Соглашаясь на ужин с незнакомцем…

— Ты, главное, не переживай. Моя семья довольно своеобразная, но они на самом деле все очень хорошие, — убеждает Сяо Чжань то ли Ван Ибо, то ли самого себя, подводя вампирчика к дверям своего поместья. — На подколы и запугивания не ведись, слишком грубо не отвечай… И да, чуть не забыл: Сун Цзиян, конечно, лапушка, но постарайся к нему без особой необходимости не приближаться. — Что, он такой опасный? — хмыкает Ван Ибо, успевший несколько пообвыкнуться с мыслью о своем не особо человеческом теперь существе и старательно пытающийся вести себя так, будто ничего в его жизни не изменилось. — Опасный, — кивает Сяо Чжань. — Но дело не в нем, — он зеркалит его ухмылку, но ничего не поясняет, толкая тяжелые двери. Особняк выглядит величественно. Без лишнего пафоса и ненужных украшательств вроде золотых вензелей, но внушительно и со вкусом, отражающий не горделивую, но на деле крайне сильную натуру своего владельца. Этажа всего два, но дом достаточно длинный, чтобы скрывать внутри не один десяток комнат, многие из которых наверняка прячут в себе древние тайны. Ван Ибо с интересом крутит головой, рассматривая чуднóе переплетение старого и нового: на стенах висят картины и гобелены, но приглушенный, не раздражающий его теперь чувствительные глаза свет льется из современных, лишь искусственно состаренных светильников, по форме напоминающих те, в которые в далекие времена ставили свечи, пол устлан дорогим, слегка потертым паркетом, но большая часть мебели выглядит совсем новой, хоть и сделана также в старинном стиле. Все строение удивительным образом смотрится красиво и гармонично, хотя поначалу и кажется, что сочетается в нем слишком много всего: пусть особняк и довольно древний, но европейских черт в нем больше, чем традиционных, что несколько странно для Китая. Строивший его человек явно неплохо разбирался в веяниях западных стран, но старался не отказываться и от родной культуры, сплетая такие разные детали в единое роскошное полотно. За большой парадной начинается зал с разложенными по полу коврами, большим, даже на вид мягким диваном и напротив – камином, расположившимся между панорамными окнами с тяжелыми бархатными шторами, что сейчас раздвинуты и открывают вид на чащу леса и черное, бесконечным покрывалом над ней раскинувшееся небо.    — Нравится? — улыбается Сяо Чжань, глядя на заинтересованно рассматривающего интерьер Ван Ибо.    Тот как раз замечает стоящий на столике перед диваном ноутбук последней модели, светящий небезызвестным яблоком, который удивительным образом вписывается в обстановку, даже несмотря на то, что находящаяся неподалеку лестница, ведущая на второй этаж, сделана едва ли не в стиле средневековых замков, и невольно фыркает:    — У того, кто все это оформлял, просто невероятная способность сочетать несочетаемое.    — Сочту за комплимент, — Сяо Чжань тоже окидывает взглядом зал. — Мое собственное жилье — один из любимейших и одновременно сложнейших моих проектов.    Ван Ибо отрывается от созерцания интерьера и переводит на него удивленный взгляд:    — Ты сам придумывал дизайн? Вот это ты крут, конечно! Не понимаю, как ты умудрился из кучи всего разношерстного сделать что-то адекватное и даже красивое.    — А он и по жизни такой, — вдруг раздается позади него тягучий голос, заставляющий вздрогнуть и обернуться. — Добродушный, но скрытный, сильный, но добрый человеколюбивый вампир — ну разве можно встретить такую ересь? А-н нет, вот он, во всей красе.    