Глава 8
30 сентября 2023 г., 11:00
Давно распрощавшись с Ван Чжочэном, Ван Ибо с Сяо Чжанем уже подходят к особняку, когда последний вдруг замирает, напряженно вглядываясь в окна собственного дома, и роняет в тишину леса:
— Что-то случилось.
А затем срывается с места, мгновенно оказываясь у дверей и с легкостью распахивая тяжелые створки. Когда запыхавшийся Ван Ибо через несколько секунд влетает за ним в гостиную, он застывает, глядя на престранную картину: Сун Цзиян, Сюань Лу и Ван Хаосюань, до этого казавшиеся ему гордыми и едва ли не всесильными существами, сидят в рядочек на диване, расположившись в благопристойных позах и явно чувствуя себя некомфортно под взглядами двух… людей. Обычных людей, судя по запаху, ни капельку не опасных и даже наоборот — вполне себе пригодных в пищу. Сун Цзиян смотрит на них с явным волнением, Сюань Лу — с неодобрением, а Ван Хаосюань с вполне очевидной ненавистью, но никто из них не пытается напасть или хотя бы просто выдворить людей из своего дома.
Двое пахнущих людьми, напротив, смотрятся величественно и строго, одетые в официальные костюмы и с кобурами, закрепленными на ремнях, а к появившемуся перед ними Сяо Чжаню и вбежавшему следом Ван Ибо они оба оборачиваются с выражением превосходства на лицах, у старшего — смешанного с высокомерием, у младшего — со спокойным достоинством.
— Прости, Сяо Чжань, мы хотели предупредить, но… — начинает было Сюань Лу, но тот лишь отмахивается от нее, с притворной любезностью интересуясь:
— Чем обязан, господа Хранители? Не припомню, чтобы я получал уведомление о планируемом визите.
Услышав это обращение, Ван Ибо тут же бледнеет, делая шаг за спину Сяо Чжаню. Если до этого момента перспектива собственной казни виделась ему чем-то далеким и иллюзорным, то теперь смерть смотрит на него двумя парами до черноты карих глаз, обладатели готовых имеют полное право вынести ему смертный приговор.
— Что вы, господин Сяо, какое уведомление: у нас же почти дружеская встреча, — улыбается старший из хранителей. — Что это за милое создание у вас за спиной? Познакомите?
Стиснув зубы так, словно он представляет между ними горло хранителя, Сяо Чжань делает шаг в сторону, с приторной улыбкой поясняя:
— Бо-ди, знакомься: Лорд Хранитель Хуан Цзытэн, глава организации хранителей в Китае, и его помощник, Лю Хайкуань. Господа, мой новый член семьи, Ван Ибо, девятнадцать лет, обращен неделю назад.
— Прекрасно, — отзывается Хуан Цзытэн, рассматривая Ван Ибо, как экспонат в музее. — Почему же вы до сих пор не представили его хранителям и другим семьям? Это кажется подозрительным, такого хорошего мальчика стоило бы защитить как от возможных несправедливых обвинений, так и от посягательств других вампиров.
Лесть и любезная улыбка не обманывают Ван Ибо: от хранителя буквально веет презрением и ненавистью ко всему их роду, а сладкие речи кажутся скрытой угрозой, пока не сильно заметной, но готовой стать смертоносным оружием.
— Не успел, — холодно отвечает Сяо Чжань, успев взять себя в руки и теперь смотря на хранителей с возвышенной отстраненностью. — Вы сами работаете в довольно крупной структуре, должны знать: собрания редко получается созвать быстро. Вы позволите? — он указывает на ноутбук, и, дождавшись кивка, открывает почту, разворачивая экран к хранителям. — Вот, письмо пятидневной давности: еще в понедельник я запросил созыв совета и, как вы видите в программе мероприятия, указал представление нового члена семьи.
Пробежавшись взглядом по письму, хранители синхронно кивают, а потом Лю Хайкуань вытаскивает из папки, что все это время держал в руках, несколько снимков, протягивая их Сяо Чжаню. Тот не меняется в лице только благодаря многим годам опыта, но все равно внутренне содрогается, потому что подозрения, возникшие у него при виде хранителей, подтверждаются все до единого. Он не тратит много времени на разглядывание снимков, это абсолютно бессмысленно, ведь он уже видел их однажды. Тогда, когда Ван Чжочэн попросил его посмотреть материалы дела.
— Что это? — с интересом спрашивает он, рисуя на лице выражение святой невинности. — У нас опять разбушевались дикие животные?
— Не узнаете? Странно, — хмыкает Хуан Цзытэн. — Потому что мы нашли эти снимки в рабочих документах Ван Чжочэна во время тайного обыска. Нам отчего-то казалось, что он делится подобной информацией со своим другом, — последнее слово он произносит с легким презрением, словно факт их дружбы вызывает у него зубную боль.
