Лакримоза

Рома выцарапал последнюю ложку из жестяной банки. Кофе закончился. Силы и понимание происходящего — тоже. Антон наблюдал. Молчал. Он вообще не произнёс ни слова с того момента, как Рома попросил его выйти из ванной и дать ему пространства, чтобы привести себя в порядок. Он не позволил себе ни единой лишней мысли. Если дать себе волю, то голова разорвётся от предположений. Секрет. Хочет ли он его знать? Он не был уверен. Воздух ночного леса ощущался по-особенному. На тон свежее, на градус прохладнее. На вечность дольше в лёгких. Он пропустил момент, когда они вышли наружу. Это даже не имело значения. Ветви сплетались черным коконом над головой. Возможно, в этом даже была особая романтика. Как рябило в глазах от контраста ночи и рассвета, как Антон шел впереди на расстоянии крошечного шага и не оставлял следов. Как его тень делилась надвое и у каждой рисовался собственный силуэт. Сквозь лес проступало небо. И туча, тяжелая и неестественно ровная внизу, казалась волной, накрывшей весь мир. Внезапно стало сложно дышать. Наверное, это всё сила самовнушения. Или подкатившая к горлу тошнота. Рома не был уверен. Всё стало таким странным, что он вообще больше ничего не знал. Не знал, почему и как Антон оказался в его доме накануне. Не знал, почему он сразу замолчал, стоило упомянуть некий секрет. Почему позволил ему смыть с себя сон и выпить кофе — тоже не знал. В этом гробовом молчании всё походило на последний ужин заключённого. Осталось лишь надеть кандалы для полной картины. Но кандалов не было. Вообще-то, он был волен не согласиться, мог не идти следом и даже не задавать вопросов. Но он так устал от неведения, устал от постоянной ноющей боли под рёбрами, что у него, по сути, даже не было выбора перед самим собой. Рома хотел ответов, даже если понимал, что некоторые вопросы лучше не озвучивать. Лес был тихим. Может быть, молчаливым. Рома понял, что это не та тишина, что наступает в ночи и длится до рассвета. Она была мёртвой и грузной, отчего казалось, что всё вокруг погибло. Он усмехнулся про себя, подумав, что, наверное, он скоро присоединится. Его всё ещё потряхивало. Он пытался отвлечься, рассматривая мир вокруг, но под низким куполом неба дрожь заползала под кожу и царапала кости. Рома хотел молчать, ожидая пока Антон сам заговорит. Но: — Кто ты такой? — вырвалось из него против воли. Наверное, голова и рот у него работали отдельно. Антон остановился и развернулся к нему вполоборота, так, что рассвет лизнул носки его ботинок и тут же спрятался в тени. Рома протёр глаза. Одна из его теней осталась лежать у самых ног: обычная, привычная. Вторая — спряталась Антону за спину и скалила зубы, прижимая длинные уши к голове. Рома даже не пытался это объяснить. — Я не Антон, — пожал плечами Антон, словно это была давно известная истина. — Я знаю. Но спросил не об этом. Антон повернул к нему голову, и его вязкий, стылый взгляд замер на уровне груди. — Думаешь, хочешь знать? Тень за спиной Антона приняла более чёткие очертания. Можно было подумать, что там спрятался заяц-переросток в человеческой шкуре. Рома помотал головой, пытаясь избавиться от наваждения. — Не знаю, — он прижал ладони к глазам. — Я устал думать, гадать и пытаться. Ты можешь, — он запнулся, — просто сказать? И в этой просьбе, прозвучавшей излишне уязвимо, Рома показался себе немного надломленным. Срочно захотелось покурить, чтобы прийти в себя. Антон кивнул. Упёрся спиной в ствол ближайшего дерева и смотрел, не мигая. Тишина пробралась под одежду и запустила по коже волну дрожи. Рома тоже молчал, потому что хоть один раз не хотел сдаваться по-настоящему. — Ты довольно любопытный, — наконец, подал голос Антон. — Часто заглядываешь, куда не надо. Много нарыл у своего начальника? — Ты это к чему? — не понял Рома, но Антон только усмехнулся, не пытаясь отвести взгляд. — Я не скажу тебе своего имени. Ты не расслышишь и вряд ли переживёшь. Но я могу дать тебе подсказку. То, как люди из посёлка пропадают по всей стране — не случайность. Роме казалось, что его водят за нос. Где-то среди бессмыслицы точно была правда, но Антон будто специально вертелся, перескакивая с одной темы на другую и заставляя теряться. — Это твоих рук дело? — попытался Рома, смутно припоминая заметки на столе Тихонова. Антон вдруг рассмеялся, но глаза его оставались пустыми. Рома отступил на шаг. — Ну что ты. Я на такую мелочь не размениваюсь. А вот твой дружок — да. — Что? — Роме показалось, что из него выкачали весь воздух. Голова гудела. — Он мёртв. Он не мог… — Да, да. Конечно, он не мог, — перебил Антон, цокнув языком. Его шаг показался бесконечным. — Здесь не мог. Но я ему