Из коридора, ведущего, видимо, к жилым комнатам, выплывает парень с черными, как уголь, глазами, смотрит на Ван Ибо исподлобья и ухмыляется недобро, словно уже видит, как будет заживо снимать с него кожу. Ван Ибо сглатывает и невольно делает шаг назад, оказываясь чуть позади Сяо Чжаня — единственного не-человека, которому он не то чтобы уже доверяет, но который хотя бы не попытался убить его, только увидев. А вот этот вот черноглазый, напротив, кажется, будет не прочь отведать его крови. — Хаосюань, здравствуй. И прекрати пугать нового члена семьи, — Сяо Чжань смотрит ласково, со смешинкой, но его голос звучит так твердо, что в том, что его пока еще просто просьбу нужно выполнить, сомневаться не приходится. Поджав губы, Ван Хаосюань выпрямляется и со вздохом убирает хищную жестокость из своего взгляда, складывая руки на груди и всем своим видом демонстрируя, что он крайне обижен на то, что ему не дали поразвлечься. Без взгляда убийцы он вдруг оказывается вполне себе симпатичным парнем с пухлыми губами и большими, невинными глазами, которые теперь не затягивают в свою темную бездну, а прозрачным стеклом показывают добрую душу. Ван Ибо невольно промаргивается, пытаясь понять, как этот парень за пару минут из маньяка-психопата превратился в милую булочку. Чувство опасности не исчезает, но притупляется, словно та уснула на неизвестный период времени, и если он не рискнет совершить какой-нибудь крайне самонадеянный и совершенно необдуманный поступок, то и не затронет его никогда. — Что-то я не помню, чтобы ты планировал брать к нам новенького, — звучит звонкий девичий голос с другой стороны, и Ван Ибо, обернувшись, видит, как красивая девушка лет двадцати пяти с накрашенными ярко-красной помадой губами вдруг спрыгивает с балюстрады второго этажа, грациозно приземляясь на ноги даже несмотря на то, что высота там метров пять, не меньше. — У кого ты его украл? Она подходит ближе, покачивая бедрами и улыбаясь несколько игриво, обходит Ван Ибо по кругу, рассматривая оценивающе и слегка закусив губу, а потом направляется к Сяо Чжаню и звонко чмокает его в щеку, оставляя на ней красный след от помады. Ван Ибо на это вскидывает брови, Ван Хаосюань закатывает глаза, а Сяо Чжань с обреченным стоном достает из кармана платок, под хихиканье девушки пытаясь оттереть оставленный отпечаток. — Лу-Лу, ну сколько можно, я же просил! — возмущается он, но не слишком серьезно, так что девушка, не испытывая ни малейших угрызений совести, смеется громче. Из того же коридора, из какого раньше появился Ван Хаосюань, вдруг тихо, словно кошка, выходит еще один парень. Он высокий, но худенький, словно тростинка, и такой миловидный, что сразу понятно: за всю свою жизнь и мухи не обидел. Неслышно ступая босыми ногами по ковру, он вдруг быстро, меньше чем за секунду, оказывается рядом, протягивая Сяо Чжаню пачку влажных салфеток. — Спасибо, Цзиян, — с благодарной улыбкой кивает тот, наконец-то избавляясь от алого следа на щеке, и обводит взглядом всех новоприбывших. — Итак, знакомьтесь: это Ван Ибо, новый член нашей семьи. Бо-ди, это Ван Хаосюань, Сюань Лу и Сун Цзиян, — поочередно показывает на каждого, а Ван Хаосюань тут же, на всякий случай, притягивает Сун Цзияна в свои объятия, опасно щелкая зубами в сторону новенького. Между пухлыми губами на мгновение виднеются клыки, но тут же исчезают, стоит лишь Сяо Чжаню бросить на него предостерегающий взгляд. Ван Ибо хмурится, одаривая Ван Хаосюаня холодным взглядом и изо всех сил стараясь выглядеть дерзким, но на всякий случай пододвигается к Сяо Чжаню ближе: мало ли, сожрут и не подавятся. Нечеловеческое обоняние улавливает индивидуальный флер от каждого из находящихся в зале, и понять, что каждый здесь — вампир, не сложно. Если люди пахнут аппетитной кровью и желанной до дрожащих рук сладостью, то вампиры — могильным холодом, что отчаянно жаждал, но так и не смог забрать их окончательно. И то, что все присутствующие сейчас выглядят приятными молодыми людьми с добродушными улыбками, никак не умаляет того факта, что они — хищники, которые ведут себя мило только до тех пор, пока не видят в нем добычу.    — Ты опять виделся с Ван Чжочэном? — морщит нос Сюань Лу. — Неужели ты всерьез думал, что мы этого не почуем? От тебя несет, как от уборщика в зоопарке. От вас обоих, если честно.    — А еще ты так и не ответил на вопрос, — вдруг тихо добавляет Сун Цзиян. — Откуда ты взял этого мальчика? С учетом того, что от вас обоих пахнет парнем, работающим в полицейском участке, ответ на этот вопрос может быть жизненно важен.    Четыре пары глаз устремляются на Сяо Чжаня. Пока Ван Ибо пытается понять, почему вопрос его здесь нахождения может быть «жизненно важным», остальные терпеливо ждут ответа от главы их небольшой семьи, делая вид, что их это не слишком тревожит, хотя Сяо Чжань достаточно опытен, чтобы уловить примешивающийся к их естественным запахам аромат волнения: так тонко чувствовать запахи могут далеко не все, почти никто не может, на самом деле, но в случае вампиров старость — не признак угасания, а совсем наоборот. Долгие годы жизни делают вампира сильнее, и их маленький по сравнению с другими вампирскими семьями союз недолюбливают и боятся как раз поэтому. А еще потому, что в их семье все доверяют друг другу даже больше, чем себе, и этот раз не станет исключением, даже если Сяо Чжань прекрасно знает, что никто не будет рад его поступку.    — Его бросили сразу после инициации, — признается Сяо Чжань, твердо смотря в глаза поочередно каждому члену семьи. — Я не мог оставить его на растерзание хранителями.    Брови Ван Хаосюаня взлетают к подшерстку, глаза Сун Цзияна расширяются до размера блюдец и теряют фокус, словно он услышал что-то, швырнувшее его в состояние глубокого шока и одновременно — тяжелейшей скорби, а Сюань Лу невольно приоткрывает рот, поднося к нему ладошку.  — Святые небеса, — шепчет она, неверяще глядя на Сяо Чжаня. — Он же убил кого-то, да?    — Троих, — честно отвечает Сяо Чжань.    Ван Ибо невольно вздрагивает и тоже переводит на него взгляд. Он почему-то думал, что эта тайна останется между ними, но, видимо, своей семье Сяо Чжань рассказывает вообще все. Или просто дорожит их доверием куда больше, чем жизнью едва знакомого парня.    — Ты вообще в своем уме? — рычит отошедший от первого шока Ван Хаосюань, сильнее вжимая в себя принявшегося успокаивающе поглаживать его по руке Сун Цзияна. — Если об этих убийствах знает полиция, то вскоре узнают и хранители! И если к тому моменту мы не найдем того, кто инициировал этого белобрысого чудика, то они тебе голову отрубят! А если решат, что это ты его обратил и только потом спохватился, — то и вовсе казнят только после продолжительных пыток, гребаный ты мазохист! Эй, ты, как там тебя, — он поворачивается к Ван Ибо. — Ты помнишь лицо того, кто тебя тяпнул?    — Что? Нет, не помню, — ошеломленный подобной тирадой, отвечает Ван Ибо. А потом до него доходит еще одна важная деталь. — Подождите, как голову отрубят? И кто такие эти ваши «хранители»?    