Соглашаясь на ужин с незнакомцем…

Патрульная машина тормозит на небольшой проселочной дороге посреди леса. Ван Чжочэн, откровенно задолбавшийся за этот день, утыкается лбом в сложенные на руле руки и хрипло выдыхает, не поднимая головы: — Дальше я не поеду. Как хочешь тащи этого жмурика, а я в твое змеиное гнездо не сунусь. В ответ ему прилетает подзатыльник, и полное возмущения: — Я бы попросил! Они моя семья! И я, если ты забыл, тоже не слишком живой, так что советую выбирать выражения. Ван Чжочэн тут же вскидывает голову, глядя на Сяо Чжаня с искренним раскаянием: — Прости, Сяо лаоши, не подумав ляпнул. Я совсем не это имел в виду. Он же просто за весь день так и не очухался, вот я и сравнил… — Да расслабься, — отмахивается Сяо Чжань, открывая окно и прислушиваясь к вечерней тишине. — Я не настолько обидчивый, тем более что по большому счету ты прав. Вздохнув, Ван Чжочэн нервно покусывает губу и все же отворачивается. Сяо Чжань, может, и не обидчивый, а вот он еще долго будет себя за это высказывание мысленно мордой об стол возить. Но он правда устал слишком сильно, чтобы адекватно соображать: из парка им пришлось заехать в участок, потому что начальство требовало отчетов с места преступления, потом Ван Чжочэн решил пробить этого Ван Ибо по базе, раз уж зашел, а затем ему пришли документы о вскрытии от слишком уж оперативно работающего патологоанатома, и ему снова пришлось ваять отчет, причем выбирая формулировки, которые максимально бы отдаляли ситуацию от факта существования нечисти. Когда Ван Чжочэн, взмокший и готовый убивать даже несмотря на свою профессию, вернулся к машине, то обнаружил Сяо Чжаня с закинутыми на приборную панель ногами и чупа-чупсом за щекой (как позже выяснилось — нагло стащенным из бардачка, где они обитают по воле девушки Ван Чжочэна, отчаянно пытающейся бросить курить). И если с неуважительным отношением к чистоте в машине и стратегическим запасам леденцов Ван Чжочэн еще готов был мириться, то с каким-то мужиком, откровенно флиртующим с Сяо Чжанем и едва ли не залезшим в открытое окно патрульной машины — уже не очень. На это было целых три причины: во-первых, это не соответствует идеалам партии и вытворять такое рядом с полицейским участком не особо прилично; во-вторых, ему в целом не нравятся сомнительные личности с неизвестными намерениями, которые трутся около его Сяо лаоши; ну и в-третьих, — Сяо Чжань к тому моменту уже целый день не ел, и это не смертельно для него, но потенциально смертельно для флиртовавшего с ним идиота. В общем, до леса, в глубине которого прячется особняк Сяо Чжаня, они доехали молча, потому что Ван Чжочэн не имел ни сил, ни желания для разговоров, а Сяо Чжань всегда уважал чужие личные границы. Но дальше, к самому особняку, Ван Чжочэн не поедет, даже несмотря на грызущую его теперь совесть. Потому что домочадцы Сяо Чжаня его тоже могут погрызть, и гораздо более буквально. — Ты же знаешь, что я бы не стал пить кровь Гао Ши прямо в твоей машине? — решает вдруг уточнить Сяо Чжань. — Кто такой Гао Ши? — хмурится в ответ Ван Чжочэн. — Ну, тот парень, которого ты отгонял от меня, как только вышел из участка. Я бы просто взял его номер и встретился бы с ним позже, мы бы посидели в ресторане, поехали к нему, я куснул бы его незаметно и оставил отсыпаться, а он бы решил, что перебрал и забыл, как мы с ним… — Так, я не хочу всего этого знать! Взгляд у Ван Чжочэна выходит такой яростный, что Сяо Чжань поднимает руки в сдающемся жесте: — Не хочешь — не надо, я просто пытаюсь сказать, что не делал ничего криминального. Кровь в донорских мешках, конечно, съедобная, но это как быстрозавариваемая лапша для людей — есть можно, но иногда хочется чего-то поизысканней… — Сяо лаоши, ради всего святого, замолчи! Пожав плечами, Сяо Чжань действительно замолкает. Они сидят какое-то время в тишине леса с выключенными фарами, наслаждаясь редкими вскриками птиц и звездным небом, почти как у Ван Гога, что раскинулось над лобовым