Успокаивающе коснувшись руки Ван Ибо, выглядящего откровенно не очень после демонстрации снимков с изображениями убитых им людей, Сяо Чжань смотрит на хранителей с каким-то гипертрофированным удивлением:
— Показывать материалы дела? Мне? Что вы, господа хранители, Ван Чжочэн чтит соглашение о неразглашении. И к чему было устраивать обыск, вы могли просто запросить у него документы! Неужели факт нашей дружбы так сильно смущает вас, что вы подумали, что он предупредит меня о вашем интересе?
Естественно, Ван Чжочэн бы так и сделал, и абсолютно все в этой комнате это понимают. А еще все понимают, почему именно хранителям так сильно не нравится их дружба, и когда Сяо Чжань озвучивает причину, из его уст она звучит слишком похоже на угрозу:
— Может, вы и вовсе думаете, что отсутствие неприязни между вампиром и оборотнем означает, что в будущем наши виды смогут прийти к согласию и объединиться в войне против людей?
Лю Хайкуань на этих словах бледнеет, а Хуан Цзытэн стискивает зубы в бессильной злости.
— Не отходите от темы, господин Сяо, — шипит Хуан Цзытэн. — Мы оба прекрасно понимаем, что тела на фото — дело рук вампира, новоинициированного, если быть точным. И я не знаю ни одного нового вампира, кроме вашего Ван Ибо.
— Возможно, вы плохо искали? — наклоняет голову Сяо Чжань.
— А возможно, вы покрываете преступника, — отзывается Лю Хайкуань. — Или, может, даже сами обратили его и бросили, а потом у вас взыграла совесть или память услужливо подкинула вам информацию о наказании, и вы решили его забрать.
Это звучит, как прелюдия к вынесению приговора, и все вампиры кроме Сяо Чжаня подбираются, обнажая клыки, готовые защищать главу своей семьи. В четырех направленных на хранителей парах глаз вспыхивают ярость и первобытная жажда убийства, желание разорвать чужаков, посягающих на того, кому вся семья обязана жизнью. Люстра под потолком мигает и становится тусклее под давлением вампирской силы, кажется, что еще немного — и хранителей сожрут заживо. Ван Ибо, как самый юный, а оттого несдержанный, даже подается вперед, готовый броситься в атаку, но замирает, когда Сяо Чжань приподнимает руку, молчаливо приказывая оставаться на месте.
— Доказательства, — ровно произносит Сяо Чжань, но абсолютно все улавливают в его голосе отзвуки клокочущей у него внутри ярости. — Вы без приглашения заявились в мой дом, чтобы обвинять меня в чем-то, и я требую доказательств ваших обвинений, а если их нет — то выметайтесь к чертям. Уже много лет я остаюсь на стороне хранителей и поддерживаю мирный договор, не вынуждайте меня разочаровываться в вас.
— Мы понимаем ваше раздражение, господин Сяо, — глаза Хуан Цзытэна вдруг сверкают каким-то мрачным торжеством, и он кивает своему помощнику, что открывает на телефоне видеозапись. — И именно поэтому мы не стали бы обвинять вас голословно.
Повернув телефон экраном к Сяо Чжаню, Лю Хайкуань запускает запись, и по залу тут же разносится нечеловеческое рычание. Ван Ибо словно сжимается весь, глядя на экран широко раскрытыми глазами: он видит там самого себя, шатающегося, словно алкоголик, и откровенно невменяемого. Он находится в каком-то переулке, на улице ночь, камера снимает вход в банк, фонарь над дверью и часть улицы, а еще — его самого, царапающего когтями стену и рычащего, видимо, от безумного, животного голода. Блондинистые волосы грязные и спутанные, в них запутались листья и ветки, клыки даже не втягиваются, готовые вонзиться в глотку любому, кто окажется достаточно близко. Ван Ибо на записи вдруг смотрит прямо в камеру, его глаза абсолютно сумасшедшие, с влагой на ресницах и лопнувшими капиллярами на белках, свет фонаря очевидно причиняет ему дикую боль. Он рычит по-животному и в мгновение взлетает по столбу фонаря вверх, а затем голыми руками обхватывает лампочку, заставляя ее с треском лопнуть и погаснуть. Картинка на экране становится почти полностью черной, на ней еще пару мгновений виднеется какое-то движение, а затем запись обрывается, словно кто-то и ее раздавил ладонями или просто с нечеловеческой силой разорвал на части.
