Лакримоза

      Руки у Ромы тряслись. Да что уж говорить, его самого всего трясло как под препаратами. Пальцы не слушались, и нож в его ладони норовил выскользнуть.       Его трясло от злобы. От ярости, застилающей глаза и не дающей рационально мыслить. В его глазах поселился туман. Чернеющий, перекрывающий видимость. Кроме этой черноты он не видел ничего вокруг, кроме белой кожи под лезвием его ножа.       Его мысли скользят, почти вылетая из головы. Но желание причинить побольше боли горит красным огнём.       «Убью», — только и повторяется в мыслях. Рома ещё никогда не испытывал такого. Смесь дикого, всепоглощающего ужаса и накрывающего с головой бешенства перекрыли собой всё рациональное, что было в нём когда-то. Он смотрит невидящими глазами. И, наверное, со стороны взгляд его сейчас темнее самого ночного леса.       Стоит лишь надавить посильнее, провести горизонтальную линию одним резким движением, и горло откроется нараспашку, показывая влажную трахею и разрезанные голосовые связки. Если постараться и провести чуть левее, то можно попасть на сонную артерию. И тогда, всего за пару десятков секунд, Антон умрёт. Свет в его глазах погаснет навсегда.       Рома хотел этого. Злоба говорила и действовала за него, управляла телом и разумом. Не было ничего, кроме этого единственного желания распороть чужое горло. Всё хорошее, связывающее их, забылось за мгновения. Не было больше ничего, кроме обиды и давящего страха. Только вот, в который раз поудобнее перехватывая нож рукой, он впервые ощущал, насколько же неудобным оказалась такая знакомая и родная вещь.       Антон бросает на него глубокий, внимательный взгляд. Видит его насквозь — и никакой рентген рядом не стоял. Антон видит его внутренности. Окутанные чернейшей мглой лёгкие, скованные гневом, парализованные, не работающие. Рома действительно не дышит. Его сердце тоже черным-черно. Антон видит всё. И его мысли, кажется, тоже видит. Все до единой. Различает его потайные страхи и любые крохи пылающих эмоций. Это злит Рому только сильнее, до стиснутых зубов и желания запустить лезвие под кожу медленным, плавным движением. Рома так Антона видеть не может. Ему тоже хочется взглянуть, что там у предателей внутри.       Из чего же такого они сделаны, раз поступают как последние ублюдки.       Антон вот так просто пришёл, чтобы поглумиться над ним. Иначе не объяснить, почему он так спокоен. Стоит, как статуя, смотрит и не отрывается ни на секунду. Таращится во все глаза. И в голове не проскальзывает даже ни одной мысли, что Антону тоже страшно. Антон наверняка чувствует эту ауру надвигающегося кошмара. Но Рому это не ебёт даже ни на секунду. Всё, что он может — продолжать гипнотизировать лезвие ножа, не решаясь сделать одно движение. Такое желанное, но такое опасное. Будто его что-то удерживает, не давая двинуться ни на миллиметр.       Антон медленно кладёт руку поверх Ромкиной и осторожно, но крепко сжимает.       Опускает чужие ладони вниз, и Рома подчиняется, как зачарованный. Он давно перестал себя контролировать. И Антон этим пользуется, будто знает, что не получит ни капли сопротивления. Рома смотрит на Антона, опустив руки во всех смыслах, безропотно отдаёт ему нож, и ему хочется разрыдаться. Кажется, в горле уже клокочет чем-то невыплаканным, и только после он замечает, как течет влага по его красным щекам.       Истерика подходит медленно, но совершенно уверенно. Как цунами, огромной волной сносящее всё на своём пути. Рома почти чувствовал, как его лёгкие наполняются этой солёной водой. Или вместо воздуха там действительно было что-то густое и вязкое, как смола. Наверняка там были остатки его чувств.       Антон говорит медленно. Он вообще весь медленный, изящный даже в такой ситуации. Рома почему-то обращает внимание.       