Лакримоза

В голове звенит от пьянящей опустошенности. Тишина накатывает приливом, и на мгновение может показаться, будто вокруг ничего не существует. Чьи-то ладони накрывают ему глаза, но лучше не становится. Чернота неизменна, прожорлива в своих попытках сожрать его полностью.

Чей-то голос звучит почти за задворках сознания. Кажется, будто он доносится отовсюду. И одновременно с тем он понимает, насколько звук знаком. Напоминание жужжит около уха, но у него никак не выходит вспомнить.

— Назови своё имя, — голос отражается от стенок его черепной коробки.

Он послушно называет, но теперь никак не может вспомнить, каким оно было. Наверное, дело лишь в том, что на мгновение память его подвела.

А, быть может, это было то единственное, что у него осталось. И теперь, не имея ничего за душой, он просто стал пустым сосудом без капли собственного «я». Как бы то ни было, голос продолжает бормотать. Далёкий и знакомый одновременно, смысл слов никак до него не доходит.

Наверное, ему нужно отдохнуть.

Да, и правда. Ничего больше в нём не осталось.

Алиса знает, где его искать. Мальчишку, ради которого хозяин так долго и упорно отмалчивался, строя планы, в которые ей не было входа. Она не обижалась. Ей было не положено. Ей было велено привести его, чтобы последние крупицы необходимых действий были выполнены безукоризненно. А это мог сделать лишь хозяин собственной персоной. Как бы то ни было, она уже знала, что её ожидает. В той несчастной комнате, оставшейся последним пристанищем прошлого, мальчик проводил почти всё время. Она не утруждала себя длительными поисками. Да, она ожидала этого, но, кажется, была совершенно не готова увидеть безразличный, пустой взгляд мальчишки, сидящего на коленях перед кроватью. В нём больше ничего не было. Ни чувств, ни воспоминаний. Даже имя — и то стёрто за ненадобностью. Хотя, возможно, без этого можно было обойтись. Не ей решать, но будь её воля, то она бы оставила для него хотя бы крупицу прошлого. Мальчик не обращает на неё внимания. Это было ожидаемо. Кажется, она даже знает, что у того в мыслях, пусть даже не собирается прерывать затянувшееся молчание. Он смотрит. Человек со злым взглядом просыпается, и на лице у него горит испуг вперемешку с удивлением. Человек грязно ругается, а он не может найти в себе силы, чтобы отвести взгляд. Он хотел что-то спросить, но слова комом застревают в горле, не желая выходить. Перепалка не происходит, хотя он и ожидает. Всё замолкает, пока из вихря странных видений его не вытаскивает чужое присутствие за спиной. Он не пугается — не знает, что это значит. Безразлично мажет взглядом по лицу неизвестного существа, застывшего в метре от него. Возможно, это человек под маской. Быть может, монстр в человеческой шкуре. Ему всё равно. Алиса это замечает. Это знание вырезано у неё на подкорке сознания, будто всегда было там. Ей не привыкать к безразличию, поэтому она молча протягивает длинную конечность, которая могла быть рукой, если бы ей отсыпали немного больше человечности. Мальчик принимает протянутую руку без возражений. В этот момент Алиса не знает, хочет ли и дальше вертеться вокруг его вопросов, или же лучшим решением будет честно ответить на каждый из них. Вместо этого она спрашивает сама: — Что тебе снилось? И в его глазах на мгновение вспыхивает проблеск осознания, но затухает так же быстро, как и свеча на сквозняке. — Он спросил моё имя. И сказал, что… Он замолкает. Не продолжает ни через минуту, ни через две. Алиса не давит. Не спрашивает и не уточняет. Делает вид, что ей абсолютно всё равно, а затем тянет за собой в глубины прошлого и нынешнего, надеясь, что её не отчитают за проявленную самонадеянность. Он поддаётся, почти невесомо поднимаясь с колен. За окном бушует