стеклом и красиво переливается мерцанием далекого света. Но длится это недолго. — Чжочэн, мальчик мой, — прерывает тишину Сяо Чжань. Подчиненные и даже семья Ван Чжочэна обычно не рискуют лезть, когда он в плохом настроении, но Сяо Чжань на самом деле бессмертный и его гнева не боится от слова «совсем». — Ты так и не сказал, что выяснил насчет нашего нового товарища, — он кивает в сторону задних сидений, на которых лежит кажущееся сейчас окончательно мертвым тело Ван Ибо. — А я-то думаю, почему ты все не уйдешь, — вздыхает Ван Чжочэн и потирает переносицу. — Ничего особенного, парень как парень. Приводов нет, учится на экономическом, звезд с неба не хватает, но и на грани отчисления не болтается, подрабатывает хореографом в студии танцев. Ну, точнее, учился и подрабатывал, сейчас-то ему явно не стоит туда возвращаться. Родители обратились с заявлением о пропаже еще в субботу, сказали, сын ушел в пятницу вечером на вечеринку и не вернулся, на звонки не отвечает. Но его пока особо не ищут: все же парень взрослый, в участке, видимо, решили, что загулял. — Это хорошо… Точнее, не хорошо на самом деле, парня-то убили, но для нас вполне неплохо: я проконтролирую, чтобы он наведался домой, никого не сожрав по пути, и успокоил скорбящих родственников. Ну или нарисуем ему свидетельство о смерти и отправим им из морга. Жестоко, конечно, но когда-то это сделать придется: думаю, они сильно удивятся, когда их милый мальчик останется девятнадцатилетним на ближайшее навсегда. — Или захочет отужинать самими родителями вместо праздничного пирога. — И это тоже, — покладисто кивает Сяо Чжань. Вздохнув, словно решившись на что-то, он вылезает из машины и открывает заднюю дверь. Ван Ибо лежит на сидениях, слегка растрепанный и теперь уже навечно бледный, но все еще невероятно красивый. Во всех вампирах есть что-то нереальное, нечеловеческое, но Ван Ибо выделяется даже среди них: он наверняка имел бешеную популярность среди людей любого возраста, а теперь ему придется держаться от всех подальше. Милый мальчик, покинувший мир людей слишком рано. — Слушай, ты уверен? — решает в последний раз уточнить Ван Чжочэн. — Все же про него почти ничего неизвестно, может, он псих какой-нибудь, только скрывается хорошо. — Перевоспитаем, — миролюбиво отмахивается Сяо Чжань. Ван Чжочэн хмыкает: — Как Ван Хаосюаня? Нахмурившись, Сяо Чжань складывает руки на груди: — Неплохо же получилось. Он теперь очень приятный парень. — Ага. Только у него такой взгляд периодически, будто он хочет кожу с меня заживо снять, а так — сама милота, — закатывает глаза Ван Чжочэн. — Ты ему просто не нравишься, — говорит очевидное, но не слишком обнадеживающее Сяо Чжань, заканчивая бессмысленный спор, и склоняется над Ван Ибо, упираясь обеими руками по бокам от его головы. Он наклоняется ниже, ведет кончиком носа по скуле и дальше, к шее, вдыхает чуть глубже, привыкая к запаху нового члена семьи, сладкому, еще отдающему человеком, отчего клыки невольно удлиняются, колко касаясь нижней губы. Хочется иррационально лизнуть чужую шею, возможно даже — пройтись кончиками клыков, не причиняя вреда, но царапая самую малость, лишь до белых полос с крохотной капелькой крови в конце. Сяо Чжань сглатывает, давя в себе хищные порывы, и касается губами ушной раковины Ван Ибо, когда шепчет тихо, почти интимно: — Просыпайся… Тело под ним вдруг дергается, и Сяо Чжань тут же отодвигается, встречаясь взглядом с темными, почти черным глазами. Пару секунд они смотрят друг на друга неотрывно, а потом Ван Ибо резко отшатывается, перебирая руками и ногами по сидениям, врезается в дверь машины, едва не выбивая ее, и шипит по-кошачьи, скаля клыки и царапая обивку когтями. Он изо всех сил пытается оказаться как можно дальше, но в панике не решается отвернуться, чтобы схватиться за ручку двери, и поэтому просто бьется всем телом, чувствуя, как прогибается металл. — Блять, он выбьет мне дверь! — рычит Ван Чжочэн, тут же выпрыгивая из машины. Он дергает ручку