В зале воцаряется тишина. Ван Ибо не смеет даже дышать, пустым взглядом глядя перед собой и понимая — это конец. Сейчас его свяжут по рукам и ногам, запрут в камере, а потом по-средневековому рубанут голову топором, и единственное его счастье будет в том, что топор окажется остро заточенным. Если окажется. Ван Ибо кристально ясно осознает: он даже не будет сопротивляться. Потому что судя по словам хранителей, им ничего не стоит обвинить еще и Сяо Чжаня — спасшего его, подарившего ему дом, семью и возможность жить дальше. Хотя бы немного дольше отведенного ему срока. Подставить его — последнее, что Ван Ибо хочет сделать в этой жизни.
— Запись сделана в ночь с воскресенья на понедельник, неподалеку от парка, в котором с утра нашли труп с разодранной глоткой, — ровно произносит Лю Хайкуань. — Запечатленный на камере Ван Ибо абсолютно невменяем, что в совокупности со всеми предыдущими озвученными фактами было расценено на собрании хранителей достаточным основанием для вынесения приговора.
Сяо Чжань медленно прикрывает глаза и дышит, дышит очень глубоко и медленно, стараясь успокоиться под впившимися в него со всех сторон взглядами. Это его ошибка. Он должен был воспользоваться связями и прошерстить записи вообще всех камер в этом проклятом механизированном городе, но это все так непривычно для него, так ново, что он даже не подумал о том, что за выходные Ван Ибо мог засветиться где угодно. Совершать ошибки ему свойственно. Признавать их и пытаться исправить последствия — тоже, поэтому, открыв глаза, он холодно смотрит на хранителей:
— Что ж, этот ход за вами. Признаю, Ван Ибо попал в мою семью в связи с… не совсем стандартными обстоятельствами. Его инициировали поздним вечером пятницы, я нашел его в понедельник и забрал под свою опеку. Как видите, сейчас он полностью в себе, не реагирует на вас агрессивно несмотря на вашу людскую сущность, — ложь, он спокоен лишь из-за выпитого недавно отвара, но никому об этом знать не следует. — Настоящий преступник — обративший его вампир, и это был не я.
— Доказательства, — холодно улыбается Хуан Цзытэн, довольный возможностью вернуть связывающее по рукам и ногам слово. — Нам тоже нужны доказательства, потому что пока это звучит, как бред сумасшедшего: зачем кому-то забирать буйного, не им самим обращенного вампира? Простите, господин Сяо, но хранители не замечали за вами склонности к излишней филантропии. Ни одно ваше преступление не было доказано, иначе вас давно бы лишили головы, но подозреваетесь вы не в одном десятке. И это только после заключения договора: слухи говорят, что до этого вы и вовсе были дьяволом в не совсем человеческом обличии. Принимать в семью неконтролируемых убийц — как раз в вашем стиле.
Хуан Цзытэн кидает острый взгляд на Ван Хаосюаня, и тот рычит одновременно с Сун Цзияном, держащим руку на бедре своего парня, хотя бы так напоминая ему о необходимости держать себя в руках.
— Слухи и подозрения не могут считаться основаниями для обвинения, — прохладно отвечает Сяо Чжань, на секунду отводя взгляд, чтобы предостерегающе взглянуть на расположившихся на диване членов семьи, и тут же возвращая его обратно на хранителей. — А то, что происходило до заключения мирного договора, вообще не имеет к вам никакого отношения: закон обратной силы не имеет. Дайте мне две недели, и я найду вам настоящего преступника вместе со всеми доказательствами. Если нет — я сам приведу Ван Ибо на казнь.
Услышав последнюю фразу, Ван Ибо вздрагивает, переводя неверящий взгляд на Сяо Чжаня. Вот, значит, как. Это вполне логично: следовать закону и не рисковать самим собой и семьей, с которой Сяо Чжань живет уже столько лет, ради случайно встреченного и прирученного мальчишки. Но это все равно чертовски, до сжатых кулаков и слез несправедливости на ресницах обидно: Сяо Чжань ведь знает, что он не виноват, он обещал, что защитит и никогда не бросит, а теперь готов вот так просто отвернуться? Естественно, они друг для друга никто, они знакомы-то едва-едва, но зачем тогда нужно было разбрасываться громкими словами о том, что Ван Ибо теперь — тоже член его семьи, с жаркими объятиями и сладкими губами лезть было зачем?
— Договорились, — кивает Хуан Цзытэн. — Но Ван Ибо это время проведет в нашей тюрьме под надежной охраной: мало ли, на что он способен.
— Нет, — жестко отрезает Сяо Чжань, и его губа приподнимается, обнажая клыки, а в голосе слышится рычание.