Все в зале поворачиваются к нему, но взгляд у каждого разительно отличается. Сун Цзиян смотрит с сочувствием, явно понимая, как сложно новоинициированному свыкнуться со своей нынешней ипостасью, особенно — если до этого вампиры казались ему глупой сказкой. В глазах Сюань Лу — печаль и капелька осуждения, словно она не хочет, но все равно невольно обвиняет его в том, что навлек на их лидера, друга, члена семьи беду. А Ван Хаосюань даже не пытается скрыть неприязнь, глядя с откровенным презрением и по виду — едва сдерживаясь от того, чтобы вцепиться ему в глотку. — Я понимаю ваше недовольство. И, поверьте, о наказании за нарушение договора я знаю побольше вашего, — вздыхает Сяо Чжань, устало потирая переносицу. Весь его вид отчего-то сделался изможденным и словно бы разочарованным, будто последние слова Ван Хаосюаня отчего-то сильно задели его. — Но я уже принял решение, и Ван Ибо останется с нами. Буду благодарен, если вы проясните ему ситуацию, а лично мне сейчас нужны душ и тишина. Не обессудьте. Не глядя больше ни на кого, Сяо Чжань проходит мимо и в полнейшей тишине поднимается на второй этаж. Его шаги неслышные, но поступь все равно кажется тяжелой, словно его придавливает к земле неподъемный груз, надежно расположившийся на плечах. Стоит ему скрыться в коридоре, как Сюань Лу поворачивается к оставшимся и отвешивает Ван Хаосюаню мощный подзатыльник. — Ауч! — вскрикивает тот. — За что?! — Ты его расстроил! — Да я чистую правду сказал! Сун Цзиян, тяжело вздохнув, выпутывается из его объятий. Осуждающий взгляд на его милом лице смотрится чужеродно, а оттого давит еще более болезненно. Под ним отчего-то не хочется оправдываться или спорить, под ним хочется склонить голову и покорно принять наказание за свои проступки. — Много лет назад, когда те, кого люди называют «нечистью», еще не прятались среди простого люда, было решено заключить соглашение, — начинает выполнять просьбу Сяо Чжаня Сун Цзиян, смотря в основном на Ван Ибо, но его тихий голос звучит твердо, отчего все присутствующие замолкают, прислушиваясь к нему. — Главной целью этого соглашения было позволить всем видам жить в мире, ведь тогда они постоянно враждовали, убивали друг друга явно или исподтишка: некоторые из «нечисти» — чтобы показать свою силу, люди — из страха. И тогда было принято решение скрыть существование всех, кто не относится к человеческому виду, дать им особые права и позволить регулировать свою жизнь самостоятельно, а в замен — потребовать не убивать людей и не раскрывать им реальность своего бытия. Среди знатных сословий были выбраны особые представители, которые стали следить за соблюдением договора и карать виновных — их и называют хранителями. Эта должность передается по наследству или тем, кого действующие хранители посчитают наиболее достойными. Сложив руки за спиной, он начинает расхаживать взад и вперед, говоря спокойно, как профессор, читающий лекцию. — В союз так называемой «нечисти», заключившей договор с людьми, входили вампиры, оборотни и ведьмы. Их сильнейшие представители были теми, кто составлял текст договора, и да, Сяо Чжань прекрасно знает о наказаниях, потому что он сам участвовал в их создании. Рот Ван Хаосюаня ошеломленно приоткрывается, Сюань Лу округляет глаза, а Ван Ибо хмурится, мысленно пытаясь прикинуть возраст Сяо Чжаня. Говорят, вампиры не стареют, тогда ему, в принципе, может быть вообще сколько угодно? Он не ведет себя, как выходец из средневековья, но если учесть то, что он в буквальном смысле наблюдал за развитием мира, ничто не мешало ему адаптироваться. — Наш Сяо Чжань участвовал в создании договора?! — Сюань Лу умудряется кричать шепотом, но что-то подсказывает, что Сяо Чжань все равно мог бы услышать весь их разговор, если бы захотел. — Мне он никогда об этом не рассказывал! — А сколько ему вообще лет? — решает все-таки уточнить Ван Ибо. — И откуда ты все это знаешь? — подозрительно прищурившись, спрашивает Ван Хаосюань. — Лично мне он тоже ничего подобного не говорил. Тяжело вздохнув, Сун Цзиян смотрит чуть в сторону, воскрешая в памяти давно минувшие дни.

