Лакримоза

Таким незваным, как шорохи у двери

Таким бездарным, таким меня полюби

Таким вторичным, как прочерки и нули

Таким обычным, таким меня полюби

1999, декабрь. Тайны сближают. Ну, так считает Антон. Рома в такую чепуху не верит. Если бы у него кто-то спросил, он бы ответил, что сближает количество неприятностей, в которые вы вместе попадали. У Ромы никто не спрашивает, да и хер с ним. Задний двор школы вряд ли можно считать лучшей локацией для их очередного секрета, но Рома не думает, а Антон не уточняет. Приключение на двадцать минут, туда и обратно. Рома клянётся, что всё будет нормально. Антон кивает болванчиком, даже если присутствуют сомнения. Храни господь наивных, доверчивых дурачков. Волосы у Антона растрёпаны, а Рома не теряет момента, глупо хихикая. Не то, чтобы он как-то пытался исправить ситуацию. Оба делают вид, что гнезда на отросших волосах Ромы не существует. — Да не кусай! — шипит Рома, словив испуганный взгляд Антона, но тут же смягчается. — Не кусай, просто обхвати губами. Антон нервно оглядывается по сторонам, словно в преддверии новогодних праздников хоть кому-то захочется болтаться за школой, опустевшей во время каникул. Кроме охранника, конечно, но Рома заприметил его в каморке за новым кроссвордом, так что ближайший час им дарована полная свобода действий. — Вот так? — голос у Антона невнятный и немного гнусавый. Он шмыгает носом, а Рома лишь закатывает глаза. — Так, так. Пальцами-то хоть придерживай, не кусается ведь. Он тянется к Антону рукой и они сталкиваются пальцами на полпути. Рома на секунду думает, что это было худшее решение в его жизни. Учитель из него никакой. Антон смотрит почти с обидой. Бормочет: — Легко тебе говорить. Я никогда этим раньше не занимался, ты же знаешь. И, словно в подтверждение, закашливается, не удосужившись прикрыться. — Оно и видно, — Рома кривит рот и отстраняется, плотнее прижимаясь к стене спиной. — Да Тоха, бля, не втягивай так сильно, горлу будет пизда. — Кажется, уже, — отзывается эта бестолочь, а глаза у него красные и на мокром месте. — У меня глаза нормальные? Так и должно быть? А если мама узнает, мне же будет… Рома раздраженно отрывает руку Антона от его лица, прерывая словесную вакханалию. Нет, ну правда, он на такое не подписывался. От этого бесконечного потока вопросов у него почти гудит голова. — Всё, харош тебе уже. Доставай давай, хватит на сегодня. — Нет, стой, дай мне ещё попробовать. Должно получиться лучше. Рома слегка шлёпает его по рукам, будто слов Антон не понимает. — Потом ещё попробуешь, — вздох, наполненный отчаянием от его тяжелой судьбы со свалившимся на голову Антоном, вырывается сам собой. Честно, Рома не виноват. — Чему я тебя вообще учу, ёбана рот. — Тебя никто не заставлял меня учить, — огрызается он, — сам согласился. Рома складывает руки на груди. От греха подальше, потому что кулаки так и чешутся. Он терпелив. Он спокоен, как горная река. А горные реки вообще спокойны? Неважно. Рома старается. Его нельзя винить в том, что хочется прибить это белобрысое хамло, которого он по несчастью обзывает лучшим другом. Вы не понимаете, это другое. — А что мне теперь делать? Ну, — Антон обводит себя рукой, словно уже так должно быть всё понятно, — если мама вдруг… — Да не узнает твоя матушка ничего, хватит страху нагонять. Я не расскажу, ты не расскажешь — вот и тайна в могиле, дошло? Антон кивает, расфокусировано глядя на собственные пальцы. — Договорились. Наш секрет, — и тянет лыбу. Началось. Видит бог, Рома держался до последнего. И, когда его ладонь почти достигает дурацкого затылка Антона, со стороны слышится вскрик. — Эй вы, двое! Что вы тут делаете?! Стоять, кому говорю! Недокуренная сигарета выпадает у Антона из пальцев и он разворачивается, как только Рома хватает его за рукав и тащит прочь. Движение — жизнь. Или, если цитировать философов: «Рождённый бегать пизды не получит». Конечно, Рома всю жизнь придерживался принципа стойко встречать проблемы лицом к лицу. Но не когда за этим стоит опасность попасть под горячую руку охранника при попытке научить Антона курить. Охранник расскажет директору. Директор позвонит матери. И уже там пиши пропало. Рома мало чего боялся в своей жизни, но если бы он выставлял рейтинг самых опасных явлений в мире, то рассерженная мать взяла бы заслуженное золото. — Шевелись, шевелись, — бросает Рома через плечо, не стараясь рассмотреть, плетётся ли за ним Антон. Его пальцы всё ещё сжимают чужой рукав, но опасность слишком велика, чтобы даже пытаться оставить этого задохлика позади. Он слушает удаляющуюся ругань за спиной и лишь надеется, что старик не рассмотрел их с этого ракурса. Они замедляются лишь когда школа остаётся далеко позади, а перед лицами вырастает стена леса. Антон первым подаёт признаки жизни. Тихое мычание превращается в едва слышный истерический смешок. Громче, громче, пока его сдавленный хохот не подхватывает Рома. — Кажется, нам пиздец, — констатирует Рома, падая в сугроб. Антон не отвечает, задыхаясь от смеха, но покорно падает рядом, всё ещё неконтролируемо вздрагивая. Это был старый кроссворд. Волки бы его драли. Рома пополняет копилку общих секретов. 