Брови Хуан Цзытэна приподнимаются в выражении крайнего удивления, Лю Хайкуань инстинктивно опускает руку к поясу, туда, где расположилась кобура, пока не доставая оружие, чтобы не обострять конфликт, но явно готовясь к этому. Сяо Чжань знает, что пули в пистолете разрывные, специально предназначенные для борьбы с вампирами: при попадании такой пули в шею голову отрывает почти наверняка, но даже если промазать — дыра в теле или отсутствие какой-нибудь конечности замедляет вампира достаточно, чтобы его можно было добить. Сяо Чжань не обращает внимания на это предостерегающее движение: он своего решения не изменит, даже если этим пистолетом ему будут тыкать в лоб.
— Что, простите? — вежливо уточняет Хуан Цзытэн, словно бы давая ему шанс исправиться.
— Ван Ибо никуда с вами не пойдет, — сухо повторяет Сяо Чжань, даже не думая прятать клыки. — Он член моей семьи, и пока кому-нибудь из моей семьи не будет вынесен приговор, даже пальцем тронуть их вы сможете только через мой труп. Вы сами согласились на отсрочку, и до тех пор Ван Ибо считается невиновным. А потому он никуда. С вами. Не пойдет, — четко, угрожающе произносит он каждое слово, пока в его глазах пылает злость.
— В ваших словах есть логика, — подает голос Лю Хайкуань, замечая, что Лорд Хранитель сейчас раздражен не меньше, чем вампир, и пытаясь исправить ситуацию. — Но мы соглашались на отсрочку с учетом задержания Ван Ибо в нашей тюрьме: пока не доказано обратное, он считается неконтролируемым обращенным и опасен для общества. Возможно, с учетом этого недопонимания, мы сможем договориться о том, что Ван Ибо останется с вами, но доказательства вины другого вампира вы предоставите в более короткий срок.
— У вас есть три дня, — припечатывает Хуан Цзытэн, всем своим видом показывая, что разговор закончен.
Он уже показательно разворачивается к выходу, махнув рукой своему помощнику, когда ему в спину прилетает наигранно-безмятежное:
— Господин Хуан, я же правильно помню, что Лю Хайкуань — ваш племянник?
Оба хранителя поворачиваются к ядовито улыбающемуся Сяо Чжаню, не отрицая этот факт и напряженно ожидая продолжения.
— Просто до меня дошли слухи, — выделяет Сяо Чжань последнее слово. — Раз уж вы их так любите. Так вот, слухи о том, что Лю Хайкуаня связывают достаточно… тесные отношения с Чжу Цзаньцзинем, вампиром из семьи Шэнь Сяохая. Чем-то напоминает конфликт интересов, не находите? Не думаю, что вы двое сможете занимать свои должности, если это вдруг вскроется.
Лю Хайкуань бледнеет, явно доказывая этим правдивость слухов, а Хуан Цзытэн поджимает губы, смотря на Сяо Чжаня полным ненависти взглядом:
— Даю вам неделю, господин Сяо, — шипит он, сжимая кулаки до отпечатывающихся на ладонях лунок ногтей. — И к концу следующей пятницы на плахе будет лежать чья-то голова. Чья именно — зависит только от вас.
Входная дверь с грохотом захлопывается за спинами хранителей, и улыбка тут же сползает с лица Сяо Чжаня. Его дыхание вдруг становится таким тяжелым, словно последние двадцать минут в комнате не было кислорода, и он лишь каким-то чудом дожил до этого момента. Он с силой сминает рубашку на груди, будто надеясь вырвать из сердца невообразимую боль, и пошатывается, не оседая на пол только благодаря Ван Ибо, поймавшему его неожиданно ослабевшее тело и теперь испуганно заглядывающего ему в глаза.
— Чжань-гэ? — взволнованно зовет он, не понимая, как тот за пару мгновений из гордого и самоуверенного вампира превратился в хрупкое, обессиленное создание.
— Сяо Чжань, дыши, — подлетает к ним Сун Цзиян, беря его лицо в руки и заглядывая в глаза, пока остальные члены семьи нервно топчутся рядом. — Все хорошо, слышишь? Со всеми нами все хорошо. Давай, вместе со мной. Ме-едленный вдох. Вот так, молодец. Теперь выдох. Отлично, ты прекрасно справляешься.
Остальные выглядят взволнованно, но не ошеломленно, Сун Цзиян действует с привычным спокойствием, будто перед ним — его пациент, которому свойственна подобная реакция, и Ван Ибо с ужасом понимает, что это происходит не в первый раз. Видеть кого-то в таком состоянии в принципе страшно, но еще страшнее — осознавать, что тот, кто казался тебе великим и непобедимым, на самом деле совсем не бог и тоже нуждается в поддержке и твердом плече рядом. Но вместо этого получает от других только новые проблемы, которые разгребает с солнечной улыбкой на лице, не давая себе ни секунды перерыва, чтобы не остаться наедине со своими собственными мыслями. Ван Ибо чувствует себя последним эгоистом из-за того, что не замечал его состояния, закопавшись в раздумья о возможностях стать к нему как можно ближе. Чтобы действительно стать для Сяо Чжаня кем-то бóльшим, чем младшим членом семьи, Ван Ибо следовало бы думать о нем, а не о себе.
