об этом мы не будем. — Какая в нашем городе работа? Уж вымерло все давным-давно. Есть один завод, и то зарплату месяцами не платят. — А гостиницы у вас есть? — спросил я, по-прежнему не открывая глаза. — Ночлежки, что ль? — усмехнулся водитель. — Есть две. Одна из них — дыра дырой, зато бюджетно. У второй четыре звезды аж… За что? Артистки там всякие останавливаются, когда приезжают на гастроли в местный Дворец спорта. Там вроде все цивильненько, но цену такую дерут! Да кто там остановится? Только примадонна!       Водитель снова осмотрел нас и, видимо, решил, что такую «ночлежку» мы не потянем. До примадонны нам далековато, поэтому спросил: — Адрес первой дать? — Давайте, — пожал плечами Антон.       Мне тоже было все равно, где ночевать.       Машина снова тронулась с места, и мы наконец проехали хотя бы пару километров. Я то и дело оглядывался, и всякий раз сердце учащенно билось, когда мимо проезжала большая черная машина. Кажется, у меня уже мания преследования… Скорее бы весь кошмар закончился. Я уже даже не мог вспомнить, каково это — жить спокойно, ни от кого не прячась.       Пока мы доехали до места назначения, начало смеркаться. Водитель высадил нас в самом центре. Мы с Антоном, закинув рюкзаки за спину и взявшись под руки, не спеша двинулись вдоль незнакомой широкой улицы. Даже не верилось, что еще вчера мы были на даче.       Небо прояснилось, и дождя быть не должно было. Антон расправил плечи и шел уверенной походкой, впервые за долгое время очутившись в безопасности. На время… Мне же, наоборот, постоянно казалось, что мы слишком на виду: никому не знакомые, с тяжелыми дорожными рюкзаками. То и дело я ловил на себе заинтересованные взгляды и внутренне ежился. — Ищем «ночлежку»? — взглянув на меня, усмехнулся Антон. — Ага, — кивнул я. — Только сначала зайдем куда-нибудь перекусим.       По пути нам попался только «КФС». Мы уселись у окна на высокие барные стулья. В помещении горел яркий свет, и сквозь своё отражение удавалось разглядеть многочисленных прохожих. Антон принес мне капучино и печеный картофель с соусом. — Очень даже милый городок, — проговорил я, глядя в окно, которое выходило на пешеходную улицу. Несколько скамеек, чугунные скульптуры, яркие фонари… В кафе стоял галдеж, как раз вместе с нами зашла компания подростков. Дверь то и дело хлопала. — Да, достаточно оживленное место, — согласился со мной Шаст, откусив от огромного бургера. — Может, потому что выходной? Честно, я думал, тут поспокойнее. На деле же оказалась такая движуха…       Поужинав, вышли на залитую светом фонарей улицу. Вдоль занятых лавочек прогуливались влюбленные парочки. Я еще некоторое время опасливо смотрел по сторонам, но потом мне это надоело. Конечно, не покидало неприятное чувство гнетущей тоски, будто за нами наблюдают, но нужно постараться расслабиться. Своим напуганным напряженным выражением лица я только расстраиваю Антона.       По пути нам пару раз попадались уличные музыканты. Последним был парень, поющий под гитару песни о неразделенной любви. Я видел, какими глазами Шастун смотрел на него — в них были зависть и тоска. — С этого и начался мой творческий путь, — перехватив мой взгляд, проговорил Антон. — Ты играл на улицах? — Я утащил у мамы дорогую шерстяную шляпу с широкими полями. Но просто попрошайничать не хотелось. Тогда взял у одноклассника его старую гитару, и он согласился научить меня самым азам. Я быстро втянулся в это дело, сразу смог легко подбирать аккорды… Одноклассник очень этому удивлялся. Потом я к его бабушке на занятия ходил, у неё ещё и пианино было… Платил тем, что помогал однокласснику по физике. Но учитель из меня никакой, поэтому просто давал тетрадь, а пацан бездумно списывал… Оценки хорошие получал, да и ладно.       