задней двери снаружи, но Ван Ибо, видимо, помял ее достаточно сильно, чтобы она перестала открываться, и тогда Сяо Чжань, видя в глазах напротив животную панику и отсутствие какого-либо сознания, со вздохом хватает вырывающегося Ван Ибо за щиколотки, просто дергая его на себя и вытаскивая из машины со своей стороны. Почувствовав свободу, тот рвется в сторону леса, но Сяо Чжань с Ван Чжочэном снова, как утром, окружают его и не дают сбежать. Последнего Ван Ибо, на самом деле, мог бы обогнать, вот только он понятия не имеет, как пользоваться вампирскими способностями, да и в принципе навряд ли осознает, что больше не является человеком. — Ван Ибо, успокойся, — пытается уговаривать его Сяо Чжань, в очередной раз преграждая ему путь. Его дыхание даже не сбивается, несмотря на интенсивность движений. — Все хорошо, мы не причиним тебе вреда. — Ты обещал свернуть мне шею! — кажется, Ван Ибо приходит в себя достаточно, чтобы осознать себя и происходящее, и это, с одной стороны, хорошо, но с другой — так у него гораздо больше шансов придумать план побега. — Не свернул же, — разводит руками Сяо Чжань. — К тому же тебя бы это все равно не убило. Ван Ибо смотрит на него, как на умалишенного, и даже замирает на месте, очевидно, пытаясь осознать, из какой психушки он сбежал. Ван Чжочэн решает попытаться подкрасться ближе, но Ван Ибо резко оборачивается на него, поводя носом, и с рычанием отшатывается подальше, брезгливо кривя лицо. От такой наглости Ван Чжочэн тоже останавливается и переводит полный возмущения взгляд на Сяо Чжаня: — Ты же говорил, что от меня нормально пахнет! Тот виновато улыбается, пожимая плечами: — Может, я просто привык. — То-то твоя семейка вечно кривится, стоит мне приблизиться, — в его голосе столько детской обиды, что не хватает только надутых подрагивающих губ, и Сяо Чжань невольно умиляется, глядя на него. — Зато можешь радоваться, что никто из наших тебя точно не покусает. Да и люди этого запаха не ощущают. — В смысле «не ощущают»?! — вклинивается в разговор Ван Ибо, явно подуспокоившийся и не замечающий от них никаких проявлений агрессии. — Я же чувствую! Воцаряется неловкая тишина. Ван Ибо переводит взгляд с одного на другого, на самом деле в глубине души понимая, что произошло что-то страшное. Запахи от этих двух слишком отчетливые, и это совсем не парфюм: ароматы тел не должны угадываться так легко, но это происходит. Темнота словно бы расступается перед глазами: она все еще здесь, но не мешает различать ветки в кронах даже через сотню метров. Ветер играет с листьями деревьев, и их шорох закрадывается в мозг, словно вокруг бушует ураган, хотя это совсем не так. Копошение насекомых в траве, далекие, слишком далекие крики птиц, — в наступившей тишине все это звучит слишком ярко, громко, словно бы кто-то выкрутил этот мир на максимум, сделал его во сто крат четче, и Ван Ибо не может найти этому логичного объяснения: богов ведь не существует, но ни у кого другого не может быть достаточной для этого власти. Ван Ибо не верит ни в небеса, ни в ад, ни в сверхъестественную ересь, но что-то с этим миром определенно не так. — Что происходит? — спрашивает он твердо, почти зло, давя снова нарастающую в груди иррациональную панику. По крайней мере, он искренне надеется, что иррациональную, потому что он не хочет знать того, что ему есть, чего бояться. Ван Чжочэн отводит взгляд, предоставляя наставнику роль палача чужих надежд. Не только потому, что сам взять на себя ответственность за разрушение чужой жизни не готов: он попросту не найдет нужных слов, потому что понятия не имеет, каково сейчас новоявленному вампиру, как вообще себя ощущают представители этого вида. И, честно, он счастлив от того, что никогда не сможет этого познать. Сяо Чжань тоже это понимает, пусть легче от этого не становится, и со вздохом отвечает на искусственно-самоуверенный, но полный затаенных надежды и страха взгляд. — Ван Ибо, — начинает он и замолкает. Он не знает, как говорить о