Постепенно в глазах Сяо Чжаня появляется осознанность, и он медленно выпрямляется, тяжело опираясь на руки Ван Ибо. Его немного ведет, дыхание все еще неровное, но он понемногу приходит в себя, снова стараясь держать лицо, казаться сильнее, чем есть на самом деле. Окинув взглядом каждого члена семьи, словно бы убеждаясь, что все они на месте и в порядке, Сяо Чжань смотрит прямо в глаза Сун Цзияну, тихо, едва слышно признаваясь:
— Если хранители заявятся раньше срока или не примут моих доказательств и все равно вынесут Бо-ди приговор… Я убью их всех до единого.
Это срывается с его губ легко, спокойно, в его голосе нет неудержимой ярости или желания запугать, нет. Слова звучат спокойно и почти безучастно, он не угрожает, лишь озвучивает кажущийся ему очевидным факт. Ван Ибо от этих слов бросает в дрожь, а Сун Цзиян молча кивает, соглашаясь, и берет Сяо Чжаня под руки:
— Все, что захочешь. Ты же знаешь, мы всегда на твоей стороне. Пойдем, тебе нужно отдохнуть.
Послушно, словно кукла, Сяо Чжань вкладывает свои ладони в его и позволяет увести себя наверх, сейчас выглядя так, что поверить в каждое прожитое им столетие крайне легко: слишком уж явно вес прожитых лет давит на его плечи.
Проводив его спину растерянным взглядом, Ван Ибо поворачивается к оставшимся в зале Сюань Лу и Ван Хаосюаню, которые оба, потупив взгляды, расходятся к окнам, широко распахивая их, чтобы впустить в кажущееся душным помещение воздух и выветрить запахи людей, уничтоживших покой в их доме.
— И что это было? — нахмурившись, спрашивает Ван Ибо у обоих сразу, но ни у кого конкретного.
Реакция Сяо Чжаня действительно странная: он, казалось, был в самом настоящем ужасе, таком, что был бы он человеком — у него наверняка остановилось бы сердце, но как бы Ван Ибо ни хотелось чего-то более серьезного между ними в будущем, сейчас они явно не на том этапе отношений, чтобы Сяо Чжань настолько сильно переживал за него. Так, по крайней мере, ему кажется: все же, они знакомы меньше недели, они друг другу практически никто, и один поцелуй этого не изменит. Особенно в современных реалиях, где вы можете спать с другим человеком годами и не осмеливаться назвать это отношениями. Особенно с учетом того, что в масштабах жизни Сяо Чжаня время, которое они знают друг друга, не сравнимо даже с существованием бабочки-однодневки. Сяо Чжаню должно быть абсолютно точно плевать на его жизнь: Ван Ибо не понимает, зачем тот спас его, зачем продолжает помогать и почему так тяжело переживает мысль о его возможной смерти. Сяо Чжань вообще кажется слишком сложным и многослойным человеком, скрывающим слишком многое, чтобы его можно было полностью понять даже за столетие, но оттого познать его душу кажется неимоверно важным — ведь там, за горой масок и щитов, что прячут его от реальности, Сяо Чжаню должно быть очень, очень одиноко.
— Он принял тебя, как часть семьи, — спустя время, когда Ван Ибо уже и не надеется на ответ, негромко отзывается Сюань Лу. — А это значит, что он скорее умрет сам, чем позволит волоску упасть с твоей головы. Он как родитель, что переживает за разбитые коленки своих детей сильнее, чем за собственную саркому, не понимая, что дети без него навряд ли смогут выжить.