2000, февраль. Рома предпочитает смотреть страху в лицо. Так было всегда. Так будет и дальше. Рома считает, что терять голову при первом проявлении неизвестности — глупость. Рома готов поклясться всем на свете, что он будет в порядке. Потому что признать, что всё пошло наперекосяк — страшно. А Рома, как известно, не боится. Пока это не что-то, преследующее по пятам. Не физическое, но липкое метафорическое, воняющее железом и тошнотворной сладостью. Он не оборачивается; ему достаточно слышать, как за спиной хрустят шаги Антона, припустившего следом. Снег забивается в рот, толкается за шиворот колючей крошкой, мешает видеть дальше вытянутой руки. Он бежит, не смея остановиться. Рома мечтал, что это окажется дурным сном. Наваждением, вызванным чем-то старым и далёким. Он был здесь раньше. Он надеялся, что никогда больше здесь не окажется. Антон задыхается. Между ними метр, но ощущается он вечностью. Рома ускоряется, мысленно умоляя Антона не останавливаться. Это было тупой идеей. Это было худшим решением в жизни. Ему не нужно было видеть, чтобы тошнота подкатывала к горлу. Антон видел. Рома боялся, что теперь всё станет ещё хуже. Это уже происходило. Это повторялось. Стекающий по коже ужас почти загнал его в тупик. Полчаса — не такой уж долгий срок. Раньше Рома не знал, что за тридцать минут всё может перевернуться с ног на голову. Если бы только они не шерстили лес в поисках укромного места для очередной попытки научить Антона курить, не кашляя после каждой затяжки. Рома и в прошлый раз знал, что это плохая идея. Ему стоило понять, что в этот раз всё могло закончиться ещё хуже. Он не был силён в долгосрочном планировании — и поплатился. Черное нечто всё ещё стояло перед глазами. О, будь он проклят, если бы не узнал гараж с первого взгляда. Будь он дважды проклят, что не сумел убедить Антона не совать свой нос, куда не следует. Призрачный скрип стоит в ушах. Приторный, словно смех. Болезненный, как оплеуха его убеждениям. Он правда верил, что после ситуации с Бяшей стал осторожнее. Антон потратил на разглядывание всего долю секунды, но этого было достаточно, чтобы он отшатнулся, почти рухнув в снег. Этого было достаточно, чтобы его стошнило, а в глазах у него поселился такой отчаянный страх, которого Рома не видел ни разу в жизни. Они рванули оттуда, как только заслышали стук, эхом звенящий о металл. Рома не смотрел. Не оглядывался. Не хотел знать, что они не одни. Возможно, прошла вечность, пока они добежали до дома Антона. Рома не считал. Ему едва удавалось заглушать рёв крови в ушах. Дверь за ними захлопнулась с такой силой, что вешалка у входа задрожала. Под кожей скребло и Рома, не выжидая, ухватился за плечи Антона, с силой впечатывая его спиной в дверь. Что-то бурлило в нём, заставляя пальцы дрожать. — Клянись! — рявкнул он, не обращая внимания на то, как Антон втягивает голову в плечи. — Клянись, что никому и никогда этого не расскажешь. — Я… Да. Хорошо. — Поклянись, блять! — Клянусь, — его выдавала дрожь в голосе. То ли остатки адреналина, то ли скользкий страх заставили его натянуто кивнуть. — Я никому не расскажу. — Это наш секрет. Никто об этом не узнает. И особенно ни слова Бяше, ты понял? Антон вновь кивнул. В его глазах всё ещё отражалась картина увиденного. Размазанный по лицу ужас никак не желал исчезать. Голова Карины показалась из дверного проёма на кухню. Будто в замедленной съёмке она выплыла в коридор, вытирая руки полотенцем и блуждая по ним обеспокоенным взглядом. — Мальчики, у вас всё хорошо? Рома пробормотал, что всё замечательно, даже если это было чистейшей ложью. — Я почти закончила с обедом. Присоединишься к нам, Ром? — Рома уже уходит, — выплюнул Антон, не смотря в их сторону. Рома не спорил. Не прощаясь, выскользнул за дверь, еле сдерживая раздражение. Он ненавидел секреты. А особенно те, что обещали страдания кому-либо из близких. 2000, апрель. — Ты мне вот что скажи: ты приёмный? Антон смотрит на него, как на умалишенного: — Мама крашеная, идиот. Это многое объясняет. 