Голос его глухой, отдающий эхом в голове.       — Я знаю, что ты хочешь сделать, — и скалится нечеловеческой улыбкой. — Но тогда я заберу тебя с собой.       Антон кладёт руки ему на лицо, обхватывает ладонями в импровизированную чашу и притягивает к себе, сталкиваясь лбами. Неудобным жестом зажимает нож мизинцем и безымянным, и глазами сверкает. Ему не страшно, в отличии от Ромы. Не его жизнь сейчас идёт под откос от нескольких неосторожных слов. Антон поворачивает голову и прижимается к его губам в невесомом поцелуе. Ненавязчивом, неживом. И это становится точкой невозврата. Тем самым главным пиздецом в жизни Ромы, о котором страшно даже вспоминать.       Антон отстраняется сразу же, а Рома всё ещё стопорится. Будто его прошибло током и до сих пор не отпустило. В голове внезапно воцаряется пустота. Инстинкты вопят, но нутро подсознательно затихает. Этого не может быть. Оно не удивительно. Чужие действия были последним, чего он ожидал.       Антон продолжает тянуть рот в своей нахальной, снисходительной, аккуратной улыбочке. Усмехается и зеркалит предыдущие Ромкины движения. Нож к горлу приставляет и стискивает зубы.       Но, в отличие от Ромы, не мешкает. Дёргает рукой и оставляет на горле глубокую полосу. Рома падает тут же, хватаясь за открытую рану. Кровь хлещет фонтаном, и Рома уже чувствует, как пальцы холодеют.       В висках стучит. И совсем скоро немеет всё. Наступает холодная темнота.       Рома резко распахивает глаза и распрямляется. Хватается за горло, трёт рукой гладкую кожу, без единого шрама.       Надо же. Приснится же, блять, такое.       А в висках всё ещё набатом стучит сердце. Нервное, трепещущее от ужаса и непонимания. Он садится и разминает ноющую спину. На щеке красуется красный след от столешницы. Уснул прямо за работой. Давно он так не уставал. Со стола на него смотрят разбросанные бумаги. То тут, то там мелькают черно-белые фотографии и отрывки протоколов. Слева стопка похожих, если не таких же. Тошнота снова поднимается с новой силой.       Факт того, что его направили именно в отдел по делам несовершеннолетних, иногда вызывает у него истеричный хохот. Тема для него слишком близкая. Но начинать с чего-то надо. Конечно, ему пока не дают возможности самостоятельного расследования, но начало есть начало. Ему становится плохо даже от долгого сидения за столом в окружении бесконечных папок. Подшей эти фотографии, заполни этот протокол, прими это заявление, рассортируй всё по хронологии, собери в папку, разложи по полкам текущие, закрытые и архивные дела. Открывай «глухари» время от времени и пересматривай несостыковки. Докладывай начальству. Ходи по пятам. Набирайся опыта. Даже не смотри в сторону табельного оружия. Бери вечерние смены. Плати коммуналку. Помогай людям. Общайся со свидетелями. Заполняй обходной лист. Не забывай про сон.       Отовсюду на него наваливалось то одно, то другое. Каждый день был как праздник, только очень херовый. Никогда не знаешь, что принесёт тебе очередная смена. В глазах уже двоилось от однотипных досье и показаний. А дела педофилов он вообще хотел сжечь вместе с подсудимыми. Его до тошноты злило, когда такие дела попадались ему даже краем глаза. Работать он с ними не хотел ни сейчас, ни в будущем — боялся не сдержаться и наброситься на ублюдка и забить его самостоятельно, без возможности участвовать в их скверной системе правосудия. И тогда пиши пропало. Больше не будет ни одной возможности к продвижению по карьере (не говоря уже о том, чтобы его хотя бы взяли в штат), он не сможет сменить отдел и вплотную заняться тем, ради чего, собственно, и пришел сюда.       Рома бросил взгляд на часы, висящие прямо над дверью. Почти восемь вечера. Он начал понемногу собираться домой. Что-что, а за переработки ему вряд ли доплатят. И организм тоже спасибо не скажет.       