— Мы не знаем, почему он такой, — подает голос Ван Хаосюань. — Предполагаем, что что-то страшное случилось с теми, кто был его семьей до нас, или что-то подобное: он не говорит об этом, и больше может знать только Сун Цзиян, все же он был первым из нас, кого Сяо Чжань забрал себе, и они больше четырехсот лет были только вдвоем. Но Сун Цзиян тоже молчит, и его можно понять — это, все же, совсем не его тайна. Но сколько мы с Сюань Лу знаем его, Сяо Чжань всегда был таким: он редко и неохотно, в отличие от других вампиров, принимает в семью новых членов, но если принимает — то готов отдать за нас все, что имеет, и даже больше. Лично я понял это не сразу, но теперь сделаю все, чтобы защитить его так же, как он всегда защищал меня…
***
1953 год, город Шэньян, провинция Ляонин, Китай Умирать действительно оказывается больно. Ван Хаосюань знал об этом, с его видом деятельности он не раз получал пулевые ранения, но в этой боли есть что-то новое: обреченность, тоска по несбывшемуся, а самое главное — слезы на чужих ресницах, что ранят даже больше, чем пуля, застрявшая где-то в груди. — Отпусти мою руку, А-Сюань, прошу тебя, я вернусь буквально за секунду, — сбивчиво шепчет Сун Цзиян, не осмеливаясь вырваться из захвата, чтобы не причинить еще больше боли. — Я должен привести главу своей семьи, он может тебя спасти, правда-правда, А-Сюань, пожалуйста! Это его «вернусь через секунду» звучит, как пустое утешение, но Ван Хаосюань знает, что Сун Цзиян ему не лжет: тот, несмотря на все запреты, не раз показывал ему свои способности. Но еще Ван Хаосюань знает то, о чем Сун Цзиян должен догадываться, но во что наверняка не хочет верить: глава его семьи, Сяо Чжань, эта высокомерная сволочь, спасти его может, но делать этого не станет. Сун Цзиян знакомил их, представлял Ван Хаосюаня, как своего возлюбленного, и тому не надо было обладать никаким сверхъестественными способностями, чтобы прочитать в глазах Сяо Чжаня презрительное: «Ты его не достоин». Пусть катится к чертям. Но Ван Хаосюань все равно ослабляет хватку, позволяя Сун Цзияну вырваться и раствориться вдалеке: пусть его сердце разобьет не Ван Хаосюань своей смертью, а этот Сяо Чжань своей черствостью и эгоизмом. Если тот вообще соизволит прийти: райончик-то паршивый, а у того туфли лакированные последней модели. Мажор. Они действительно появляются через пару секунд: Сун Цзиян, божественно красивый даже с покрасневшими, заплаканными глазами, и Сяо Чжань — пока еще с мягкостью во взгляде, обращенном к члену его семьи, как всегда чопорно одетый, идеальный от макушки до самых пяток. По нему сразу видно, что он родился с серебряной ложкой во рту: не знавал бедности, нужды, не понимает, насколько ценен может быть каждый юань, а оттого презирает его, Ван Хаосюаня, за то, что он выбрал именно такой способ бороться с несправедливостью жизни. Стоит Сяо Чжаню увидеть распластанного на асфальте Ван Хаосюаня, бледного, в луже собственной крови, дышащего хрипло и слишком часто, но совсем неглубоко, как его взгляд леденеет, а губы сжимаются в тонкую полоску. — Нет, — спустя пару мгновений говорит он, обращаясь к Сун Цзияну. — Я знаю, зачем ты привел меня сюда, и мой ответ — нет. — Пожалуйста, — слезы по лицу Сун Цзияну начинают катиться чаще. Уже за одно это Ван Хаосюань хочет оторвать Сяо Чжаню голову. — Ты не понимаешь, я люблю его, прошу тебя, умоляю! Он едва не падает на колени, но Сяо Чжань мягко, в противовес строгости во взгляде, придерживает его за руки, не давая унижаться перед собой. — Я предупреждал тебя, что он закончит именно так. Он бандит и разбойник, он зарабатывает на жизнь грабежами и убийствами, и ты хочешь, чтобы я сделал его бессмертным, наделил нечеловеческой силой и при этом добавил неудержимую жажду крови к уже имеющейся у него жестокости? Нет, Цзиян, я не буду этого делать. Я не буду создавать неконтролируемую машину для убийств, только чтобы его казнили через несколько дней, возможно, вместе с кем-нибудь из нашей семьи. Твое мимолетное увлечение не стоит этого. — «Мимолетное увлечение»? — глаза Сун Цзияна ошеломленно распахиваются. — Мы с ним вместе уже четыре года! — Вот именно, — подчеркивает Сяо Чжань. — А тебе больше семисот. Не знаю, чем тебя, правильного до мозга костей, привлек этот маргинал, но, поверь мне, это пройдет. Разнообразия иногда хочется всем, но ты быстро поймешь, что тебе это не нужно, а ничего исправить уже будет нельзя. Этот его спокойный, с легкой доброжелательностью тон, которым обычно объясняют неразумным детям, что трогать горячую плиту нельзя, иначе будет больно, окончательно выводит Ван Хаосюаня из себя. Он