2000, август. Погода выдалась ветреной и дождливой. Перепрыгивая через лужи, Рома кутался в ветровку, закрываясь от косых капель. Не то чтобы ему не было, чем заняться, но Бяша был занят строганием очередной ерунды из деревяшек, а дома отключили электричество. Рома выбрал беспроигрышный вариант: они с Антоном не виделись с прошлой недели, когда в последний раз ходили на озеро. Он постучал раз, другой, но никто не ответил. Он не стеснялся, считая дом Антона своим вторым пристанищем, но иногда ему было стыдно врываться просто так. Когда капля проскочила ему за воротник и скатилась по спине, он посчитал, что ожидание того не стоит. Дверь поддалась без единой заминки. Знал бы он, что его тут ждали, не топтался бы на пороге в непогоду. В коридоре было темно. В настороженной тишине Рома взбежал по лестнице на второй этаж, запретив себе думать о плохом. Дверь в комнату Антона была приоткрыта и он, едва дыша, заглянул внутрь. Антон растянулся на ступе перед окном и с этого ракурса Рома не мог разглядеть, что именно тот читает. Шестерёнки в его голове завертелись с такой скоростью, что Рома мог поклясться, что услышал, как их шум вторит в ушах. Нужно было сделать лишь три шага. Осторожных, тихих и скрытных. Он толкнул дверь так мягко, словно она могла развалиться под его ладонью. Шмыгнул внутрь, словно ниндзя. Замер, проверяя, не заметил ли Антон его присутствия. И, поняв, что тот вообще ни на что не реагирует, крадучись, сделал победные шаги. Дело было за малым: резко опустить руки на плечи и крикнуть прямо в ухо. — Дом горит, хозяин спит! Антон подскочил так отчаянно, что стул ударил Рому по коленям. Грязно выругавшись, Антон схватился ладонью за грудь, будто сдерживал сердце от побега. Рома честно держался, но так и не смог побороть себя, согнувшись пополам от смеха. От нахлынувших слёз всё плыло и ему пришлось сделать несколько глубоких вздохов, чтобы привести себя в относительную норму. — Ты хоть иногда в реальность возвращайся, — Рома выплюнул это почти задорно, всё ещё немного хриплый от недавнего приступа. — Дверь открыта, дома никого, а ты тут сидишь. Украдут, и глазом моргнуть не успеешь. — Украдут? Телевизор? — Антон выглядел почти трогательно напуганным и Роме пришлось сдержать порыв взлохматить его волосы. — Тебя украдут, башка. А где все? Антон фыркнул, наконец додумавшись поднять стул. — Уехали в город Оле за покупками. Меня оставили, — он запнулся, а кончики его ушей налились розовым, — дом сторожить. — Вы же обычно все вместе, — удивился Рома, заваливаясь на кровать Антона прямо в мокрой одежде. Скривившееся лицо друга он проигнорировал. — Где уже накосячил, сторож? Антон пожал плечами и полез в шкаф. Из-за открытой дверцы было невозможно рассмотреть выражение его лица, но Рома знал, что тот раздраженно закатывает глаза. — Наказан. За кроссовки. Ну, ты помнишь. Рома протянул многозначительное: «А-а-а», будто ему было не всё равно. Карине обычно был нужен лишь повод, чтобы запереть сына дома. — Подумаешь, — хмыкнул Рома, на лету поймав брошенное в него полотенце. И, принимаясь вытирать мокрые вихри на голове, доверительно уточнил. — Если бы ты их потерял, я бы ещё понял. Ну да, намочил, но они же за пару часов на солнце высохнут. — Я ей так и сказал, — рассеянно кивнул Антон, нерешительно держа в руках какой-то журнал, словно не знал, стоит ли его отложить на потом. — Ну вот тогда она меня и наказала. — Ты ещё будешь огрызаться, неблагодарный? — взвизгнув, Рома изобразил Карину, с удовольствием наблюдая, как разглаживается недовольство на лице Антона. — Спорю на пачку Орбита, она тебе так и сказала. С самодовольной усмешкой Антон тут же протянул ему раскрытую ладонь: — Тогда давай сюда. Она сказала: «В моём доме ты мне перечить не будешь». В этот стон Рома вложил каждую крупицу испытанного унижения. Порывшись в карманах, достал полупустую пачку и бросил в Антона, надеясь, что тот не поймает. Антон поймал и Рома пожалел, что вообще брал его в свою команду, когда они играли на физкультуре в школе. — Полпачки будешь должен, — протянул предатель, бросая жвачку на подоконник. И, всё же оставив журнал раскрытым, вернулся на стул, развернувшись к Роме вполоборота. — Не волнуйся, я с тобой поделюсь. Ты же мой лучший друг. Рома бросил в него подушку и злорадно усмехнулся, попав прямо в голову. — А ты чего, кстати, пришел? — оставив подушку на коленях, Антон встрепенулся, будто до него только дошло, что в его доме посторонний. — Ах, ну конечно, не успел прийти, а уже выгоняют, — он вложил в голос столько неподдельной (притворной) обиды, сколько вообще мог