Лакримоза

Антон проснулся резко, будто вынырнул из-под воды. С резким вдохом, наполняющим лёгкие живительным воздухом. Казалось, во время сна он не дышал. Сердце колотилось, как от кошмара, но он не помнил, приходили ли к нему сны. Голова раскалывалась, и он тихонько завыл, вдавливая пальцы в виски. В глазах двоилось. Антон обвёл глазами комнату и осознал, что он не дома. Стены рябили мелким узором на бежевых обоях. Стол, стоящий у кровати, был завален всяким хламом. От фигурок героев и скомканных, местами порванных листов бумаги до банки из-под кофе вместо пепельницы. Ветер открыл форточку, и в комнате стоял мороз. Антон ступил обутыми ногами на пол. Он всё ещё был в полном обмундировании. Очки, куртка, ботинки — всё при нём. Будто не засыпал, а лишь завалился прямо так, только придя с улицы. Под ним жалобно заскрипели половицы, и Антон сделал шаг громче, чтобы заглушить их протяжный вой. Всё было реальным. Ромкина комната, покрытая пылью и холодом, была тихой и отстранённой. Антон помнил, как в лесу на него напала сонливость прямо посреди разговора с Алисой, а потом он провалился в сон прямо на промёрзшей земле. Но тогда холода не было. Казалось, что кто-то положил на него горящие угли, и они мерно согревали его тело, пока он не растаял до основания. Он плохо понимал, как мог оказаться здесь. Неужели, Алиса перенесла? Она выглядела хрупкой, но Антон знал, что силы в ней куда больше, чем кажется. За окнами светало. Или смеркалось. В тёмной комнате сложно было определить, что происходит снаружи, но серая мгла была единственным, что удавалось разглядеть. Антон ещё раз оглядел Ромкину комнату, давая чувству лёгкой ностальгии проникнуть в голову, и засобирался наружу. Он не мог вечно отсиживаться дома. Ему нужно было искать возможность исполнить обещание. Нужно было найти и понять причину, по которой все исчезли, а он оказался один на один со страхом и неверием. В одиночестве, посреди морозного леса, тянущегося до самого горизонта. Антон направился на улицу, по пути рассматривая мельчайшие изменения в доме друга. Казалось, всё было так же, как и вчера. Но в прихожей сегодня лежала черная зажигалка. Чистая, не тронутая пылью. Новая. Кто-то оставил её здесь, пока он спал, и от этого внутри у Антона всколыхнулся слабый огонёк волнения. Внезапно Антону стало страшно. Он понял: звери теперь знают, где он прячется, и принесли ему послание. Антон на автомате сглотнул и дрожащей рукой потянулся к зажигалке. Бросил себе в карман, будто обжёгся, и вышел на улицу. Неужели они хотят поджечь его? Лес вдалеке всё ещё пылал и не было края всепоглощающему огню, словно горел он целую вечность без продыху. Антона передёрнуло. Бред это всё. Видимо, только проснувшийся со смешанными чувствами Антон всё ещё до конца не пришёл в себя, от того в голову и лезет всякий бред. На крыльце не было видно следов. Снег не шёл. Значит, никто к нему не приходил. Возможно, он сам вчера её нашёл и забыл. Может быть, вчера оставила Алиса, чтобы он смог поджечь дрова в печи. Нужно думать рациональнее. Антон кивнул сам себе и направился в сторону леса, чтобы найти какие-то зацепки о происходящем. Что-то изнутри шептало ему, что их он найдёт именно там. Лес был центром всего. Центром посёлка, началом странностей, центром всего чертового мира. И, он был уверен, если подняться и посмотреть на него с высоты птичьего полёта, то даже пожарище будет выглядеть как центр шторма. Красный глаз посреди черноты, полной боли. Антон усмехнулся. Сегодня в голову лезут только глупости и дурацкие сравнения. Раньше он за собой такого не замечал. Шагая по улице, Антон бросал беглые взгляды на пустующие дома, но больше никаких отличий не нашёл. Всё же, зажигалка была случайностью. Антон достал её из кармана и повертел в заледеневших пальцах. Хмыкнул. Не могло быть такого, что вещь взялась из ниоткуда. Между пальцами что-то сверкнуло. Антон пригляделся и увидел на корпусе зажигалки маленькую букву, выцарапанную чем-то острым. В нём что-то похолодело. Эта буква была ему знакома. Антон щёлкнул колёсиком, проверив работоспособность. Посмотрел пару мгновений и положил обратно. Хватит пока с него