помог. Или он помог мне — кто знает. В горле пересохло. — Ты не человек. Антон склонил голову к плечу. Прищурился, словно впервые увидел человека напротив. — Долго же до тебя доходит. Рома даже не оскорбился. Вытер вспотевшие ладони о штаны и заставил голос звучать ровнее. — А те люди, — он сглотнул ком в горле, — они — тоже? — Молодец. Не прошло и года, — с губ Антона сорвался язвительный смешок. — Раз уж ты такой умный, я дам тебе ещё одну подсказку. Мы одинаковые, но не совсем. А, — он принял задумчивый вид, сложив руки на груди. — Нет, слишком сложно для твоей крошечной головы. Они — это я. Но я — не они. Роме страшно не хотелось играть в эти игры разума. Он уже не думал, что ему хочется узнать правду. Не когда Антон подкидывает ещё больше вопросов. В висках пульсировало, но Рома честно пытался сконцентрироваться. — И много ещё таких, как ты? Антон вдруг посмотрел на него абсолютно серьёзно. И от этого контраста внутри что-то заныло. — Было достаточно. Иногда люди не видят ничего дальше собственного носа. Не могут заметить нас даже в тех, кто находится рядом. Но теперь остался только я. Так, как и должно быть. Рома должен был думать о другом, но мысли предательски цеплялись за «тех, кто находится рядом». — Антон? Ты с самого начала… ты был здесь. Антон замычал под нос, принявшись рассматривать свои руки. — Обычно мы становимся теми, кто загадал желание в момент уязвимости. Моральное истощение, неконтролируемая злость, утрата. Смерть. С Антоном вышло иначе. Мы были связаны всегда. Потому что он был частью той, кого я породил. — Нет, — пробормотал Рома. Желания, уязвимости, связь. Всё это было слишком. — Карина? Антон щелкнул пальцами. — И правда быстро соображаешь. И теперь мысли заклубились с такой скоростью, что получалось лишь хвататься за голову. Их было много, но теперь остался только один. Карина была такой же. Молчание Петровых с того момента, как Антон появился в посёлке. Все события складывались причудливым пазлом, впрочем, не показывая полной картины. — Что ты с ней сделал? Антон не ответил. — Что ты сделал с Антоном? И выбил улыбку на знакомом лице. Холодную, чужеродную и искажающую до неузнаваемости. — Хочешь знать? Голос прозвучал, словно из-под толщи воды. Лицо Антона покрывается трещинами, шипит в искажающих помехах. Черно-белое. Черное. Белое. Белое. Белое. Черное. Желтое. Как глаза цвета янтаря. Не человеческие. Мертвые. Звериные и древние как сам лес и грязь под его ногтями. Роме кажется, что его препарирует заживо; копаются в чреве, голове, мыслях с восторженным интересом. Рому тошнит. Антон поднимает на него взволнованный взгляд. — Все хорошо. Это я, — говорит Антон чужим голосом и на Рому пялятся его собственные глаза. Нет. — Не бойся. Это ты, — говорит существо и прикрывает голубизну во взгляде Антона. По вискам стекает капля пота, пока Рома руками хватается за снег. Белое. Белое. Черное. Белое. Как снег. Рома увяз. По колени в снегу, по пальцы во льдах, по горло в ужасе. Он поднимает голову с промерзшей земли. — Ты видел? — Что? — непонимающе переспрашивает Рома. — Ты видел моё тело? — участливо спрашивает Антон. — Ты видел его тело? — безразлично бросает не Антон. Его лицо плывёт. Он напротив. Он в сотне метров в небе. Он врос в кору дерева. Рома не выдерживает, извергая из себя остатки завтрака. — Хватит, — умоляет он, пытаясь удержаться за вращающийся мир. — Знаешь, где разница между безумием и бездной? — Антон утешающе гладит между лопаток. — С безумием можно жить. Купировать симптомы, прийти в относительную норму, уговаривать себя, что это проделки твоего мозга и надеяться на лучшее. Жить под наблюдением, под таблетками, в вечном страхе и надежде. Жить. Ладонь плавно тянется выше, почти болезненно впиваясь Роме в волосы на затылке. — Из бездны нет выхода. Разница — в правде. Безумие можно опровергнуть, а бездна — настоящая. Антон наклоняется, и его шепот становится тяжелым. Звучит над ухом, в коже, звенит под коленями. На его подбородке нет шрама. Вывернутые в суставах пальцы возвращаются в привычное положение. — Тебе было интересно, что я сделал с Антоном. Понравилось? Рома не может связать двух слов, все ещё подрагивая от колючих иголок, впивающихся прямо в мозг. — Тебе я показал. А он был участником. Вот так. И это «вот так» звучит его, Ромы, голосом. И потом он видит собственное лицо. Он не видит себя, но лицо напротив повторяет его выражение, и мир вновь начинает кружиться. А потом все прекращается в одно мгновение. Мир затихает, останавливается, приходит в тихую, звенящую норму. А Рома, глядя на Антона перед собой, сворачиваются прямо на снегу, потому что от этой резкой