зима, и комья снега бросаются на стёкла, ища приют в тепле. Им здесь нет места. Впрочем, никому здесь не место. Никогда. Но в этом слишком сложно признаваться. Пустынные улицы молчат. Тишина отгрызает куски от их невесомого спокойствия. Алиса почти ощущает, как трескается её кокон извечного веселья, но держит лицо. Даже если больше нет никого, перед кем стоило бы строить из себя извечную интриганку. Холод пожирает остатки жизни. Алиса торопится, пока у неё ещё есть возможность показать хоть что-то. Пока ветер не разнёс по округе пепел несуществующих иллюзий, сотворённых из чужих надежд. Мальчик плетётся следом, и молчание давит на Алису непостижимым грузом. — Здесь ты когда-то жил. Мы вышли из дома человека, когда-то бывшего для тебя незаменимым. Мальчик рассеянно оборачивается, но за спиной уже нет ничего, кроме белёсой пурги. Его голос ничего не выражает. — А сейчас? Алиса пожимает плечами, даже если знает больше, чем когда-либо могла рассказать. Ей хочется встряхнуть мальчика за плечи, лишь бы тот хоть на мгновение стал прежним, но это больше невозможно. Она сдерживает порыв и идёт дальше, не оставляя за собой следов. — Это школа. Ты здесь учился. Помнишь, что такое школа? — она спрашивает, не желая получить ответ. Его и не следует. В чужих глазах отражается больше, чем могли бы передать слова. На мгновение ей кажется, что она видит то же, что и мальчишка. Она отворачивается. Он стоит среди коридора, заполненного мельтешащими безликими тенями. Девочка с копной шелковистых черных волос бормочет что-то, не отводя от него взгляд. Ему кажется, он только что сделал что-то неправильное. Понимание наваливается на него тяжелым грузом, но он никак не может вспомнить, что такого мог сказать. Девочка смотрит на него, и глаза её полны слёз и ненависти. Он молча уходит, оставляя между ними недосказанность, пока она злобно и неразборчиво кричит ему что-то вслед. Он не может вспомнить её лица. Возможно, это не так уж и важно. Алиса тянет мальчишку дальше. Он не задаёт вопросов, но ей кажется, что должен. В груди сворачивается неприятное ощущение, будто всё идёт не так, как следует. Она отодвигает его подальше. Сомнения не дают опомниться. Впереди маячит одноэтажное здание полицейского участка. Алиса предусмотрительно обходит его стороной, но мальчик сначала замедляет шаг, а затем и вовсе останавливается. Мужчина смотрит на него исподлобья. Кажется, они только что обсуждали нечто важное. Осознание этой важности связывается в животе тугим узлом тошноты. Ему хочется убежать, но мужчина тычет ему ключом в лицо. Он не узнает его. Недоверие оседает на коже и осыпается пылью на плечи и стол между ними. Злость мешает понять происходящее, но прежде, чем в голове формируется ответ, он вырывается из видения. Алиса несётся прочь. Дыхание перехватывает. Всё пошло не так. Нет, всё стало не только неправильным, но и переплелось настолько, что прошлое и будущее запуталось в невыразительный ком, а у Алисы нет ни средств, ни возможностей его распутывать. Вдох даётся ей с трудом. Наверное, на её лице можно разобрать ужас, если внимательно присмотреться. Ей повезло, что мальчик не смотрит. Лес маячит на задворках сознания, сливается бесконечной стеной прямо перед лицом, и Алиса, наконец, находит в себе мужество, чтобы посмотреть мальчику в глаза, но так и не может рассмотреть их цвет. Почти смешно, учитывая, что она лучше кого-либо должна его знать. Злость берёт над ней верх. Она знает, что пожалеет о своём решении ещё до того, как приводит его в действие. Она втягивает холодный воздух сквозь зубы. А затем зовёт его по имени. Он не отзывается. Она пробует снова. — Антон, — звучит так отчаянно, но настолько отчётливо, что ей самой становится не по себе. Наконец, он оттаивает. Смотрит