огня. Кромка леса выросла перед ногами внезапно. Антон даже не заметил, как вышел из посёлка и перешёл мост через речушку, оказавшись здесь. Вокруг стояла темень. Не кромешная тьма, в которой не видно собственных рук. Нет, было в этой темноте что-то завораживающее, убаюкивающее, слишком родное и тёплое. Как ночь перед днём рождения, когда даже звёзды сияют ярче от нарастающего предвкушения. Антон медленно выдохнул и проследил, как облачко пара вырвалось из его рта, улетая вверх. Головная боль нарастала и била в висках пульсирующими отголосками. Сцепив зубы, он прошёл между черных деревьев, так и не обнаружив под ногами тропинку. Она всегда была здесь. Больше похожая на маленькую дорожку, по которой отец обычно выезжал из дома на работу. Слишком узкая, чтобы здесь проехал трактор, расчищающий путь, но достаточно широкая, чтобы три человека шли в ряд, не оставляя никого позади. Антон не боялся. После вчерашней встречи с монструозными существами было спокойнее. От осознания стало даже смешно. Антон уже видел их своими глазами, знал, на что они способны, помнил, как они появлялись. Теперь он будет готов к встрече. Его больше не застать врасплох. И как же странно было от мысли, что вчерашний кошмар наяву теперь казался ему чем-то далёким и почти повседневным. Будто за одну встречу он успел свыкнуться с существованием тварей, доселе ему неизвестных. Поражало то, как быстро человек приспосабливается к выживанию, несмотря ни на что. В желудке заурчало. Первый вопрос выживания: где добыть еду? Антон был умным мальчиком, умеющим размышлять на высокие темы. И только подумав о хорошей адаптации к критическим условиям, понял, что не знает, где добыть еду. Как много глубоких размышлений часто вертелись у него в голове, и как он безбожно тупил в простых житейских делах. Ничего. Антон разберётся. Пока желудок не скручивался узлом, он сможет что-то придумать. Время ещё было. Казалось, он ходил несколько часов или дней. Отвлёкшись, он потерял все ориентиры и теперь блуждал по огромному лесному массиву, не зная, с какой стороны выход. Ноги гудели от напряжения и усталости, в горле стоял горячий, болезненный комок. Бесцельно блуждая, он проходил всё дальше к чаще, влекомый внутренним зовом. Чем ближе он подходил, тем теплее становилось. И тогда, пройдя ещё немного, он вышел к самому краю пожара. Остановился прямо перед огнём, и ему тут же пыхнуло жаром в лицо. Антон протянул руки вперёд, согревая окоченевшие пальцы и давая продрогшему телу прийти в себя. Он заметил, что огонь не шёл дальше. Словно что-то невидимое останавливало его, не давая разгореться и перепрыгнуть на лес вокруг посёлка. Это было странно, и Антон походил из одной стороны в другую, надеясь застать конец огня, но ничего не нашёл. Решив проверить, он протянул руку прямо к горящей границе, и тут же отпрянул, почти обжигая ладони. Значит, границы никакой нет. И барьера тоже. Но что-то сдерживало искры, когда они с треском бросались в сторону Антона, не давая им опуститься на землю и заставляя тут же отскакивать обратно. С каждой секундой становилось всё более и более странно. Антон отвернулся, прикрыв раскрасневшееся от жара лицо, и двинулся обратно по своим следам. В какой-то момент они оборвались, словно именно тут он свалился прямо с неба, но он знал, что ничего такого не было. Кто-то путал ему сознание, заставляя поверить в странности происходящего. Пока было не совсем понятно, верит Антон или нет, но двинулся дальше, примерно представляя, в какую сторону идти. Когда-то бабушка говорила ему, что идущий к цели свой путь обязательно найдёт. А тот, кто бесцельно бродит, навсегда останется потерянным. Пусть говорила она не в буквальном смысле, но Антон её слова вспомнил и чётко представил в голове картинку места, в котором желал оказаться. Когда в лесу стало ещё темнее, чем было, Антон понял, что теперь действительно наступает ночь. И что визуализация цели — чушь собачья. Он не вышел к домам ни через час, ни через два. Всё тело горело, уставшее и требующее привала, но Антон упорно продолжал петлять между деревьев, игнорируя собственные желания. Прошло ещё, наверное, несколько десятков