таком. Его жизнь неимоверно длинная, слишком длинная, как ему казалось не раз, но еще никогда он не примерял на себя роль того, кто морально уничтожит другого человека, не убивая при этом его бесполезную без наполнения физическую оболочку. Это всегда казалось ему слишком мерзким поступком: заставлять человека становится таким, как он сам, не давая выбора, принуждая его — слишком отвратительно, чтобы он решился на такое. Все в его семье стали вампирами добровольно, зная о последствиях, видя всю грязь и боль, что идут в комплекте, а теперь утопить в этом поганом коктейле отчаяния невинного, но уже виноватого человека кажется самым жестоким поступком из всего немалого, что он успел натворить за свою нескончаемую жизнь. — Бо-ди, — смягчает он интонацию, как будто это может хоть как-то облегчить то, через что он собирается силками протащить этого милого мальчика. — Скажи мне, что ты делал в том парке? Нахмурившись, тот открывает рот, чтобы огрызнуться, потому что он первым задал вопрос и вообще не собирается играть сейчас в шарады, но так и застывает со сползающим с лица выражением возмущения, потому что он… не помнит. Ни как оказался в том парке, ни что делал там или до этого — вообще ничего. Вот он прощается с родителями, уходит на вечеринку, где неплохо, в общем-то, проводит время, а потом… белое пятно. Точнее, даже не так: потом стена, словно все его существо отчаянно отгораживается от воспоминаний, строит надежную дамбу, чтобы его не смыло волной чего-то настолько ужасного, что могло бы заставить его сойти с ума или шагнуть под поезд. — Я… — Ван Ибо скребется в стену в своем сознании, потому что сейчас кажется жизненно важным найти правду, заглянуть в глубину своего кошмара и понять, почему этот мир стал другим. — Я хотел… проверить, кажется да… — он невнятно бормочет, хватаясь за начинающую раскалываться голову и отчаянно пытаясь перебраться на другую сторону сознания, ухватить то необходимое, что скрыто от него слишком надежно. — Мне нужно было… убедиться в чем-то. Убедиться в… Перед глазами мелькает алая вспышка. Чей-то крик, в реальности давно уже затихший, ударяет по барабаным перепонкам, почти оглушает, но металлический запах настолько манящий, что он не может ему сопротивляться. В горло стекает теплая, вязкая жидкость, и кажется, что ничего вкуснее не существует на свете, он не может остановиться, снова и снова смыкая челюсти, погружая их во что-то плотное и упругое, словно бы выдавливая этот живительный нектар. Он будто глотает живую воду — дышать становится легче, замерзшие кончики пальцев согреваются, сердце снова начинает размеренно стучать в груди. Но в то же время — словно наркотик: потому что сказать себе «хватит» у него не хватает сил. — О боги… — шепчет Ван Ибо сдавливая ладонями голову так, словно желает расколоть собственный череп. — Нет, этого не может быть, я бы никогда… По его щекам начинают литься слезы, когда осознание медленно настигает его. Все его тело начинает дрожать, не только от осознания того, что он натворил, но и потому, что кровавые воспоминания заставляют его испытывать не только ужас, но и дикую, нечеловеческую жажду. Ему было вкусно. Ему было одуряюще хорошо, и он не может этого отрицать, хотя рациональная часть сознания упорно настаивает на том, что он должен был испытывать отвращение. Вот только никакой брезгливости нет, есть бесконечное чувство вины и едва контролируемое желание сделать это снова. — Я не понимаю… — Ван Ибо зажимает рот рукой, запрещая себе думать о том, как сладко ароматная кровь скользила по его губам. — Я просто хотел есть, я был так голоден, а солнце было такое горячее, что мне пришлось идти ночью… И тот мужчина, он спросил, все ли в порядке, и он пах так вкусно, что я… Я не мог контролировать это, не мог! Сяо Чжань не выдерживает и заключает его в объятия, поглаживая по таким приятным на ощупь светлым волосам: — Все хорошо, — шепчет он, чувствуя ответную, чрезвычайно крепкую хватку на спине. — Ты прав, ты