на неё своим пустым взглядом, и ей хочется взорваться от желания понять, что у него на уме. Было намного проще понимать его, когда она наблюдала за его сознанием с помощью звезды, подселенной в его голову. Хозяин давно её извлёк, но она ещё некоторое время полагалась на остатки связи, присутствующей между ними ещё при жизни. Сейчас всё стало слишком зыбко, чтобы назвать это хоть чем-то. Он не отзывается, но смотрит почти внимательно. При всей той чуши, что витает в его сознании. Можно сказать, это лучше, чем ничего. — Ты помнишь хоть что-то? — вопрос вырывается почти отчаянно, и она даже радуется, что в голове у него слишком пусто, чтобы сопоставить её привычное поведение с этим жалким скулежом. — Ненавижу всё, что ты любишь, — отзывается он, и она понимает. Пусть даже хотела бы, чтобы это было не так. Смех вырывается быстрее, чем она успевает его остановить. Ладонь, — лапа? — скользит вдоль растительности на том месте, где обычно должно быть лицо. — Поэтому я ненавижу тебя, — вторит она, и мальчик, наконец, смотрит на неё по-настоящему. На его лице мелькает тень удивления. Осознания, смешанного с болью тех дней, что он никак не может вспомнить. Алиса тянет его в лес, и цепь его одиноких шагов тянется следом без возможности остановиться. Она знает, что это место где-то рядом. Знает, что оно специально было скрыто, пусть и не понимает, зачем. Она видит те же чувства, разбросанные по лицу мальчика. Она понимает, что они там, где должны быть, когда в его глазах плещется паника. Он почти вырывает ладонь из её захвата, но она держит так крепко, что ей кажется: она может сломать его хрупкие кости. Она не даёт ему сбежать. Он не столько видит, сколько чувствует. Человек со злым взглядом снова рядом. Бежит в шаге от него, но это расстояние кажется бесконечным, пока в груди перехватывает от скорости и ужаса. Человек кажется ещё злее обычного, но это чувство направлено на что-то извне. Человек просит поклясться никому не говорить о найденном. Умоляет сохранить в тайне то, что в итоге их разрушит. Он силится вспомнить содержание клятвы, но натыкается на вопрос от самого себя. Ему кажется, что он забыл нечто очень важное. Имя человека звучит на задворках сознания, такое близкое, но чужое одновременно. И от того кажется, будто он потерял часть себя. Мальчик быстро дышит, практически задыхаясь. Алиса не утруждает себя попытками утешения. Остатки воспоминаний вспыхивают в нём, сгорая так же бесследно, как и всё его прошлое. Она позволяет этим осколкам впиваться в его растрёпанную душу, потому что у неё никогда не было цели привести к хозяину чистый сосуд. — Кто ты такая? — его вопрос звучит так нелепо и внезапно, что Алиса почти замедляет шаг. Она борется с собой, чтобы в итоге обмануть его честностью: — Надзиратель. Исполнитель, — она замолкает всего на секунду, прежде чем добавить уже тише. — Алиса. — Алиса, — повторяет он, словно пробует её имя на вкус; и вкус этот ему совершенно отвратителен. — Можешь думать, что хочешь, если ты ещё в состоянии. Ты бывший человек. Но больше — нет. Ты сосуд, вместилище для моего хозяина, и выбора у тебя не существует. — Мама. Это слово выбивает воздух из лёгких. Она задыхается, не находя ответа. Его не существует. Прошлого не существует. Её самой, той человеческой части, что взрастила из собственного ребёнка существо, ставшее погибелью — тоже. Ей хочется плакать. Она молчит. Пульс бьётся под кожей, пока мальчик, бывший ей когда-то сыном, отводит взгляд. Он её не осуждает, и от этого становится ещё паршивее. Долг перекликается с чувствами, ставшими слишком человеческими, и ей хочется, чтобы он кричал. Ничего не происходит. Он ступает дальше, словно ничего произошедшего больше не существует. Верно. Метель уносит