минут, прежде чем перед ним появилось какое-то подобие дороги. Он вышел на неё и направился влево, примерно предполагая, куда эта дорога его выведет. Антон побрёл по заснеженной земле, придерживая воротник от залетающего снега. Он вышел на знакомую поляну, и в груди у него тут же взорвался трепетный фейерверк. Он был тут вчера, но тогда мало осознавал происходящее. В голове была лишь вина и желание признаться во всём. Усталость, непонимание. Ещё и Алиса, не дающая прохода и запретившая идти в собственный дом. Сейчас её здесь не было, а чувство одиночества, раздутое до небывалых размеров, умоляло его идти вперёд. Нет, правда, что будет, если он вернётся домой? Может, оказавшись в родных стенах, он выберется из этого кошмара и проснётся, как ни в чём ни бывало? Антон читал книги, в которых для возвращения из сна требовалось найти знакомое место, ставшее якорем. И только прикоснувшись к этому якорю он сможет проснуться. Иссиня-черное небо нависало над миром огромным куполом и придавливало его к земле, как букашку. Ноги еле несли Антона навстречу дому, но он не сдавался. Наконец он получил надежду. И сейчас Антон ни за что её не отпустит. В доме не горел свет. Обычно сияющее золото из окон падало на снег во дворе и превращало ночную поляну в маленькую сцену, на которой было приятно бегать после уроков. Эти воспоминания были так далеко, будто вечность назад. Раньше они с Ромкой и Бяшей часто бегали под окнами, разбрасываясь снегом и взаимными окриками. Мама тогда выглядывала из кухонного окна и молчаливо грозила им половником, чтобы не кричали. А потом, наигравшись вдоволь, они приходили в дом. Замёрзшие, румяные от мороза и обязательно пахнущие ветром. Но счастливые до жути, будто свет из окон поселился прямо у них внутри, разливая медовое тепло по венам. Они обязательно приносили снег на ботинках и получали от мамы нагоняй за то, что отряхиваться нужно на крыльце. А потом они ужинали и надолго засиживались у Антона в комнате, иногда прихватывая с собой довольную и светящуюся Олю. Это воспоминание осело у него под ногами. Мягкое и яркое, как упавшая звезда. От него было хорошо и плохо одновременно. Хотелось расплакаться и вернуться в то время, когда всё было хорошо. Не было никаких ссор, конфликтов. И вся их шайка была в сборе. Никто никуда не разбегался и не рыдал от боли, оставленной самыми близкими людьми. Антон это знал. Самые глубокие раны оставляют именно любимые люди. Зная, куда бить и как надавить, они разбивают на части то хрупкое, что когда-то склеили собственноручно. Антон знал, о чем говорит. Ведь и сам поступил так же. Если не хуже. Он медленно открыл калитку и вошёл во двор. Мягкий снег укрыл дорогу к дому. Чистый и нетронутый, как заварной крем. Чем ближе он подходил к дому, тем отчётливее слышал звуки, похожие на голоса. Что-то в голове заставило его затихнуть и пригнуться, чтобы не отсвечивать. Согнувшись, он пробрался под окно на кухне, откуда голоса слышались отчётливее всего. Получался какой-то диссонанс. Темные, безжизненные окна и голоса внутри. У Антона не сходились пазлы в голове. Что-то здесь было не чисто. Он присел прямо на землю и обхватил колени руками, прислушиваясь. Глаза тут же округлились от знакомого тембра. Он еле сдержал себя, чтобы не подскочить на месте и не залететь внутрь. Но последний разговор хорошо отложился в голове и всё ещё холодил разум. Вряд ли он сделает лучше, если заявится прямо сейчас после всего, что наговорил в последний раз. Нужно было потерпеть. Время стирает обиды и заживляет раны. Антон этим воспользуется. — Не смей даже упоминать его имя в этом доме! — рявкнул голос отца за окном. Антон вздрогнул скорее рефлекторно, чем от неожиданности. Что там происходило вообще? Ссора? Но из-за чего? Неужели из-за него? Вопросы сыпались на него пуще ночного снегопада, и он заткнул себе рот рукой, чтобы не сорваться. — Нечего меня затыкать! Я хочу говорить его имя и буду, сколько потребуется. Пока, блять, не докричусь до него, — голос Ромы повысился, а под конец фразы резко оборвался, сорвавшись на хрип. — Пока он не услышит мой голос и не придёт обратно. — Ты даже не понимаешь, что говоришь, Роман. Если