заходится хриплым, кашляющим смехом, от которого словно бы острые иглы заново впиваются в его грудь, а кровь начинает утекать быстрее, пугая своей истерикой Сун Цзияна, что падает возле него на колени, протягивая к нему дрожащие руки, словно надеясь укрыть в них от всего мира. За каждым вдохом следует неприятный присвист, легкое определенно пробито, но даже это не помешает Ван Хаосюаню высказать все, что он думает об этом лицемере: — Я прямо вижу, насколько каждое твое слово пропитано презрением ко мне, — окровавленными зубами улыбается Ван Хаосюань, тяжело опираясь на Сун Цзияна, чтобы хоть немного привстать и не казаться жалким червяком, что с земли пытается докричаться до небожителя. — Конечно, у тебя же все прекрасно: война шла долгие восемь лет, и все это время ты сытно питался нашей, людской кровью. Пить кровь умирающих — не преступление, даже если в процессе ты их добьешь, да? Цзиян рассказывал мне об этом вашем договоре и о том, какие права он вам дает и каких свобод лишает, — он закашливается, сплевывая на землю кровь и с трудом делая новый вдох, чтобы продолжить. — А я, знаешь ли, человек, и все эти восемь лет мне нужно было что-то есть: когда началась война, мне было девять, мои родители погибли в одной из первых бомбардировок, а в армию меня не взяли — ребенком я мог принести там не слишком много пользы. И я начал воровать. Меня ловили пару раз, и теперь, когда война закончилась, кругом бедность и разруха, кому нужен босяк без навыков и образования, но зато со статьями о воровстве в личном деле? Ты вампир, ты должен знать, каково это — каждую секунду своей жизни задыхаться от голода, но я узнал это, еще будучи человеком, ребенком даже. Готов поспорить, когда ты сам впервые познал это чувство, лишь твой наставник, или как вы там называете обративших вас вампиров, удержал тебя от того, чтобы вспороть глотку первому встречному. Челюсти Сяо Чжаня смыкаются сильнее, так, что желваки отчетливо проступают на скулах, а в глазах вспыхивает тьма. Не обращая внимания на отчаянные попытки Сун Цзияна намекнуть на то, что тема выбрана не самая удачная, Ван Хаосюань с восхищением вздыхает: — А, так тебя никто не останавливал! Сколько человек ты убил? И после этого ты смеешь осуждать меня? Знаешь, я думаю, что ты ненавидишь не меня. Ты ненавидишь сам себя, и не хочешь создавать еще одного такого же, как ты сам, — Ван Хаосюань ухмыляется, чувствуя, как утекают последние силы. — Вот только я отличаюсь… Я грабил и убивал только потому, что люблю жизнь, и не хочу ее лишаться. Мне не стыдно за это, ведь я знаю — по-другому я бы не выжил. И если я стану вампиром, и ответ на вопрос о том, отправлюсь ли я на казнь, будет зависеть от того, смогу ли я удержаться от убийств, то мне ничего не будет стоить держать себя в руках. Единственное мое преступление заключается в том, что я слишком люблю жизнь. Взгляд Сяо Чжаня напряженно скользит по его лицу в поисках то ли следов лжи, то ли еще чего-то, что можно было бы использовать как аргумент против. Ван Хаосюань знает, что попал в точку, он всегда неплохо читал людей, и видит, что под градом обвинительных аргументов Сяо Чжань почти сломался. Вот только сил продолжать у него нет. Каждый вдох дается все тяжелее, Ван Хаосюань окончательно обмякает в руках Сун Цзияна, не в силах больше держать глаза открытыми. Лишь слышит краем уха, как Сун Цзиян заходится в рыданиях, а потом, сам того не ведая, добивает главу своей семьи отчаянным: — Молю тебя, Сяо Чжань! Не заставляй меня снова смотреть на то, как умирает дорогой мне человек! Ты же знаешь, насколько это больно! Я уже однажды пережил смерть своей возлюбленной, я не выдержу этого снова! Ван Хаосюань понятия не имеет, о чем тот говорит, но Сяо Чжань, видимо, в курсе, потому что рычит с какой-то злой безысходностью, так, будто мечтает швырнуть что-нибудь в стену: — Ладно! К чертям! Я не буду его обращать, я слишком близок к первородным и не собираюсь давать ему столько силы. Но я разрешаю тебе обратить его. Но запомните оба: если он по своей прихоти нарушит условия договора, я сам за волосы приволоку его к хранителям, понятно?! Теплая капля падает на щеку Ван Хаосюаня и щекотно скатывается по его лицу до самых губ. Соленая. Над головой звучит сдавленное «спасибо, спасибо», а руки прижимают его к себе слишком крепко, так, что вкупе с раной в груди причиняют боль, но Сун Цзиян явно не замечает этого. А потом губ Ван Хаосюаня касается тонкое запястье с разорванной кожей, и в горло льется металлическим привкусом кровь, заканчивая его человеческую жизнь.***