ничего не мог с этим сделать. Вспоминай дальше, что случилось до этого? В этот раз уже пошатнувшаяся стена в сознании ломается легче. Стоит только слегка подтолкнуть, и перед глазами — снова кровь, тела и крики. Ван Ибо невольно вздрагивает, вжимаясь носом в шею Сяо Чжаня, потому что его запах вдруг из чего-то пугающего превратился в оплот спокойствия. — До этого было еще двое. Они кричали что-то неприятное, и я честно пытался их игнорировать, но потом один из них дотронулся до меня, и… Я был очень голоден, и почувствовал пульсацию крови в ладони, что он положил мне на плечо. Не знаю, как я вообще пришел к такой мысли, но мне срочно нужно было попробовать его. Все произошло слишком быстро, я даже понять не успел, и когда увидел их тела, то просто… сбежал? Интонация невольно получается вопросительной, словно Ван Ибо сам не уверен в собственных действиях, но эпизод с убийством — не то, что интересует сейчас Сяо Чжаня больше всего. Поэтому он, не переставая мягко поглаживать его по спине и волосам, подталкивает его дальше: — А что произошло до того, как ты оказался в том переходе? Думай, Бо-ди. Вспоминай, ты же чувствуешь, что это было что-то важное. — Да, но… — на этом промежутке времени стоит самый крепкий блок. Головная боль переходит все границы, мозг, кажется, вот-вот взорвется от того, как отчаянно Ван Ибо пытается пробраться к собственным воспоминаниям, но он не видит ничего. Пятно, яма, чертова Марианская впадина — как ни всматривайся, не увидишь дна, события той ночи похожи на засвеченную фотографию на старой пленке: там точно есть что-то необычное, очень ценное, но не разобрать ни лиц, ни действий. — Не волнуйся, — шепчет Сяо Чжань ему на ухо. — Я помогу тебе вспомнить. Его губы приоткрываются, и Ван Чжочэн, стоящий напротив, в ужасе распахивает глаза, когда видит отчетливо выделяющиеся клыки. Сяо Чжань бросает на него лукавый взгляд из-под ресниц, и прикрывает глаза, с наслаждением втягивая аромат с кожи Ван Ибо, все еще немного отдающий человеком. По нижним векам Сяо Чжаня разбегаются черные вены, а пухлые алые губы открываются шире, когда он касается кончиками клыков нежной кожи на шее Ван Ибо, аккуратно, почти невесомо ведя ими вдоль сонной артерии, не надавливая и не получая ни капли крови, хотя хочется неимоверно. Ван Ибо в его руках каменеет. Его дыхание сбивается, руки на спине Сяо Чжаня отчетливо ослабляют хватку, а в запах примешиваются нотки страха и ярости. Сяо Чжань точно знает, что тот вспомнил все события злосчастной ночи с пятницы на субботу, последней в его человеческой жизни. — Это был ты, — роняет Ван Ибо в тишине, и его слова звучат, как удар в гонг. Улыбка играет на губах Сяо Чжаня, когда он чуть отстраняется, пряча все свои вампирские особенности, но в этот раз она скорее нежная и солнечная, только в отличие от настоящего светила не приносит боли маленькому вампиренку. — Не совсем, — его тон мягок, Сяо Чжань старается успокоить Ван Ибо, не пугая, помочь ему снова довериться незнакомцу, после того как прошлый такой опыт закончился его смертью от чужих клыков. — Это был не я, но это был кто-то такой же, как я. Такой же, каким стал теперь ты. Вампиром. Ван Ибо хочет выкрикнуть ему в лицо: «Чушь!», хочет спросить: «Ты что, больной?» или рявкнуть: «Мне не пять, чтобы верить в эти сказки!», но крик застывает в его горле, когда Сяо Чжань улыбается шире, и его длинные острые клыки выглядывают из-под нижней губы. Черные вены становятся отчетливо видны под его глазами, и весь его вид из милого и ласкового мгновенно превращается в опасный, хищный и абсолютно точно нечеловеческий. Если незаметно запихнуть в рот накладные зубы он еще мог умудриться, то появляющиеся и исчезающие темные росчерки под кожей не поддаются никакому логическому объяснению. Ван Ибо давится своими словами и застывает, глядя на него. — Ты же знаешь, что я не лгу, — спокойно продолжает Сяо Чжань, и Ван Ибо прослеживает взглядом то, как его клыки словно бы втягиваются в десны, а