Наспех собрав сумку, он направился в коридор, не забывая выключить в кабинете свет и проверить, до конца ли закрыл дверь. Он забрал с вешалки куртку, накинул поверх рабочей формы и направился на улицу, не забывая попрощаться с дежурным на выходе.       Оказавшись на пороге, он сразу достал пачку сигарет. И, достав одну, тут же закурил, ощущая приятную истому, разлившуюся по телу. Он давно не подросток. Его вкусы изменились, поведение и привычки — тоже. И только от этой ерунды он избавиться так и не смог. Теперь у него есть деньги на нормальные сигареты, а не дешевые «Прима» поштучно, которые они с Бяшей по очереди покупали в местном киоске.       Рома двинулся в сторону дома. Память услужливо подкидывала ему картинки прошлого. Как выцветшие фото, которые прячешь в семейном альбоме, чтобы пересмотреть на какую-то годовщину.       От одного фонаря к другому тень у Ромы раздваивалась и из ног у него вырастало два тела. Сигарета дотлела почти до половины. До дома оставалось всего ничего.       Рома мечтал пойти работать в милицию ещё когда был сопливым двенадцатилеткой. Конечно, никому он этого не рассказывал и не собирался. Секрет этот он хранил бережно и мягко, укрывая от чужих любопытных глаз. Даже когда в школе они проходили профориентацию, то в графе «Кем я хочу стать» он написал, что хочет быть профессиональным боксёром. В то время настоящая мечта была недосягаемой и трепетной. Никому ведь не скажешь, что Тихонов, которому он в лицо грубил и плевался, доказывая, какие все менты гандоны, стал для него заменой давно почившего отца. Никому ведь не расскажешь, что это лейтенант его на улице находил по ночам после очередного домашнего скандала и приводил в участок — отогреть, чаем напоить, дать в зубы какую-то булку. Выслушать, дать нагоняй, но по-особому заботливый. Рассказать о своей молодости, попросить его ошибок не повторять. Поговорить по душам, дать совет в Ромкиных первых отношениях. Ромка тогда упрямо молчал об объекте своего воздыхания, но Тихонов и не давил. Дал остаться его первой тайной влюблённости нераскрытой.       Рома его по-своему уважал и всегда считал, что будь его отец жив, то отношения у них складывались бы так же. И как мужика хорошего — тоже. Никому бы он не признался даже перед расстрелом, но Тихонов был надёжным. Рома знал, что за ним можно спрятаться от всего мира и знать, что тот не предаст, а будет оберегать. Рома всегда знал, что между ними особые взаимоотношения. Только никому об этом не говорил.       У него вообще было много тайн тогда. Слишком много для обычного подростка из неблагополучной, неполной семьи. И случай восьмилетней давности с Антоном его детскую мечту усилил раз в десять. Теперь эта мечта стала для него целью жизни. Только так он сможет докопаться до правды и узнать больше, чем говорят. Получить доступ к старым делам, откинутым по сроку давности, было не так сложно, если постараться и показать себя. А там всего лишь дело времени и упорного труда.       Поверить только, что именно Антон стал пусковым крючком к его текущему положению. Рома помнил, как учителя удивлялись, стоило Роме внезапно взяться за голову под конец десятого класса. Он подтянул оценки, старательно готовился к урокам и контрольным. Перестал паясничать и спорить. Стал молчаливее, спокойнее. Агрессию, конечно, из него сразу выбить не удалось, но она ушла сама со временем.       