***

Август 1211 года, перевал в Чжанцзякоу — Чистую ткань, быстрее! — Сун Цзиян зажимает рану воина, пытаясь остановить кровь, но сам на деле понимает, что спасти мужчину уже не сможет. Молодая девушка, лет шестнадцати отроду, бросается к сундуку с материалами, и застывает перед ним, понимая, что у них ничего не осталось. Ее потряхивает, она явно не была готова к настоящей войне и теперь глубоко внутри ревет от безысходности, проклиная свое глупое заботливое сердце: она тайком сбежала из дома, чтобы помогать раненым на поле боя воинам, но сама уже не выдерживает, и огромную часть успокаивающих настоек Сун Цзиян потратил на нее саму.  Снаружи палатки раздаются лязг орудия и крики: в их лагерь уже прорвались монголы, кавалерия оказалась полностью вырезана еще в горах, полевой командир погиб в бою, и Сун Цзиян прекрасно понимает: им всем не пережить этот вечер. Это не значит, что он перестанет бороться за свою жизнь и жизнь воина, что постепенно теряет сознание под его руками. Внезапно в палатку вбегает пехотинец: Сун Цзиян знает его, хороший парень, который неровно дышит к его молодой помощнице, но еще на пороге тот на мгновение застывает, вздрогнув всем телом, а потом медленно заваливается вперед под испуганный вскрик девушки. Вероятно, он хотел предупредить их. Стрела, что сейчас торчит из его спины, не позволила ему помочь любимой. В палатку сразу же врывается несколько монгольских воинов и Сун Цзиян бросается в сторону захлебывающейся слезами девушки, пряча ее за своей спиной, как будто это может ее спасти. Монголы переговариваются о чем-то, мерзко усмехаясь: Сун Цзиян не понимает ни слова, но взгляды, которые они кидают на девушку, ему совсем не нравятся. Есть вещи гораздо страшнее смерти, и ее, похоже, ждут именно они. Сун Цзиян лекарь, он сделал бы все, чтобы люди жили, но иногда людям стоит предоставить выбор. Сложный, такой, какой не должен делать никто, но к которому часто обязывает война, беспощадная и бессмысленная, вымывающая реками крови все человеческое из людей. Поэтому он аккуратно вытаскивает из широких одежд кинжал, внимательно следя за тем, чтобы это действие не заметили враги, и передает стоящей за его спиной девушке. Он ни разу не боец, даже курицу за свою жизнь не обезглавил, и с пятью обученными воинами ему не справиться. Зато он может спасти девушку от мучений, если она сама согласится выбрать такую судьбу. Спасти ее жизнь он, к сожалению, уже не в силах. За спиной слышится сдавленный всхлип, Сун Цзиян видит, как глаза одного из монголов округляются, когда тот замечает что-то за его спиной, а потом девушка вскрикивает и что-то большое глухо ударяется об пол. Сун Цзиян прикрывает глаза, сдерживая слезы. Он даже почти не замечает, как его с силой бьют по лицу, как он сам падает на пол и распахивает глаза лишь тогда, когда живот пронзает резкая боль. Сбоку от него лежит тело девушки, что смотрит на него замершим пустым взглядом, что еще недавно была прекрасна, а сейчас пугающе никакая, предпочетшая смерть рядом с возлюбленным страданиям в руках врага. Лицо воина над Сун Цзияном искривлено яростью, но тот не жалеет, даже когда сабля глубже погружается в его живот, нанося смертельное ранение, но не убивая сразу, оставляя мучиться еще долго, медленно испуская дух. Уж лучше так. Воин вытирает об одежду Сун Цзияна свою саблю, испачканную в его же крови, и все монголы, добив оставшихся раненых, уходят из палатки, бросив на него последний насмехающийся взгляд и оставляя его на полу среди трупов товарищей. Резаная рана глубокая, кровь расползается по земле, напитывает почву, а дышать почти невозможно от становящейся острее с каждым шевелением грудной клетки боли. Умирать страшно и очень-очень больно, слезы невольно текут по его щекам, и желание остается только одно: быстрее уйти на круг