лицо снова становится совершенно обычным. — Люди не видят то, что видишь ты, не чувствуют запахи так, как это делаешь ты, не слышат и половину из того, что слышишь ты. И они, объективно, не вцепляются людям в глотки зубами, не в силах сопротивляться желанию высосать из них кровь. Глядя на Ван Ибо, широко раскрывшего глаза в неверии и массирующего собственные виски в надежде как-то уложить в голове поступившую информацию, Сяо Чжань дает ему несколько мгновений, чтобы окончательно примириться с действительностью, а потом добавляет: — Давай знакомиться заново. Меня зовут Сяо Чжань, я вампир, и теперь ты будешь жить у меня. — Что? — Ван Ибо вскидывает на него голову и удивленно хлопает глазами, кажется, возвратившись в реальность и удивившись его последним словам сильнее, чем факту существования вампиров. — В каком смысле у тебя? У меня свой есть дом, и вообще столько дней прошло — родители волнуются. — Ну возвращайся, — с напускным равнодушием пожимает плечами Сяо Чжань. И когда Ван Ибо уже начинает оглядываться, чтобы понять, в каком направлении идти, добавляет. — Только номер Чжочэна запиши: он, может, тебя отмазать попробует, когда убийство твоих родителей оформлять будет. Жестоко, да. Зато честно. Ван Ибо вздрагивает и резко оборачивается к нему, хватая за воротник и дергая на себя, чтобы прошипеть ему в лицо: — Ты моим родным угрожать вздумал?! Его лицо при этом искажается гримасой ярости, клыки инстинктивно удлиняются и рисунок из черных вен снова обезображивает кожу. Ван Чжочэн дергается к ним, но не чтобы помочь Сяо Чжаню, совсем нет: для того вообще мало что может представлять опасность. А вот если этот Ван Ибо вдруг ляпнет что-то, что действительно Сяо Чжаня заденет, было бы неплохо новоинициированного вампиренка попытаться оттащить, чтобы его не зашибли ненароком. Сяо Чжань же потом расстроится, раскается, но голову на место уже не прикрутишь. — Посмотри на себя, — Сяо Чжань даже не пытается сопротивляться, едва ли не повисая в руках Ван Ибо и расслабленно глядя на него из-под ресниц. — Ты даже не голоден, а уже не контролируешь свой внешний вид. Как думаешь, сможешь ли ты сдержаться, когда желудок будет сводить от жажды? Сможешь остаться спокойным, когда тебя будет словно выворачивать наизнанку, когда на языке будет ощущаться фантомный металлический привкус, такой отчаянно желанный, но такой недостижимый, а твои родные, любимые люди будут пахнуть так аппетитно? Ты будешь запираться в комнате, закусывая угол подушки, чтобы не рычать в голос от желания впиться им в глотку, а потом, довольно скоро, дня через два, твоя матушка порежет палец, пока будет готовить твою любимую свинину под кисло-сладким соусом, надеясь порадовать любимого приболевшего сыночка, а ты не сдержишься и раздерешь ей горло, так же, как уже сделал с тремя людьми, которых тоже не хотел убивать. — Заткнись, заткнись, заткнись! — Ван Ибо срывается на крик, отшатываясь от него и зарываясь пальцами в свои волосы. Его дыхание тяжелое, хриплое, словно он никак не может вдохнуть достаточное количество кислорода, он выглядит таким слабым и несчастным, что Сяо Чжань не может больше изображать хладнокровного, беспристрастного наставника, поучающего неразумный молодняк. Ван Ибо поднимает на него взгляд чуть повлажневших глаз, когда чувствует, как чужие руки мягко обвивают его, притягивая в объятия, и натыкается на полный сочувствия и нежности взгляд. — Не бойся, — шепчет ему Сяо Чжань. — Я научу тебя контролировать себя. Я не буду говорить, что все станет как прежде, потому что это была бы ложь, но я сделаю так, чтобы твоя новая жизнь не тяготила тебя так сильно. Возможно, ты даже сможешь полюбить ее. У многих получается. Сяо Чжань прикрывает глаза, когда чувствует несмелые ответные объятия и мягко окутывающий его запах смирения. Теперь у Ван Ибо все будет хорошо. Пока тот сам не захочет уйти из-под его опеки, Сяо Чжань никому не позволит причинить вред этому милому, ни в чем не повинному мальчику.