А потом была долгая череда из экзаменов, документов на поступление, общажной жизни в ближайшем большом городе, скучных, но таких важных пар. К его удивлению, он тогда поступил на бюджет. Рома до сих пор помнил, как орал Бяше в трубку не своим голосом, а друг не отставал от него. А после потоки информации лились на него водопадом, и он еле успевал запоминать её, иногда читая конспекты и готовясь к рефератам прямо на подработке. Бесконечная вереница бессонных ночей теперь казалась далёкой и непостижимой, будто это было вечность назад. В итоге он закончил учиться, сразу же подав прошение о стажировке в участке родного посёлка. Выпускной отпраздновали громко. Даже спустя полгода у Ромы трещит голова от одного только воспоминания о том дне.       И в итоге, с дипломом под рукой, в выглаженной рубашке, он заявился к Тихонову на порог и попросил подать от его имени ходатайство о принятии на стажировку. Подготовка была муторной, но в конечном итоге Рома оказался там, где он есть сейчас.       Не верилось, что прошло столько времени. Все восемь лет пролетели как один месяц. Память потихоньку стирала лица давно знакомых людей. Иногда Рома думал, что даже не вспомнит лица Антона, но потом, видя очередного прохожего, хотя бы издали похожего на старого друга, он тут же срывался на бег, окликая незнакомца. Надежда горела в нём долго, но с каждым ошибочным окликом она стиралась под ноль.       Перед ним оказался старенький, видавший всякое магазинчик. Он был близок сердцу, да и других тут пока не водилось, хоть из райцентра и приходили люди, когда какой-то городской тип заявился чтобы выкупить землю для постройки нового гастронома. Прошёл уже год, а его так и нет. Везде одно враньё.       Рома закупился продуктами, вспомнив, что последний раз обновлял содержимое холодильника ещё в субботу. Он быстро расплатился и пошёл к выходу, прижимая к груди наполненный пакет. Руки ему были нужны, потому что к дому отсюда всего метров сто, а ключ он всегда доставал заранее.       Белый целлофан закрывал обзор, и Рома не заметил, как столкнулся с мужчиной прямо на крыльце. Он обернулся, чтобы извиниться, но застал только молчаливый белобрысый затылок. От незнакомца веяло чем-то до боли знакомым. И если бы в Роме оставалась ещё хоть капля былой надежды, то он бы тут же бросился к нему, хватая за плечо и крича в лицо высеченное на подкорке сознания имя. Но Рома больше не верил в чудо. Он верил только в тяжёлую работу и долгие поиски. Не бывает такого, чтобы человек объявился спустя столько лет после своей пропажи. Ещё и в новеньких вещах и пахнущий чем-то до боли в груди приятным.       Так Рома и плюнул на мужчину с высокой горы. А дома его ждала такая же гора немытой посуды и пустой холодильник. А если не повезёт, то ещё кое-что неприятное.       Кое-что неприятное и впрямь оказалось у него на пороге, и Рома эту сгорбленную фигуру заметил ещё на подходе ко двору. Он сжал ручки пакета покрепче. Знакомое раздражение всколыхнулось в нём с новой силой.       — Эй, Смирнова! Не спи — замёрзнешь, — Рома подошёл ближе к сидящей прямо на земле Кате и ухватил её за капюшон, рывком ставя на ноги.       Катя смотрит сонными глазами, и в этот момент она такая трогательная, мягкая, что Роме даже становится её жалко. До тех пор, пока она снова не откроет свой помойный рот. Но Рома уже даже привык. Он раздражается только от того, что его вечер наедине с собой в который раз бесцеремонно разбавляют не особо желанной компанией.       — Заткнись, Пятифан, — она тут же приходит в себя и этот нежный образ сразу развеивается, как будто его и не было. — Ещё бы дольше полз, и тогда бы точно замёрзла. Где тебя вообще носит в это время?       — На работе. В отличие от некоторых, я уже взрослый дядя, которому нужно зарабатывать денежку на жизнь, — он кривляется, но старательно отряхивает её от снега и открывает дверь, пропуская девушку внутрь. — И вообще, Катерина, ты домой вернись, может? Харэ уже яйца мне под хатой высиживать.       Катя скривилась, снимая высокий сапог и замирая с ним в руке, так и стоя на одной ноге.       — Фу. Яйца тут только у тебя, угашенный. И то, — она окидывает Рому быстрым взглядом, продолжая прерванное занятие и принимаясь за пуховик, — судя по тому, как ты с девушками общаешься, у тебя их и в помине нет.       — Боже упаси, — он опёрся спиной о стену и сложил руки на груди, уже сняв уличную одежду и оставаясь в одной только форме, — если ты себя девушкой назвала, то извинись сейчас же. Не позорь женщин, которым приходится делить с тобой один пол.       Катя ничего не ответила, только закатила глаза, будто хотела увидеть свой крошечный, по скромному мнению Ромы, мозг и бросила брелок с ключами прямо ему меж глаз.       На кухне было прохладно. Рома по старой привычке бросил пакет на стол, и Катя тут же принялась разбирать его, словно тут жила. Одно только это её действие бесило, но возражать Рома бы не стал ни за что в жизни. Пусть отрабатывает тёплые покои и койку.       Сам Рома тут же направился к новенькому котлу, принимаясь настраивать вентили и забрасывать в отсек дрова. Его это действие всегда успокаивало. Нравилось ему смотреть, как медленно разгорается огонь и тлеют угольки на самом дне. Обидно было только, что свою любимую зажигалку с собственноручно вырезанными инициалами он пару дней назад посеял прямо в коридоре, и теперь ему приходилось бездумно чиркать спичками. Зато скоро станет тепло.       Катя закончила своё дело и принялась разбирать посуду в мойке. Удивлённо показала пальцем на сборище чайных ложек, измазанных кофейным порошком, будто он не знал, что никогда их не моет и ложки эти появились тут совершенно внезапно. Получив от Ромы неуверенно поджатые плечи, она включила воду, чтобы не дать Роме даже вставить пять копеек.       — Ложки. Подумаешь, ложки. Кто их моет вообще, — Рома бубнил себе под нос, пока Катя не слышала его причитания. Знал, что получит той самой ложкой по лбу, если она услышит его пререкания.       Он быстро заглянул в холодильник, где уже покоились аккуратно разложенные продукты, и стал думать, чем себя побаловать сегодня. Ну, Катю тоже, конечно. Вроде бы заслужила.       Готовить она не умела абсолютно, и Ромке каждый раз от этого хотелось задохнуться смехом. Была одна вещь, которую идеальная Катерина Смирнова не умела. Она могла учиться на отлично в грёбанном медицинском, запоминала все эти латинские закорючки так, что от зубов отскакивало, а вот с готовкой у неё отношения не сложились. Рома мысленно её пожалел и достал картошку и овощи, чтобы приготовить жаркое в хреновом качестве (потому что без мяса). Знал ведь предпочтения её, и даже поражался, что запомнил, как её воротит от мяса после клинической практики.       Роме даже нравилась эта приятная бытовуха, которую можно было разделить с кем-то таким же несчастным и побитым жизнью, как и он сам. Нарезая овощи и ставя всё на плиту, он слушал как Катя рассказывала, из-за чего в очередной раз разругалась с матерью в пух и прах и шмыгнула из дома к Роме, пока та не видела. Рома её стремление во всем родительнице угождать не понимал никогда, да и не хотел. Так ей прямо и сказал, получив очередную гневную тираду о том, что Ромка дурак совсем и ничего не знает. Только он и не собирался узнавать. Странно ему было во всём стараться угодить женщине, унижающей тебя всю жизнь и считающей, что только она единственная тут права и может решать кому и что делать.       — Пятифан, вымой рот с мылом уже. Хватит на мою маму наговаривать, — насупилась Катя, когда Рома закончил с готовкой и поставил наполненные ароматной картошкой тарелки на стол. — Она меня очень любит, вообще-то. И только лучшего для меня хочет. Я просто не могу оправдать её ожиданий, поэтому на себя и злюсь.       Ромы прыснул в кулак, чуть не подавившись:       — Лучшего хочет, да-да, пизди больше. Она когда-то спрашивала, чего ты сама хочешь? В медицинский-то ты отправилась не по своей воле, насколько я помню. Или, — он понизил голос до заговорщицкого шепота и указал вилкой Кате куда-то в плечо, — я что-то не знаю, и ты уже передумала? Нравится будущая профессия, всезнайка?       