перерождений, чтобы не чувствовать больше этих мучений. Снаружи становится тихо: видимо, монгольские воины покинули разгромленный лагерь, оставив позади лишь трупы своих врагов и одного лекаря, что умирает теперь долгой, мучительной смертью, наказанный за свое кровавое милосердие. Бороться уже нет ни сил, ни смысла, и Сун Цзиян просто дожидается смерти, пытаясь забыться в молитве, мысленно обращаясь к родным и прося у них прощения. Матушка еще долго будет его ждать, надеясь на лучшее, веря, что любимый сын обязательно вернется в отчий дом. В этот раз он впервые обманет ее доверие. Ее и милой Цзинь Су, что все еще ждет его с войны, чтобы совершить три поклона. Простая деревянная шпилька для волос, инкрустированная совсем маленьким осколком нефрита, на которую он недавно потратил последние деньги, ложится в ладонь, потому что только так он может хотя бы представить, что Цзинь Су сейчас рядом, и он вот-вот вложит в ее крохотную ручку свой скромный подарок. Застывшую мертвую тишину ничего не нарушает, но тело вдруг сковывает ужасом. Аура чего-то чудовищного, не поддающегося объяснению заполняет пространство, перекрывает кислород и холодит кончики пальцев, все внутренности покрывая инеем. Полог палатки приподнимается, и чья-та тень беззвучно скользит внутрь. Молодой мужчина, с красивым, прячущимся в тени единственного не погасшего еще факела лицом спокойно проходит внутрь, равнодушно оглядывая мертвые тела. Сун Цзиян замирает, стараясь дышать как можно тише, но тот все равно цепляется за него взглядом и идет теперь прямо к нему, невольно попадая под свет факела. Становится видно, что его глаза полыхают алым, а по губам и подбородку стекает кровь, что капает на одеяние Сун Цзияна, когда мужчина склоняется над ними с интересом рассматривая уже бледное лицо. Сун Цзиян пытается отползти, но тело не слушается его, из горла рвется крик, но выходит лишь тихое хрипение, он подтягивает руки ближе, словно бы пытаясь спрятаться в ладонях, как делают маленькие дети. Заколка выпадает из его пальцев, задевая его лицо, и катится на землю, а человек над ним вдруг замирает. Сун Цзиян слышит свое прерывистое дыхание и отчаянный стук сердца, а вот мужчина над ним, кажется, весь соткан лишь из тишины. Сквозь пальцы Сун Цзиян следит за тем, как тот пустым, мертвым как у лежащей рядом девушки взглядом провожает заколку, а потом карие и алые глаза сталкиваются, заставляя лекаря вздрогнуть. — Ты любишь кого-то? — вдруг тихо спрашивает мужчина. Голос оказывается глубоким, удивительно приятным для настолько пугающего существа. Сун Цзиян в ответ может лишь едва заметно кивнуть. Лгать этому существу слишком страшно, почему-то кажется, что мужчина точно услышит, как собьется ритм его сердца, стоит ему сказать неправду. Сун Цзиян добрый человек, но он убежден, что никогда не был смельчаком. Тело постепенно немеет, переставая чувствовать все, даже боль. — Насколько сильно ты ее любишь? — продолжает допытываться незнакомец. — Готов ли обречь себя на вечные мучения, только чтобы попрощаться? Я могу сделать так, чтобы ты жил еще многие, многие века, но тебе придется пить людскую кровь в плату за свою жизнь, ты будешь жаждать вкусить каждого человека, ты станешь изгоем общества и будешь страшить всех одним лишь своим существованием, но ты выживешь и сможешь передать свой подарок возлюбленной, чтобы потом покинуть ее навсегда. Согласен ли ты пойти на подобную сделку? Слова мужчины вплетаются во все его существо, не дают помутившемуся сознанию окончательно уйти за грань, кажутся великим таинством, недоступным простым смертным. Вечная жизнь? Звучит чертовски одиноко. Но, возможно, тогда Сун Цзиян сможет хотя бы раз прикоснуться к губам любимой, а потом целую вечность посвятить себя спасению тех, кто будет в таком отчаянии, что осмелится к нему прийти. Пить