собрать. — Бяша занят, дома отключили электричество. Маман работает. Скучно. Антон отбросил подушку обратно и вернул взгляд в журнал, но Рома смотрел в его лицо, так что было глупо отрицать, что тот даже не пытается читать. Антон молчал мгновение, но в итоге лишь неопределённо повёл плечом, пытаясь придать голосу максимальное безразличие. — А, ну да. Я забыл, что ты ко мне приходишь, когда все нормальные варианты заканчиваются. Если бы Рома мог, он бы почувствовал укол вины. — Ты идиот, да? Не отвечай, я знаю, что да. Ты же знаешь, что это не так. Антон бросил на него долгий взгляд и Рома почему-то не понял, что он означает. — У нас тоже нет электричества. Был рад повидаться. — Да ладно, Тоха, ты обижаешься, что ли? — Роме пришлось сдержаться, чтобы не подскочить с кровати слишком быстро. Шаг в сторону друга дался ему слишком тяжело. — Я же пошутил. Без тебя скучно, ну. Антон отследил взглядом, как Ромкина ладонь держит его за плечо. Смотрел несколько мгновений, пока его взгляд не смягчился. Рома выдохнул. Мысленно. Антона было слишком легко успокоить. Не то, чтобы Рома когда-либо мучил себя виной, но иногда он пользовался этим сверх меры. — В столе лежит «Фантастическая четвёрка», — окончательно оттаял Антон. Рома рванул к столу, проигнорировав донесшееся в спину: «Придурок». Иногда Рома позволял себе насладиться тишиной. В те редкие моменты, когда по стеклу били капли, а Антон переворачивал очередную страницу, он чувствовал себя почти умиротворённо. Антон подал голос, когда стало почти темно. Рома морально подготовился к атаке информацией, как это обычно происходило, когда Антон читал какую-то хрень. — Ты знал, что на нудистских пляжах можно находиться, только если твой член не больше определенной длины? Антон прозвучал так обыденно, что Рома ответил на автомате, даже не задумавшись над смыслом вопроса. — Интересно, какой длины. Антон на мгновение уткнулся обратно в журнал и тут же уточнил: — Ты проходишь, — он хмыкнул себе под нос. — Вроде бы 18-20 сантиметров, в зависимости от конкретного пляжа. Ауч. Рома сделал вид, будто первой фразы не существовало. — Хуясе, — присвистнул Рома. — Значит, для большинства людей проход свободный. Он не собирался произносить «большинство» с таким нажимом. — Ну да, это сделано чтобы никто не комплексовал. Рома всё ещё был немного обижен. — Я бы тоже комплексовал, если бы у барышни рядом со мной был член 20 сантиметров. Взгляд Антона был таким отчётливым, что Роме пришлось поднять голову, чтобы понять, почему тот резко замолчал. Антон был красным и могло показаться, что он только что целиком запихнул в рот перец чили. О, вперёд, не сдерживайся. Только Рома об этом подумал, как Антон забулькал и рассмеялся (забулькал, серьёзно?), заглушив собой усилившийся дождь. Роме пришлось потратить несколько мгновений, чтобы осознать собственные слова, и тогда он присоединился со своим лающим смехом, отлупив кулаком ни в чем не повинную подушку. — Всё, бля, хватит с меня твоей информации. Хватит уже воровать журнальчики своей матушки. — В туалете, кроме них, ничего нет, — сипло выдохнул Антон, всё ещё сотрясаясь от смеха. — Вообще-то, в прошлый раз там был выпуск «Сад-огород» за май. — Значит, в следующий раз я расскажу тебе лучший рецепт кваса. — Я приду со своей банкой. Открой окно. Антон, ни капли не удивившись, потянулся к оконной раме и со скрипом отодвинул стул в сторону. Это не было чем-то необычным. Существовало несколько правил. Всегда открывать окно, если куришь в комнате Антона. Убедиться, что никто из Петровых не в состоянии застукать грехопадение. Вывешиваться наружу, чтобы минимум дыма проникало внутрь. Прятать окурки обратно в пачку. По окончании ритуала активно махать любой тряпкой по комнате в течение нескольких минут, пока не убедишься, что нет ни намёка на запах дыма. Готово, вы великолепны в своей отвратительности. Из открытого окна хлынул ветер и косые капли дождя опустились Роме на плечо, когда он резво забрался на подоконник. Умостив одну ногу на батарее, он подтянул её ближе к себе, упираясь щекой в колено. Зная, что Антона это разозлит, вторую ногу Рома поставил на уголок его стула. Первая затяжка отозвалась взволнованным шипением, а Рома даже не попытался выдохнуть наружу. — Когда вернутся твои? — уточнил он, прикинув в уме, стоит ли показаться чуть более воспитанным, чем он есть на самом деле. — Раньше девяти не вернутся, — успокоил его Антон, помахав перед лицом ладонью. Теперь он мог быть спокоен. Шуршание дождя действовало странным образом умиротворяюще. С каждым медленным вдохом казалось, что он распутывает