Катя покраснела. То ли от ярости, то ли от смущения.       — Нет, но… Но я хочу перевестись на другой факультет, — она поджала губы, будто Рома утомил её одним своим видом. Затем вздохнула так тяжко, что даже Рома устал. — И почему мы с тобой вообще дружим? Ты же придурок чистейший.       — Ну вот и какие ко мне претензии тогда? — Рома осёкся, глубоко оскорблённый. — Это я придурок? Да мы с тобой и дружим только потому, что нутро у нас одинаковое, — он протянул последнее слово так ласково, что самому стало противно и смешно одновременно.       Когда Катя всё же стукнула его по лбу, он рассмеялся уже вслух.       После ужина он помыл посуду, освободив Кате стол, где она по обычаю разложила свои толстенные книжки и не менее огромные тетради, намереваясь делать домашнее задание. А сам пошёл заниматься водными процедурами.       Уже когда он, распаренный горячей водой и полный приятной неги, вышел из ванной с мокрыми волосами, покурил на крыльце, накинув кожанку поверх домашней футболки и вернулся на кухню, то застал Катю, мирно сопящую за столом. Он тихо собрал её вещи, сложил ей в сумку и, подхватив её на руки, унёс в комнату, которую обычно занимала только она.       Уже выключив свет во всём доме и отправившись к себе, он выдохнул спокойно, понимая, что этот долгий день закончился. Для полного счастья не хватало только хороших снов вместо привычных кошмаров.       Кошмары ему не снились, к величайшему удивлению. Рома проснулся ни свет ни заря, как только холодное зимнее солнце засветило ему прямо в глаз сквозь маленькую щель в закрытых шторах. Рома проснулся постепенно и потянулся на месте, медленно приходя в себя.       Он пошаркал ногами, облачёнными в пушистые тапки — подарок Бяши на день рождения, чтоб его, — и оказался на залитой солнечным светом кухне. Катя уже сидела с чашкой кофе. Рома заглянул в раковину и обнаружил там одинокую чайную ложку.       Сдерживая рвущуюся злорадную улыбку, он сделал себе кофе, показательно бросив в мойку вторую ложку. Ромка не знал, откуда у него появилась эта проблема с чайными ложками, но это его даже смешило.       — Ты чего так рано встал? — Катя отогревала руки о чашку. От кофе шёл вкусный пар, и Рома на автомате глотнул своего, от удовольствия зажмурившись.       — Да солнце блядское через штору палить начало. Ну вот и не заснул больше. А ты? Тебе же на учёбу сегодня не надо.       — И всё ты знаешь, — она показала ему язык, чуть желтый от кофейного налёта. — Тебе утром Полина звонила, но ты спишь как убитый. Сказала, что на каникулы приедет.       — Что-то поздно у неё каникулы начинаются, — Рома почесал подбородок, а потом сразу зачесался глаз. Он уделил внимание и ему, но был уверен, что скоро зачешется ещё что-то. Так всегда бывало.       — Им зимний семестр продлили. Сказала, что раз тёплый декабрь выдался, то им до января заниматься. А вон в январе холода в Москве выстрелят, в аудиториях холод собачий будет стоять, — Катя откинулась на стуле, вытянув ноги. И даже это небрежное действие у неё получалось изящно и аккуратно. — А отопление им так и не дали. Так что каникулы позже начнутся, но их продлят. Вроде бы месяц отдыха дают.       Ромка присвистнул.       — Нормальные каникулы получаются. Мне даже обидно, что у нас такого не было.       Катя согласно закивала и поджала губы.       — Я соскучилась по ней, — призналась она.       