Антон рассказывал это с улыбкой, но глаза его были грустными. — Помню, мы с Лёхой вышли на центральную улицу, я играл и пел, рядом лежала мамина дорогая шляпа. Она купила её себе совсем недавно вместе с шерстяным модным пальто под цвет, чтоб мужиков цеплять, конечно. Я пел, Лёша крутился поблизости. Вокруг нас быстро собралась толпа. Сначала Лёха носил эту шляпу по кругу, собирая деньги. Потом ему надоело. Пока я выступал, брат свистнул у одного дядечки кошелёк из заднего кармана джинсов. Тот пропажу быстро обнаружил и поднял такой вопль… Лёха первым дал стрекача. Я мало что понимал, но перестал играть и бросился за братом. Мужик, разумеется, погнался за нами, а его жена в сердцах растоптала шляпу, затем швырнула её нам вслед… Нас не поймали, хотя я слышал, что бежали несколько человек. Потом нам всю ночь пришлось прятаться под грязным мостом, где воняло. Я наехал на Лёху, что шляпа с деньгами осталась на улице и нам теперь жрать нечего будет, а этот придурок, такой счастливый, достает из кармана ворованный кошелёк и протягивает мне… Он всегда был без башки. А за новую шерстяную шляпу мама нас потом чуть обоих не придушила — Она совсем не любила вас? — вырвалось у меня. — А черт его знает, — немного помолчав, ответил Антон. — Говорила, что любит. На ночь вот целовала. Это известно только ей, и эти знания она унесла с собой в могилу. Иногда, правда, казалось, что души не чаяла, особенно при отчиме. При нём она была самой любящей матерью на свете. Мы с Лёхой не могли понять: правда внезапно так прониклась или роль исполняет… Она была хорошей актрисой и настоящей сукой.       Лицо парня стало хмурым и отстранённым.       Мы с Антоном вместе с другими прохожими слушали, как паренёк хриплым ломающимся голосом пел песню Виктора Цоя. Рядом стояла еще парочка подростков, которые, как из рассказа Антона, разгуливали с бейсболкой в руках. Время от времени прохожие кидали в неё деньги. — Подожди, я сейчас! — Я отстранился от Антона, который обнимал меня за плечи, и подошел к одному из подростков. Антон с напряжением смотрел в нашу сторону. Договорившись, они подошли к играющему на гитаре парню. Тот в последний раз ударил по струнам, затем выслушал своих приятелей, отыскал глазами Антона и протянул ему гитару. Я подошел к Шастуну. — Устроим вечер ностальгии, — шепнул я, — я ведь никогда не слышал твоих песен. Только, чур, вся выручка от выступления им. По-другому бы они мне инструмент не дали.       Антон усмехнулся и взял из рук подростка гитару. Я встал рядом с зеваками, скрестив руки на груди, и слушал, как поет Шастун: Одним лишь взглядом сердце Разрубив напополам, Звездой холодною с небес сорвусь И расколюсь, упав к твоим ногам. Прости. Я насмерть. Больше не вернусь.       От этой песни перехватило дыхание, изрезало легкие. Слишком в непростой ситуации мы находились, чтобы петь такое. Я постарался унять мурашки, которые тут же побежали по коже. И теплый осенний воздух вдруг стал леденящим.       Доиграв, Антон отдал гитару довольным подросткам, пересчитывающим выручку. — Может, еще одну? — спросили они. — Спасибо, парни, — покачал головой Шастун. — Как-нибудь в другой раз.       Антон подошел ко мне и взял за руку. — Пошли искать отель, а то так поздно нас могут и не заселить. — Продолжим вечер ностальгии? — спросил я, по-прежнему находясь под впечатлением от печальной песни Антона. Шел спиной, чудом не врезаясь в прохожих. А ведь Шастун даже не спросил, понравилось ли мне его выступление… Хотя, наверное, всё было ясно по моему растерянному лицу. — Вечер ностальгии? — устало переспросил Антон. — Никуда не уходи! — выкрикнул я, уже направляясь к продуктовому магазину с яркой неоновой вывеской. Хотелось поднять Антону настроение.