бы ты знал, какой он на самом деле, то не говорил бы так. Думаешь, он до сих пор твой друг? — отцовский голос стал тише. Будто он устал от длительной ссоры. Но казалось, что Антон подоспел к самому началу. — Думаю. И знаю. Каким бы он ни был, я его приму. Потому что он мой лучший друг. И мне не плевать, что с ним случилось в нашей ёбаной тайге, — послышался удар. Видимо, Рома не сдержался и хлопнул по столу, подтверждая свои слова. — И я спрошу ещё раз. Вы его родители. Неужели на Антона вам настолько всё равно? Был там один, — он стал кривлять голос отца, понизив тональность. Выходило до комичного нелепо и не похоже, — а потом что-то в один день взял и пропал. Но вот нам так не хотелось заморачиваться и искать его, что мы его взяли, да похоронили. Ну и съебали по-быстрому в город, чтобы нам носом в это дерьмо не тыкали. — Рома, что ты несёшь? — подала голос мама, и в нём слышалась сталь. Бесчувственная, уставшая, нечеловеческая. — Мы к тебе всегда хорошо относились, а ты нам решил отплатить оскорблениями? — А вот и загвоздочка! — вскрикнул Рома с ощутимым ликованием в голосе, будто подловил Карину на чём-то запретном. — Ко мне-то вы относились хорошо, а вот что насчёт родного сына? Я вам сейчас морали читать не буду, да и не обязан. Вы сами всё знаете лучше моего, — он затих на секунду, и Антон воспользовался случаем, чтобы сжаться ещё сильнее, пытаясь исчезнуть. А затем Рома продолжил бесстрастно. — Что у вас с ним ни случилось, это не моё дело. Но мне не похуй на него и его башку. Он и без того с прибабахом был, только перед пропажей ещё хуже стал. Это не вам приходилось смотреть на его нытьё целыми днями и грустную рожу. А я его утешал ещё, чтобы его хрупкое сердечко мамкиного сынка не разбилось окончательно. Антон удивлялся, как вообще родители так долго слушали его выражения, в которых он не сдерживал нецензурную лексику, как это бывало обычно. Почему они молча сидели и даже ни разу не перебили его на полуслове, как это всегда делали с Антоном, стоило ему поднять хоть какую-то мало-мальски важную для него тему. В груди опять закопошилось что-то мерзкое. В который раз за сегодня. Рому он не винил, но иррациональное чувство ревности и зависти говорило в нём громче здравого смысла. За размышлениями Антон не заметил скрип резко отодвинувшегося стула. Звук пощёчины отрезвил, будто досталось ему. Она была хлёсткой и звонкой. Эхо разносило её отголосок ещё пару секунд, а Антон еле сдержал себя, чтобы не подорваться с места и не рвануть в дом. — Папа! Не трогай Рому! — Олин возглас заставил Антона удивлённо поправить очки. Невероятно, вся семья в сборе. Под эту драму не хватало только чипсов. — Он ничего плохого тебе не сделал, пожалуйста, прекрати. Она захныкала, и сердце Антона залилось жалобным плачем вместе с ней. Подумать только, Рома припёрся к ним домой, чтобы наставить родителей на путь истинный и разъяснить им, где и как они были не правы. Только вот откуда взялся этот Ромка? Антону стало казаться, что он его придумал. Как и всё происходящее над ним. Он поймал себя на мысли, что прислушивается к происходящему так, будто смотрит кино. Переживает за персонажей и придумывает, что они скажут дальше. В голове он не мог понять, что всё по-настоящему. — Оленька, всё нормально. Иди пока к себе в комнату, ладно? Я тут ещё немного побеседую и тебе не стоит это слушать. Договор? — голос Ромы стал звучать приглушённо, как из-под толщи воды. Оля возмущалась и опиралась, просила прекратить. Она не хотела и не собиралась уходить, чтобы «не оставлять Рому», но в итоге истерика не подействовала и ей пришлось уйти, громко хмыкнув напоследок. Рома процедил холодно: — Так что же я не знаю про Антона такого, что даже вы от него отказались? Карина и Борис молчали. Они оба наверняка думали над чем-то важным. Наверное, о том, стоит ли им открывать семейные тайны кому-то вне её круга. В итоге Карина подала голос первой. — Обещай, что всё сказанное останется между нами и не покинет пределы этой комнаты, — она помолчала несколько секунд, и Антон представил, как она смотрит на Рому своим извечным серьёзным взглядом, способным выковырять