воспоминания о жизни прочь. Она никогда не была человеком. Алисе не о чём сожалеть, даже если в груди скребёт отвращение к самой себе. Они выходят на открытое пространство, и впереди возникает дом, сотканный из прошлого. — Однажды я запретила тебе даже близко подходить сюда. Но время настало, верно? — она удерживает мальчишеский взгляд и интересуется дрогнувшим голосом. — Хочешь войти внутрь? Вместо ответа он делает шаг. Со стороны кажется, что он даётся ему с трудом. Алиса остаётся на месте, а он не оборачивается на неё напоследок. Злой взгляд становится мягче. На волосах человека тает снег. Он что-то говорит, бросаясь вверх по лестнице, но слова утопают в вихре ветра снаружи. Кажется, проходит вечность, прежде чем они остаются наедине. Это пугает и завораживает. Странные картинки проносятся перед глазами, но общее у них одно — ненависть граничит с желанием обладать, откусить кусок существования в попытке навечно оставить рядом. Они долго спорят, но смысл до него не доходит. Наконец, имя человека звучит из его уст. Голос кажется чужим. — Рома, — ветер разносит звук по округе. Мальчик открывает дверь. Кажется, имя, принадлежащее лишь ему одному, теперь становится чужим. Он отчетливо ощущает чувство утраты, стоит ему сделать шаг внутрь. Алиса не знает, что происходит внутри. Ветер завывает на ухо, насмехаясь над её слабостью. Она не находится с ответом, пока тени леса подкрадываются всё ближе. Ствол дерева упирается ей в плечо, пока она ожидает. Кажется, прошла целая вечность, пока что-то начало происходить. Она понимает это по птичьим крикам, собравшимся над головой. Тишина скручивается в узел, прежде чем позволяет себе разорваться на куски. Любой бы понял: что-то происходит. По скрипу деревьев, внезапно оживших спустя долгое время. По тихим, отдалённым шагам зверья, убегающего прочь. Что-то опасное нависло над лесом, и никто не мог это игнорировать. Ни мёртвые, ни живые. Хозяин был здесь, во плоти. И не нужно было даже смотреть, чтобы осознать, как жестоко это было. Алиса смотрела. До тех пор, пока дверь не открылась. Мальчика больше не существовало. Что-то неукротимо повлияло на его облик, состояние, восприятие. Он казался старше и сдержаннее. И лишь Алиса знала, что под кожей у него плетётся жестокость, мешаясь с эгоизмом. Она не могла его винить. Он явился таким изначально. Ему не было оправдания и прощения. Ему не было объяснения. Он просто был. И уже этим приводил её в ужас. Она склонилась в поклоне, утопив колени в снегу. Хозяин прошел мимо, не удостоив её взглядом. Она ждала этого так долго. Она ненавидела это. Она хотела, чтобы это никогда не происходило. — Это… правда? — голос её захлебнулся, становясь хриплым и тихим, словно она так и не поверила до конца в происходящее. Даже не зная, что происходило в доме, она ощущала трепет воссоединения. Хозяин окинул её взглядом, и в нём было столько глухого отвращения, что Алиса ощутила его физически. Он бросил бесстрастное: — Заткнись, Алиса. Этого было достаточно, чтобы безропотно проследовать за ним, вторя его призрачному шагу. Алиса нервничала. Это не было чем-то удивительным, учитывая, что она была создана ради подчинения и поклонения. Она была инструментом, высеченным из его плоти, и лишь одному ему было известно, сколько власти он над ней имел. Когда-то Алиса мечтала, чтобы хозяин вернулся из своего длительного заточения. Она днями и ночами думала о том, каково это будет — найти каждого предателя, чтобы собственноручно передать их хозяину. И теперь, когда обе части плана были выполнены, она не чувствовала необходимого трепета радости. Это было скорее какое-то странное опустошение, и Алиса была уверена, что её бы начало мутить, будь у её метафорического тела такая возможность. — Я нашла