крепкий узел в своей груди. Мысли, до этого беспорядочно витающие в голове, затихли и улеглись на дне сознания. Иногда, после длительного перерыва, кончики пальцев гудели от покалывания. Взволнованное сердцебиение напоминало, что в этот самый момент Рома живее всех живых. — Знаешь, — медленно протянул он, привлекая к себе внимание. И, дождавшись, пока Антон вскинет голову, продолжил. — Я ненавижу всё, что ты любишь. Конечно же, он намекал на все эти странные внезапные приступы Антона, когда он пытался бросить в Рому очередным странным фактом, только что прочитанным в очередном журнале. Антон, видимо, подумал иначе. Он окатил Рому долгим вдумчивым взглядом, прежде чем вернуть внимание журналу. В наступивших сумерках даже нельзя было рассмотреть буквы. — Поэтому ты так ненавидишь себя? — после густой паузы бросил Антон, не поднимая головы. На секунду Роме показалось, что все звуки затихли. Сглотнув, он дёргано затушил окурок о внешнюю часть подоконника и бросил обратно в пачку. Рома сделал вид, что ничего не услышал. Склонившись над чертовым журналом, Антон молчал. Но, не сводя с него взгляда, Рома видел, что глаза его не двигались. — Повтори. Голос показался чересчур натянутым. Он не хотел поднимать эту тему, но тугой узел в груди вновь завязывался так крепко, что дышать стало невозможно. Он изо всех сил пытался оттянуть момент этого разговора. И, честно говоря, целый год у него получалось вполне неплохо, но он понял, что время пришло. Иначе кто-то из них взорвётся. Оставалось надеяться, что это будет не он. Антон сделал глубокий вдох, а затем с силой отшвырнул журнал куда-то в сторону и вперился в Рому глазами, полными не то боли, не то презрения. Рома не смог в достаточной мере рассмотреть, чтобы вычленить одну конкретную эмоцию. — Повтори, повтори, повтори! — взвыл Антон не своим голосом и сжал кулаки, не определившись, куда их девать. — Ты держишь меня на коротком поводке, вот что. Не подпускаешь ближе, но не позволяешь отойти на шаг. Тебе не надоело играть в это блядское «тяни-толкай»? — он сделал сиплый вдох и резко вскинул руку, не давая Роме его перебить. Рома даже не собирался. — Скажи мне, ты слишком труслив, чтобы признать в этом что-то настоящее или просто слишком эгоистичен, чтобы дать этому зародиться? Рома бессмысленно на него пялился. При наличии у него ответов на любое слово, в нужные моменты у него внутри будто что-то щелкало, не позволяя вымолвить ни звука. Антон не унимался, ещё сильнее распаляясь от молчания Ромы: — Думаешь, я тупой? Я вижу, что ты просто позволяешь мне быть рядом. Даёшь мне вот такую крошечную надежду на то, что однажды!.. Однажды ты прекратишь быть таким ебланом и четко скажешь мне «да» или «нет». Я просто плетусь за тобой, как сломанный хвост, который у тебя не хватает духу оторвать. Даже не касаясь его, Антон ударил ровно в цель. В груди тут же расползлось горячее, неопознанное чувство. Это было паршиво, потому что Антон читал его как раскрытую книгу и давно знал все его скрытые намерения, сознательно позволяя водить себя за нос. — И теперь ты молчишь. Конечно, сука, ты молчишь, — криво усмехнулся Антон, хотя глаза его приняли какое-то пустое выражение. — Так всегда происходит: тебе нечего сказать, когда тебя припирают к стене. Рома сглотнул образовавшийся ком, попытавшись придать голосу хоть каплю той уверенности, которую он хотел бы ощутить. — Ты мой лучший друг, — будто этим он мог объяснить своё поведение в полной мере. — Я не могу так, потому что это ты. Антон склонился на своём стуле и почти уткнулся лбом ему в ногу. — Ты можешь, именно потому что это я. Ты думаешь, что я всегда буду ждать тебя, как псина, надеясь хоть на что-то. Но даже у моего терпения есть предел. Рома не знал, какое из слов послужило спусковым крючком к той ярости, что наполнила его нутро. Живот обожгло, а в голове затуманилось от осознания: либо он скажет всё прямо сейчас, либо потеряет Антона не только как друга, но и как… то, что у них сложилось. — Хорошо, блять. Хорошо! Хочешь узнать правду? Хочешь услышать четкий ответ? — казалось, от яда в его словах что-то плавится у Ромы под кожей. Согнувшись, он уперся руками в спинку стула по обе стороны от плеч Антона, едва покачнувшись от прилагаемых усилий. — Тогда слушай внимательно, ушлёпок, потому что дважды я повторять не буду. Я тебя… Договорить он не успел. Стул, едва накренившись, с протяжным скрипом завалился назад, издав грохот такой силы, что его можно было расслышать за пределами дома. Они оба оказались среди обломков, сплетаясь в злой ком из тел. Рома решил, что это знак ему не