душу. — Если кто-то узнает, то мы потом стыда не оберёмся… Её слова закончились невнятным бормотанием, которое Антон разобрать не смог. Он приподнялся немного на коленях в надежде, что так станет лучше слышать. — За несколько недель до его исчезновения мы кое-что узнали про него. К нам приходила Полина и рассказала об одной вещи, — мамин голос снова окреп, а у Антона похолодело всё внутри. Неужели это Полина рассказала? Она не могла с ним так поступить. Она была единственной после Ромы, кому он мог довериться в этом посёлке. С холодеющими внутренностями он прислушался дальше, боясь даже дышать. — Дело в том, что… ох, я не могу. Борь, скажи ты! — Она рассказала нам, кто он такой. Мы знаем, что он… —Антон! — раздалось прямо над ухом, и Антон подскочил на месте. Конец отцовской фразы потонул в чужом голосе и бешенном ритме его сердца. Алиса стояла над ним, похожая на маму, когда та злилась на него. В доме разом всё затихло, словно Алиса одним своим присутствием отключила звук. — Алиса, вовремя же ты. Напугала, — он показательно схватился за куртку в районе груди. — А я не дослушал самое важное. — Не дослушал он! Ты что вообще здесь делаешь? Ты понимаешь, что тебе сюда нельзя? Я говорила тебе, Антон. Ты всегда игнорируешь чужую помощь? Антон растерялся. Он не понял, что Алиса имеет в виду. В животе стянуло узлом от непонимания. Или от голода, который преследовал Антона с самого утра. — Что ты на меня так смотришь? Я тебе сказала: не готовы они ещё тебя видеть. И на кой ты сюда помчался? — Алиса приложила руку ко лбу, будто всё происходящее её ужасно утомляло. — Больше ты сюда без меня не подойдёшь. Мне теперь некогда даже своими делами заняться. Ни минуты покоя. Антон так и стоял, молча. Алиса выглядела действительно разочарованной, насколько это вообще может показывать маска. Антон хотел извиниться и оправдать себя, но голос никак не хотел выходить. Он слишком ослаб от длительных походов и голода, пожирающего его желудок изнутри. Только посмотрел жалобно, надеясь одними глазами выразить всю степень своей вины. Алиса смягчилась: — Ладно. Решу, что с тобой делать. Но сюда тебе теперь вход воспрещён, — она бросила на Антона суровый взгляд и махнула рукой в сторону горизонта, от чего картина перед ними изменилась. Теперь вместо двора Антонового дома они оказались в Ромкиной комнате, где он проснулся с самого утра. Алиса бросила на стол что-то, завёрнутое в ткань. Что-то тёплое и влажное, судя по еле заметному пару, исходящему от свёртка. — Ешь, — приказала она, разворачиваясь к выходу. — Ешь и становись сильнее. Как только это случится — я дам тебе подарок. — Что это? — протянул Антон себе под нос, впиваясь взглядом в ткань. Алиса промолчала. Антон ещё хотел спросить, о каком подарке идёт речь, но она уже исчезла. Тогда он осторожно потянулся к ткани и развернул её дрожащими руками. Антон ужаснулся. Его руки измазались кровью. Свежей, красной, густой. Она пропитала свёрток и стекала между его пальцев. Кусок мяса был красивым и розовым, явно свежим. Пахло так сладко, что Антон невольно сглотнул набежавшую слюну. Но было нельзя. Антон не знал, чьё это мясо. Учитывая, что жители посёлка исчезли, было не трудно догадаться, куда именно. Но, осмотрев кусок со всех сторон, он не обнаружил ничего странного. Мясо как мясо. Слишком толстое чтобы быть человеческим. Антон боролся с мыслями и долго думал, есть или выбросить. С одной стороны, кто знает, что в голове у Алисы и чем, а главное почему она его кормит. А с другой стороны уставший, требующий отдыха и питания организм требовал своё. Он долго не мог определиться, выворачивая ткань в руке то так, то эдак. Но в итоге запихнул в рот, не удосужившись даже растопить печь и приготовить. Что-то внутри него нашёптывало, что так вкуснее. Полезнее. Сытнее. Антон больше не мог ждать. Как только он почувствовал привкус крови во рту, он тут же взвыл от приятной неги, разлившейся по телу. Это было великолепно. Мягко, сладко, горячо. Он быстро доел и завалился на холодную кровать, так и не вытерев размазанную по лицу кровь. От усталости слипались глаза. Он так и уснул, ощущая, как его покидает холод.

сердечко это