всех, как вы и просили. Здесь, там. Вы знаете, что будете с ними делать? — она забормотала, от чего-то не решившись даже взглянуть в его сторону. — Не твоего ума дело. Ничего из этого тебя не касается, — бросил он недовольно, и она прикусила язык, почти позвав его настоящим именем, заслышав в его тоне усталое презрение. — Твоей заботой было кормить мальчишку. Ты хотя бы с этим справилась. Удивительно. Насмешка в его голосе, словно отрезвляющая пощёчина, раскраснелась под кожей. Она не могла ничего ответить, даже если слова вертелись на кончике языка. Она всё ещё помнила тот первый раз, когда хозяин полноценно получил доступ к телу мальчика. Это было завораживающе, почти оглушающе восхитительно. Восторг всё ещё бурлил в крови, стоило картине того дня вспыхнуть в воспоминании. И, как бы то ни было, она не могла в полной мере ощутить радость мимолётного воссоединения. Мальчишка был… Проблемой. С большой буквы. Её вина была лишь в том, что однажды она встретила умирающую девочку и позволила её человечности стать частью себя. И, конечно же, то, что мальчик был её сыном. В некотором роде. Наверное, это имело бы меньше значения, если бы каким-то образом этот ребёнок не стал связан с хозяином с самого рождения. Вероятно, в этом моменте её вина расцветала в полной мере. Было бы странно не ненавидеть себя, привязавшись к нему. Было бы удивительно, если бы её метафорическая часть не передала ему собственный кусочек связи с создателем. Впрочем, это стало неважно ровно в тот момент, когда мальчик назвал хозяину своё имя, и тогда всё, чем он был ранее, перестало существовать. Алиса понимала: скоро и ей предстоит назвать своё. И тогда она вернётся туда, где изначально было её место. Она давно этого ждала. Время для неё тянулось медленно, заставляя нетерпеливо отсчитывать дни до момента возвращения. И если ранние несколько сотен лет она жаждала вновь оказаться в давящей тьме, то после всё изменилось. Она не могла сказать, что виной стали лишь последние тридцать или сорок лет, но они оставили на Алисе свой отпечаток. И эта человечность, чтобы она катилась, всё лишь усугубляла. Она бы могла рассмеяться в лицо любому, кто осмелился ей сказать, что однажды она станет испытывать страх от одной лишь мысли о вечном забвении. Но вот она здесь. И была готова рассмеяться в лицо самой себе. Ирония, не более. Снегопад усилился. В зыбкой тишине, поглощённая собственными мыслями, Алиса чуть было не пропустила вопрос мимо ушей. Упущение. Хозяин смотрел на неё непроницаемым взглядом, и Алиса стушевалась, на секунду подумав, что теперь ещё сложнее рассмотреть, какого цвета у мальчишки были глаза. — Алиса, — ответила она, понадеявшись, что он не обратит внимания на её бессмысленную попытку оттянуть момент. — Издеваешься? Настоящее имя. Назови его, сейчас же. И она назвала. Стая ворон разнесла горечь её голоса по округе, прежде чем собраться в удушающе черный вихрь в небе. Он позволил себе короткую улыбку. Под рёбрами заскребло удовлетворение. Место, где ещё несколько часов назад можно было рассмотреть одни лишь голые стволы деревьев, наконец, приобрело свои истинные очертания. Нечто черное разрывало пространство монолитной грудой. Дверь, переход, предназначение. Металлический лязг резанул по ушам, но его улыбка лишь растянулась, почти разрезая его лицо пополам. Дверь приоткрылась. На фоне черноты отчётливо выделялись сбитые костяшки под узловатыми пальцами. Он сделал шаг вперёд, впервые ощущая, как поросшее ветвями сердце делает свой удар. Наконец, из проёма появился человек. И, взглянув на его лицо, он с удовольствием выдохнул, понимая, что в этот раз всё получилось правильно. На него смотрел человек, ради которого он жил прошлым и будущим. Единственный, кого он здесь ждал.