называть вещи своими именами. В оседающей темноте казалось, что глаза у Антона светятся, и Рома позволил себе несколько лишних секунд, чтобы удостовериться, что сознание его обманывает. А потом случилось нечто. С отчаянным, утробным рыком Рома подался вперёд, но на полпути Антон встретил его так же безумно, яростно и безрассудно. От резкости они стукнулись зубами, но Рома проигнорировал ноющую боль, позволив себе впиться зубами в чужие губы. Не зная, действительно ли он хотел этим что-то показать или это стало моментом выхода эмоций, не дающих покоя. Рома не позволил себе ни капли нежности, почти в неистовом исступлении сминая губы, кусая до крови и слизывая солёные капли языком. Сердце грохотало, и его шум бился в ушах, заглушая дыхание Антона, горячо оседающее на коже. Не то озверевший поцелуй, не то грызня. Честное слово, он даже не понимал, что происходит. Он дал себе ровно секунду, чтобы насладиться, но мозг постепенно возвращался в обычное состояние. И, стоило ему в полной мере осознать, что он творит, как Рома тут же оторвался, игнорируя недовольный вздох Антона. Не сказав ни слова напоследок, он подорвался и пулей вылетел из дома, бросившись наутёк. Дождь щедро поливал его, остужая пыл. Рома ненавидел секреты. У него был один. Главный, единственный — называйте, как хотите. Сути это не меняло. Это была тайна, похороненная Ромой внутри самого себя настолько глубоко, что даже он сам с опаской поглядывал на место погребения, не рискуя приблизиться. И всё же, правда была в том, что его главным секретом был Антон. 2001, 19 января. Рома нетерпеливо отстукивал ритм ногой, притаптывая снег. Он еле сдержался, чтобы не налететь на Антона прямо в школьном коридоре, но в последнее время проблемы ему были ни к чему. Тогда, еле открывая рот, чтобы не повысить голос, он «вежливо попросил» Антона встретиться на их месте после занятий. Он не указал точное время, но Антон опаздывал, и это бесило ещё сильнее. Мороз обжигал щёки и обвивал открытую шею, словно удавка. Ветер подталкивал темнеющее небо, накрывая лес куполом тишины. Возможно, именно это стало причиной, по которой Рома расслышал скрипящие шаги за спиной. Он развернулся, еле сдерживая себя, чтобы не наброситься без разъяснений. В нём всё кипело и пришлось впиться ногтями в ладонь, чтобы не позволить себе двинуться с места. Рома глубоко и медленно вдохнул, когда Антон пружинящей походкой подобрался ближе. — Антон, — сухо произнёс он; официальность его тона не на шутку обеспокоила даже его самого. — Рома, — пробормотал Антон, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Как предусмотрительно. Словно он уже что-то понимал. Он дал себе несколько секунд, чтобы встряхнуть мысли и понять, как лучше подступиться и не сесть за решетку за непреднамеренное. — Уёбок, — выплюнул Рома, поняв, что слал всё спокойствие далеко и надолго. Удивлённый, почти испуганный взгляд Антона на него никак не повлиял. — Знаешь, а люди ведь шепчутся. — Что… О чём шепчутся? Ты мне объяснишь, в чём дело или мы просто постоим тут и будем бросаться обвинениями без причины? Рома вновь сжал кулаки и в этот раз даже сложил руки на груди, чтобы не позволить себе лишнего. Казалось, Антон начинал что-то понимать, но до конца осознание его голову так и не посетило. Как удобно притворяться, что ты ничего не знаешь. — Да о том, — вставил Рома, заскрипев зубами. — Ты меня за кого вообще держишь, а? Думаешь, можно просто ходить и всем вокруг рассказывать, что тебе в голову взбредёт? И, блять, у тебя ещё и хватает наглости сейчас смотреть на меня, будто ты вообще не при делах, — он втянул морозный воздух и внутри всё на мгновение замерло. — Скажи мне, зачем ты это сделал? Вот просто, нахуя, а? Я пытался понять, о чём ты вообще думал. Но, блять, не поверишь — никак не получается. Антон мгновение тупо смотрел на него, не в силах сложить два и два. — Да что я сделал вообще? Кому и что я сказал? Ты можешь перестать говорить загадками и сказать, что именно тебя так разозлило? Я тебе не экстрасенс какой-то. — О. Так теперь ты делаешь вид, что действительно ничего не знаешь, да? Хорошо, ладно, давай я тебе намекну. Вот я живу свою жизнь, доверяю своему другану, а потом ко мне приходит человек и, — не поверишь! — заявляет, что ты рассказал такой секрет, что человеку даже сложно с ним смириться. Как думаешь, а, Тоха, что же за секрет такой ты кому-то поведал? Антон моргнул. Медленно, неосознанно сделал шаг назад, и от этого короткого движения кровь Ромы вскипела пуще прежнего. — Она рассказала тебе, — прошептал Антон, словно сам не верил в происходящее. — Я