остановки стало ещё хуже. Теперь он сам вертится, а застывший мир обволакивается вокруг щиколоток. Антон безразлично смотрит сверху вниз. Рома не пытается подняться. Хрипит: — Что за хуйня? Получает: — Реальность. В глазах темнеет, но хлёсткая пощёчина резко приводит в чувство. — Твоя проблема в том, что я и есть бездна, Рома, — и от того, как он впервые озвучивает его имя, сжимаются внутренности. — Моя проблема в том, что я всегда выполняю обещания. — Желание, — Рома облизывает пересохшие губы, кое-как садится. — Антон загадал желание. Существо под маской садится рядом. Прижимается плечом. Поворачивает голову. И Рома хочет себя ударить за то, что так долго игнорировал очевидное. В нём нет ни капли от того Антона, что он знал. Он просто пытался обмануть себя. — Когда-то мы все были одним целым, — внезапно голос звучит настолько потерянно, словно монстр прекратил притворяться. — Наблюдали за миром, поддерживали баланс и прятались в тенях. Нас, — меня, — призывали, одаривали, чтобы взамен получить желаемое. Власть, богатство, слава, семья — их было столько, что даже не счесть, — он прикрывает глаза, откидывая голову назад. — Я выполнял свою работу, думая, что люди — меркантильные существа, способные всадить нож в спину при первой возможности. Но я ошибся. В застывшей паузе Рома молчит, боясь даже пошевелиться. — Первым, кто меня предал, оказался я сам. Вот что ясно: сложно ожидать подвоха от тех, кто прячется в тебе же, но у нас всегда были разные взгляды на жизнь. Они отделились, сговорились, заперли там, где раньше были лишь они. И всё, на что хватило моих сил — создать Алису, — хмыкнув, он выдохнул, но пар от его дыхания даже не попытался выйти наружу. — Возможно, я был к ней слишком жесток. Она ведь стала той, через кого я мог действовать. Собирала людей, желания, силы. Отдавала всё мне, чтобы я мог восстановиться. Но я не умею иначе. В его голосе не было раскаяния. Что-то похожее на боль, но настолько слабое, что Рома не пытался угадать. — Поэтому, стоило ей встретить Карину, я не волновался. До тех пор, пока она не стала жить, как человек. Пока не принесла в мир ребёнка, связанного со мной. Но и это не вызвало волнения — только трепет. Будоражащий, живой: словно всё, что происходило, должно было привести именно к этому. Я создавал миры, но не смог создать сосуд для собственного выживания. А она, оказавшись человеком — смогла. Он повернулся к Роме и заглянул в глаза. Улыбка его показалась неестественно живой. — И теперь я снова цел. Рома протянул дрожащие пальцы, кончиками едва касаясь чужого рукава. — Так ты — бог? — Что-то вроде того. Что-то вроде того. Роме казалось, что его эмоциями манипулируют. Он должен был злиться, ненавидеть, бояться. Но в нём осталась лишь усталость. — Я хочу загадать желание. Маленькое, разбитое божество перехватывает его пальцы. — Нет. Рома не успевает возмутиться, потому что холод отходит, теряется в том, как крошечные снежинки тонут в белых волосах. — Это не твоё желание. Это моё обещание. Но, — он склоняет голову, кажется почти настоящим, — я доброе божество, потому что я даю тебе выбор. Ты пойдёшь со мной. Либо по собственной воле, либо нет. — Разве это выбор? — Рома мысленно отвешивает себе оплеуху, потому что ему не нужно было улыбаться. — Лучше, чем ничего. Рома замолкает. Думает, перекатывает, взвешивает решение. — Мне положена последняя сигарета? Антон… Существо улыбается, кивая. Рома тянется в карман. Нащупывает смятую пачку и что-то, от чего пальцы замерзают. В его руках оказывается пачка и нож, который он забрал из мёртвых рук. Сигарета и правда последняя. Перевёрнутая. Кроме неё внутри болтается лишь зажигалка. Рома хмыкает себе под нос. Символично. Он прикуривает осторожно, почти трепетно. От первой затяжки по телу катится приятная истома. Голова, наконец, пустеет. Рома рассматривает зажатый в ладони нож. Он молча передаёт сигарету, и их пальцы соприкасаются. Антон втягивает дым, не отрывая взгляда, и передаёт обратно. Тишина вязкая, но впервые настолько правильная, что хочется скулить. Они передают эту последнюю сигарету друг другу, и каждый следующий раз пальцы касаются чуть дольше предыдущего. Антон оставляет ему последнюю затяжку. И в этот раз между их пальцев скользит двойной обмен. Долгое касание. Антон отдаёт ему сигарету, пока Рома вкладывает нож в его ладонь. — Будет больно? — подаёт он голос. Ровный и спокойный. — Нет. Рома кивает. Наконец, подносит фильтр к губам. Болезненный удар в бок касается его ровно в тот момент, когда изо рта вырывается дым. Действительно, совсем не больно. Но очень, очень холодно. Антон касается губами лба. Темнота затуманивает зрение.