Ромка это знал. Со школы Катя хвостиком за Полиной увивалась, а той всё было ни по чём. Как сейчас помнит, что она тогда думала о Кате. Думала, что та с Полиной возится только чтобы потом побольше слухов распустить, но спустя время поняла, что Катя была искренней и всего лишь не умела свою дружбу нормально выражать. И так закрутилось у них, что потом они стали не разлей вода, лучшие подружки на века. И Поля всегда из Москвы для Кати самые дорогие подарки привозила.       Самому же Ромке было от этого ни холодно, ни жарко. В младших классах он к ней испытывал что-то вроде симпатии или даже влюблённости, но она со временем совсем развеялась. Они с Полиной были товарищами, не больше. Чем старше Рома становился, тем больше его эта её загадочность и эфемерность бесила. Ну, конечно, были ещё у него свои причины лёгкой неприязни, но они остались давно забытыми тайнами. С Полиной они этот вопрос уже давно решили и друг на друга зла не держали.       На том они и сошлись. В общей компании они могли находиться без проблем, и даже общались они довольно приятно, но наедине им вдруг становилось неловко. Темы для разговоров не находились, и даже тишина давила и нагнетала. Поэтому виделись они только если рядом кто-то был.       Остаток дня до работы прошёл незаметно. Рома занимался домашними делами, говорил с Катей о всяких мелочах, конечно же, обменивался с ней взаимными шуточными оскорблениями. И знал, что эти обзывательства никогда правдивыми не были. Просто так у них сложилось общение, вот и всё.       Примерно за час до работы Катя ушла сама, тихо поблагодарив за вчерашнюю помощь. Или за то, что он её не будил и уложил спать. Рома не вдавался в подробности, просто кивнул и лишних вопросов не задавал.       Когда он остался один, в доме стало непривычно тихо и пусто. Самому себе было даже немного неловко признаваться в том, что он этих Катиных приходов ждёт как чуда и на самом деле не совсем раздражается, когда видит её на пороге в очередной раз.       Форму он надевает быстро. По привычке закуривает сигарету на выходе из дома и мерной походкой отправляется в участок, выходя заранее.       На улице погода отвратительно хорошая. Вчерашние тучи развеялись и теперь вместо молочной поволоки сияло солнце на фоне чистейшего неба. За ночь выпавший снег сиял и переливался всеми цветами, будто на землю рассыпали мельчайшие бриллианты.       В участке сегодня было шумно. К его удивлению, Рома понял, что шушукается весь первый этаж, где находилась администрация. Из бухгалтерии, смежной с отделом кадров, голоса доносились отчётливее всего. Интерес пересилил и Рома, зная, что у него ещё есть время в запасе, отправился сразу туда. Обычно хмурые женщины, тающие только от ненароком подаренных шоколадных конфет, давно не были такими оживлёнными.       Рома зашёл к ним.       По кабинету пробежался ропот голосов. Под доской с объявлениями о пропажах сидел человек. Рома узнал его сразу. Именно с ним он вчера столкнулся на выходе из магазина. Мужчина сидел прямо под листовкой восьмилетней давности. По несчастливой случайности дата на листовке была сегодняшняя, только в голове пришлось отнять восемь. Годовщина, мать его. Рома в неверии сглотнул, переводя взгляд с одного лица на другое. Идентичное.       Как он и думал. Антона не нашли, как бы упорно ни искали. Он нашёлся сам. И теперь сидит на лавке, будто совсем не слышит шёпот отовсюду, обсуждающий его самого. Не было ни одного человека в посёлке, не знающего лицо Антона Петрова, мальчика, пропавшего восемь лет назад при загадочных обстоятельствах. И которого похоронила собственная семья.       И теперь он улыбается своей лёгкой улыбочкой и смотрит Роме прямо в глаза. Он пришёл, будто и не пропадал вовсе. Словно просто зашёл в гости к старому другу.       Рома так и прирос к полу. Смотрел, не отводя взгляд. А по коже ползли мурашки и холодный пот. Даже отсюда он почувствовал запах ветра и хвои, исходящий от Антона.       Рома закрыл глаза.       Это был пиздец.

Мне ко вернись только