хотел рассказать тебе, позже, но не думал, что она сама к тебе подойдёт. — Да ладно, а есть что-то, о чём я ещё не знаю? — от его ледяной ухмылки показалось, что воздух тоже стал холоднее. — Поделись со мной сейчас. Что такого знает она, но не знаю я. Может быть, где именно находится гараж? А, точно! Может быть, место, где в последний раз я тебя зажал, пока ты, сука такая, кряхтел на коленях? Давай, блять, — сплюнул Рома, — скажи мне, чего ещё я не знаю. Воздух, казалось, искрился. Можно было протянуть руку и ощутить характерное потрескивание на кончиках пальцев. Напряжение повисло, отчётливо разделив их по разные стороны невидимого барьера. — Я рассказал ей, что мы переезжаем. И эти слова прозвучали, как та самая отрезвляющая пощечина. — Лжец. Вы не можете уехать. Рома не чувствовал лица и не мог с точностью понять, что такого в нём увидел Антон, когда разочарованно покачал головой. — Мне нет смысла врать. Ты уже всё знаешь. Мы переезжаем в марте. Я хотел сказать тебе раньше, но боялся. Рома не спросил, чего именно Антон боялся. Он уже знал причину. Понимал, что Антон не мог сказать, потому что не хотел услышать, насколько Роме плевать на его переезд. А Рома, в свою очередь, понимал, что не сможет правильно отреагировать на такую новость, не дав Антону повода подумать, что его переезд останется чем-то незначимым. — Всё равно. Всё равно. Она сказала о другом. Она знает про гараж, мудила ты чёртов, — от отчаяния в собственном голосе Рому затошнило. — Откуда ей знать, если это не ты ей рассказал? — Я не знаю. Клянусь, я без понятия. Я ей ничего не говорил. Рома почувствовал, что готов взорваться: — А кто? Твой злой двойник? Да кроме нас с тобой про гараж знает только Бяша, но он бы в жизни никому не признался. Антон выставил поднятые руки вперёд, словно этот жест мог Рому хоть как-то успокоить. — Не знаю я, понятно? Я всего лишь рассказал, что мы переезжаем из-за странного типа, который постоянно ошивается где-то рядом, — Антон раздраженно пожал плечами и устало потёр виски. — Она не знает про… Ну, ты знаешь, про мою семью. Она просто сложила факты воедино и пришла к своему выводу. Рома мог бы ему поверить. Мог бы успокоиться, чтобы в итоге всё не пошло наперекосяк. Но он уже слишком разошелся и объявление перемирия означало капитуляцию. А Рома, уже накрутив себя заранее, не мог позволить себе проиграть. Рука сама собой скользнула в карман, нащупав рукоятку. Холод металла обжёг пальцы, но вместо спокойствия принёс лишь дополнительную волну раздражения. Он даже не мог сказать, что его разозлило. Он не хотел об этом думать. — Дай мне хотя бы одну причину, которая бы объяснила, какого хера ты вообще с ней об этом говорил. Он молчал. Рома сделал шаг вперёд и Антон не попытался отшатнуться, хотя ему точно стоило это сделать. — Ты рассказываешь своей подружке слишком много, Антон. Ты, — рука взметнулась, хватая Антона за воротник куртки, чтобы притянуть ближе. — Тот человек, который умолял меня не связываться с Полиной. Ты. Тот, кто ставил мне ультиматумы и следил за моими передвижениями, чтобы не позволить мне остаться с ней наедине. Ты. Чертов двуличный ублюдок. Он говорил спокойно, голос его почти превратился в шипящий шепот. То ли это, то ли нож, прижатый к горлу — что-то заставило Антона дрожащей рукой ухватиться за его запястье. Рома едва сдержал порыв, чтобы не стряхнуть его ладонь. Лёгкие горели, напитываясь холодом снаружи и жаром изнутри. Дыхание было таким едким, что мозг путался в словах, которые Рома хотел и должен был сказать. — Прекрати. Ты не в себе, — слабо пролепетал Антон. И Рома прижал лезвие крепче, недовольный тем, как Антон даёт заднюю. — Я не в себе? Я?! — сдавленный смешок покинул горло. — О, нет. Ты. Ты, блять, не в себе. Я знаю тебя столько лет, Тоха, но даже мне иногда страшно находиться рядом с тобой. Очередная ухмылка скрутилась в животе, выплёвывая наружу подступившую истерику. Антон, как загнанный зверь, смотрел на него широко распахнутыми глазами, боясь пошевелиться. — Ты замечал, как выпадаешь из реальности? Как часто ты ловил себя на том, что внезапно в тебе проступает что-то настолько гадкое, что по коже проходит озноб? Ты наблюдал те моменты, когда прекращал быть собой? Ты боишься себя? Ты помнишь себя? — поток вопросов, на которые он не хотел ответов. Рома давно заметил эти изменения, понимая, что Антон бы никогда их не рассмотрел, не запомнил. — Как думаешь, безопасно ли Оле находиться рядом с тобой? Последний вопрос оказался тем самым рычагом давления, о котором Рома даже не подозревал. Антон дёрнулся так резко, что нож