***

Громкий стук в дверь прерывает мысли. Тихонов откладывает блокнот в сторону и трёт переносицу, снимая очки. Бросает безразличное, усталое: — Войдите. И на пороге кабинета оказывается Полина Морозова. Раскрасневшаяся от холода, запыхавшаяся, потерянная. Тихонов не показывает удивления. Но осторожно уточняет: — Чем обязан? Девушка мнётся всего секунду, оглядывается по сторонам и торопливо закрывает за собой дверь, проскальзывая внутрь. — Где Рома? — смотрит так, словно Тихонов саморучно запер молодняк в кладовке и не выпускает, пока не будут заполнены все документы. Тихонов бросает взгляд на часы. Вздыхает. Пропустил обед. — Наверное, дома. В мои обязанности не входит круглосуточное наблюдение, — он хмурится и замолкает на мгновение, прикидывая в уме даты. — Вообще, с сегодняшнего дня он должен выйти из отпуска, но, если честно, после всего произошедшего я не хочу его лишний раз трогать. Полина судорожно выдыхает и подтягивает к себе стул, садясь напротив. Склоняется к столу, и её голос звучит тише обычного. — Его нет дома. Я завтра уезжаю, так что… Хотела проведать напоследок. Там никого. Тихонов не впечатлён. Искренне игнорирует укол волнения в груди. — У людей есть свои дела, юная леди. Отошёл в магазин, в гости, да на почту, в конце-концов. Ты мне тут панику на ровном месте разводишь. — Ага, и отошёл он так надолго, что я жду его с самого утра, а соседи не видели пару дней. Хороши дела! — не выдержав, она хлопает ладонями по столу, но тут же тушуется под тяжелым взглядом. Тихонов растирает виски. Ещё этого ему не хватало. — Ладно. И что ты хочешь? Мне поисковую группу теперь организовать, что ли? Полина поджимает губы. Ей кажется, она единственная, кому вообще есть дело до происходящего. — Да хотя бы сходите к нему домой. Может быть, хотя бы вы что-то заметите. Мы давно не общались, так что я… не знаю, чем он живёт. Не смогу понять, если что-то вдруг не так. Пожалуйста. Тихонов сдаётся от этого сдавленного, умоляющего «пожалуйста». — Ладно, — наконец, изрекает он после долгой паузы и поднимается на ноги, накидывая куртку. — Пойдём. Он действительно не волновался. Но потом всё так завертелось, что чувство поселилось в груди фоново, мешая думать. Пустой дом, засохший кофейный осадок в чашке, разбросанные по полу бутылки. Одинокие следы, ведущие наружу. И ни одного намёка на местонахождение конкретного человека. А дальше всё пролетит бесконечной вереницей. Опрос свидетелей, утверждающих, что после пятницы в доме повисла тишина. Всё же организованная поисковая группа. Долгие поиски, приводящие в лес. Резко оборванные следы, словно Рома провалился под землю. Тяжелые звонки и плач Ромкиной матери. И ничего, кроме одиноких листовок с ориентировкой. Пропал. Изчез. Примерная дата. Примерная внешность и одежда. Примерные привычки. Примерная жизнь. Полина уедет на следующий день. Антон и Бяша присоединятся к поискам. А после, спустя годы, покинут посёлок, чтобы начать жизнь в городе с чистого листа. И только Тихонов останется здесь. Ждать, ежедневно бросая взгляд на листовки. И терять надежду, которой никогда и не было.