кровь — не значит убивать, не так ли? — Я буду один? — хрипло спрашивает он пересохшими губами. — И смогу ли я снова лечить людей? В мертвых глазах незнакомца едва видимым огоньком жизни вспыхивает неподдельное удивление, а потом выражение его лица смягчается, и перед Сун Цзияном предстает не пугающее своей скрытой силой существо, а крайне утомленный, но неплохой глубоко внутри человек, и даже испачканное в крови лицо не мешает этому ощущению. — Ты не будешь один: я никогда не брошу тебя по собственной воле. Ты сможешь уйти сам, если захочешь этого, но только после того, как научишься контролировать свою новую силу, — мужчина опускается на пол, удобно устраиваясь прямо на земле. — Если ты сбежишь раньше, меня казнят после долгих-долгих, мучительных пыток, — незнакомец прикрывает глаза, расслабленно улыбаясь, словно мысль о страданиях и последующей смерти приносит ему бесконечное удовольствие. — Я сам это придумал, — поворачивается он к Сун Цзияну, снова открывая глаза, и его улыбка превращается в оскал помешанного, из-под верхней губы виднеются острые клыки, а от глаз разбегаются черные змеи вен. — Настоял на том, чтобы самое жестокое наказание назначалось тем, кто оставляет новооинициированных без присмотра. Добивать умирающих, питаться их кровью — не преступление. Это милосердие, за него не предусмотрено наказания. Но вот обращать кого-то без его желания — значит обрекать его на долгие, вечные даже муки, и потому я потребовал высшей меры за это деяние, чтобы каждый свершивший его прочувствовал хоть толику той боли, что приносит другому существу. Здорово, правда? Сун Цзиян сглатывает, смотря в искаженное безумием лицо, явно не принадлежащее человеку. Но незнакомцу не нужен его ответ, тот лишь вздыхает, окидывая взглядом палатку, и улыбка медленно сползает с его снова становящегося обычным лица. — И ты можешь спасать людей, сколько захочешь, — продолжает снова тихим, безжизненным голосом мужчина. — Но только если никому не покажешь, что ты больше не человек. Справишься? — дождавшись кивка, незнакомец подсаживается ближе, вплотную к его истекающему кровью телу и кивает словно бы сам себе. — А потом, может, через десять лет, или сто, а может быть всю тысячу — ты научишься жить заново, примешь свое новое бытие, возможно, даже влюбишься снова, но в целом просто станешь счастливым. Не знаю, когда это произойдет, думаю, здесь все зависит только от тебя. Я давно уже топчу эту бренную землю, но счастья так и не познал, да и навряд ли уже когда-нибудь отыщу. Но у тебя получится лучше, я уверен, ты ведь хороший человек. Я чувствую, как из тебя утекает жизнь, ты навряд ли продержишься и половину палочки благовоний, так что решай быстрее, лекарь. Я не дарую тебе ни свободы, ни счастья, но я дарую тебе время, которое ты можешь потратить, чтобы их найти. Боль уже почти не чувствуется, во всем теле — лишь холод и спокойствие. Если живой он будет еще почти половину палочки благовоний, то в сознании — едва ли четверть, Сун Цзиян прекрасно это знает. А еще он уверен, что не хочет умирать так бездарно. Ему всего двадцать, он еще ничего не добился в жизни, не оставил в ней добрый след и даже не испил ее наслаждений. Время — ровно то, чего ему не хватило. Поэтому, с огромным трудом разлепив губы, он выдыхает: — Я согласен. Мягко улыбнувшись, мужчина ласково, словно утешая, оглаживает его щеку, а потом подносит ту же руку к своему лицу и впивается клыками в собственное запястье, разрывая кожу и вены, заставляя собственную кровь гранатовым соком струится по предплечью, капая с локтя на уже не впитывающую в себя влагу землю. — Мое имя Сяо Чжань, — шепчет он, поднося разодранное запястье к губам Сун Цзияна и наблюдая за тем, как тот морщится, глотая ледяную вампирскую кровь. — Добро пожаловать в семью, маленький храбрый лекарь.