прочертил красную полосу под его подбородком, но он словно не заметил боли. Ладонь поверх запястья Ромы сжалась с силой, которую Рома никогда бы в нём не рассмотрел. Это был один из тех самых чертовых моментов, о которых Рома только что распинался. И, пока Рома хлопал глазами, его рука оказалась за его спиной, прижатая к пояснице в неудобном изгибе, а он сам обнаружил себя лицом в снегу. — Как думаешь, безопасно ли тебе находиться рядом со мной? — бесстрастно произнёс Антон, надавив коленом и выхватывая нож из ослабевших пальцев. — Ты, — Роме пришлось сделать рваный вдох, прежде чем он смог продолжить, — какого хрена творишь? Отпусти, блять. Антон, не впечатлившись, усмехнулся. Рома ощутил тяжесть его тела, когда он навалился сверху, не позволив двинуться, и смешливым голосом зашептал прямо ему на ухо, посылая по коже разряды болезненной пульсации. — Боишься ответить? Я сделаю это за тебя. Ответ: нет. Ромы попытался сделать вдох, но грудь отозвалась болезненным давлением. Тихий смех Антона согрелся у него за ухом. И, прежде чем в глазах у Ромы стало темнеть от нехватки кислорода, Антон встрепенулся. И, забрав его нож, унёсся прочь, словно чей-то далёкий голос звал его за собой. Раскинувшись на снегу, Рома кашлял и пытался отдышаться, впиваясь взглядом в черное, пустынное небо. Рома ненавидел секреты. А особенно — их последствия. 2009, 18 февраля. Неряшливым движением Рома отключил будильник. На задворках сознания он помнил, что даже не устанавливал его. Но он в целом смутно помнил хоть что-то о прошлой ночи после третьей бутылки, поэтому не мог быть уверен в своих действиях в полной мере. В голове всё ещё вились остатки мыслей. То ли сон, то ли далёкие воспоминания, которые Рома когда-то задвинул на задворки сознания. Всё перемешалось, но казалось, что ночью он прожил целую жизнь, которая больше не принадлежала ему. Отлепив лицо от диванной подушки, он спросонья оглядел комнату. Движение вызвало в нём прилив головной боли и он выругался, сглотнув горький привкус во рту. Попытавшись встать, он задел ногой одну из бутылок, и вслед за ней покатились ещё несколько стекляшек, вызвав новый взрыв звуков и последовавшей за ними пульсации в голове. Густые сумерки, проглядывающие сквозь щель в кухонных занавесках, не позволили точно определить время суток, а заглядывать в экран телефона он не хотел по соображениям безопасности собственных глаз. Его шатало даже сидя. Он не мог вспомнить, сколько вчера выпил, но чувствовал себя так отвратительно, что казалось: он выпил всё, что в него могло вместиться. А затем выпил ещё, предварительно освободив желудок. Первичный осмотр комнаты дал Роме понять, что в ней ничего не изменилось со вчерашнего дня (если судить по обрывкам его воспоминаний), но что-то, что его мать обзывала интуицией, кричало внутри и запускало сигнальные огни в мозг. Он прислушался к шуму воды в ванной, позволив себе на мгновение прикрыть глаза. А затем резко распахнул их, окончательно приняв вертикальное положение. Вода в ванной. В его пустом доме. Какого черта. Всё ещё пошатываясь и пытаясь словить баланс, он поднялся, чтобы проверить. В его памяти не всплыло ни одной картинки вчерашнего дня, в которой он бы принимал душ. И всё же, решительно настроившись, он был обязан удостовериться. Медленно, считая шаги, он двинулся в сторону коридора, не заметив, как его тень отлепилась от стены. В ванной комнате стояла удушающая от пара влага. Кое-как пробравшись к смесителю, он выключил воду, обрадовавшись наступившей тишине. Рука дёрнулась к запотевшему зеркалу и Рома мягко провёл ладонью по гладкой поверхности, открывая себе вид на собственную ничтожность. Вместо собственного лица он увидел Антона, стоящего за его плечом. Он дёрнулся так резко, что сбил с раковины стакан с зубной щёткой, и обернулся, чувствуя болезненно быстрое биение испуганного сердца. Антон не исчез. Стоя в дверях, он наблюдал за Ромой с лёгкой улыбкой, блуждающей на губах. Руки, сложенные на груди; длинные пальцы, мягко отбивающие неизвестный ритм поверх ткани рубашки. Он выглядел весёлым и, если бы так можно было сказать, довольным собой. — Хочешь, я расскажу тебе секрет? — вместо приветствия произнёс он. Рома замер, всё ещё не веря, что его мёртвый друг стоит в его доме. Рома, блять, ненавидел секреты. Но, глядя на человека напротив, не понимал, как мог не заметить, что в нём нет ничего от того Антона, которого он знал. Был один секрет, которым Рома не обладал. И сейчас, глядя в насмешливый прищур чужих глаз, нервно кивнул. Это был секрет, который он жаждал узнать больше любого другого.