— Это здорово, — растянувшись на диване, говорит Ван Ибо, уложив голову на колени у Сюань Лу и позволяя ей расчесывать свои волосы. — То, что ты смог сдержать обещание и больше никого не убить. Ее руки движутся с какой-то материнской нежностью, и невольно вспоминается, что Сюань Лу уже больше четырехсот лет, она постоянно работает с детьми, но своих у нее не будет никогда. Это отчего-то кажется большой потерей для мира. Сидя на барной стойке, Ван Хаосюань болтает ногами, выглядя крайне задумчивым после своего же рассказа. Зажав в пальцах бокал, он покачивает в нем кровь, словно дорогое вино, но смотрит на стекающие по стеклу алые разводы больше, чем действительно пьет. Ван Ибо рад, что ведьминский отвар все еще действует и мелькающая перед глазами жидкость не тревожит его слишком сильно. — Нет, — спустя время выдыхает Ван Хаосюань. — Я не сдержал обещания. И тот день изменил меня едва ли не больше, чем день инициации.***
1967 год, пригород Гуанчжоу — Блядство, блядство, блядство, — бесконтрольно шепчет Ван Хаосюань, с трудом волоча обескровленное тело по лесу. Одежда этого мужика периодически цепляется за кусты, ноги оставляют две неглубокие борозды на земле, по которым легко будет проследить их путь, и в принципе все происходящее — форменный пиздец, потому что он понятия не имеет, куда можно спрятать тело и как правильно избавиться от улик, особенно с учетом того, что Сяо Чжань обладает отвратительно острым нюхом на чужие неприятности и уж точно поймет, что Ван Хаосюань что-то натворил. А под давлением его силы он не сможет отрицать свою вину. И тогда его точно казнят. Блядство-блядство-блядство. Вообще, этот мужик заслужил, серьезно. Из-за него они поссорились с Сун Цзияном: мужик почему-то решил, что угощать чужих парней коктейлями это круто, Сун Цзиян так и не научился отказывать людям, а Ван Хаосюань отошел покурить, чтобы вернуться и увидеть эту занимательную картину. Это раз. А во-вторых, когда Сун Цзиян вылетел из клуба, на прощание кинув ему в лицо слова о том, что он, Ван Хаосюань, может не изображать из себя ревнивого парня, раз сам трахается с танцовщицами бурлеска (а он, вообще-то, с ними не спит, он ими только обедает!), то Ван Хаосюань решил попробовать тот коктейль, чтобы добро не пропадало: все же голодное детство и юность оставили свой отпечаток. И тогда его ждало открытие: коктейль, видимо, был по авторскому рецепту этого самого мужика, с добавлением определенных препаратов, которые должны были вызвать не менее определенную телесную реакцию. По крайней мере, так это должно было работать на людях, а вот в Ван Хаосюане этот секретный ингредиент возбудил только зверский аппетит. Одна только мысль о том, что эта мразь планировала сделать с Сун Цзияном, не дала Ван Хаосюаню вовремя остановиться: и вот он здесь, посреди ближайшего леса, да благословят небожители недалекое его расположение от клуба, с трупом в руках. Закинуть тело на плечо было бы, наверное, удобнее, но Ван Хаосюань не может избавиться от параноидального ощущения на себе чужого взгляда, словно стоит поднять труп повыше, и все узнают, что он убийца, и тут же затащат его на казнь. Отвратительное чувство. Почти такое же, как перманентное ощущение одиночества в те дни, когда они с Сун Цзияном ссорятся: ведь у Ван Хаосюаня больше никого нет. Совсем никого, даже чтобы просто поговорить: Сяо Чжаню он не доверяет, Сюань Лу заколебала копаться у него в мозгах, а связи со всеми прошлыми знакомыми пришлось разорвать, ведь он больше не является человеком, и это, особенно в первое после обращения время, очень бросается в глаза. А потому он теперь совершенно один, в лесу, с трупом — прекрасный набор. — И что все это значит? — раздается ледяной голос позади. По спине расползается холодок, и Ван Хаосюань замирает, обреченно прикрывая глаза. Кажется, вариант с «совершенно один» был не так уж и плох. Руки сами разжимаются на рубашке мужика, позволяя телу окончательно упасть на землю, а Ван Хаосюань неискренне улыбается уголками губ, думая о том, насколько далеко он сможет убежать, прежде чем Сяо Чжань нагонит его и закончит его все еще слишком короткую, но абсолютно никчемную жизнь, как и обещал всего несколько лет назад. Срываясь с места, Ван Хаосюань рассчитывает хотя бы на эффект неожиданности, но не проходит и секунды, когда тонкие пальцы с силой впиваются в его плечо, удерживая на месте. Кажется, что стоит ему дернуться, и Сяо Чжань попросту проткнет когтями его кожу, хватаясь уже за самую кость, чтобы у него не было ни шанса сбежать. С ломаной улыбкой Ван Хаосюань оборачивается к нему, бесстрашно смотря в ледяные глаза, и ядовито интересуется: — Ну что, счастлив теперь? Добился своего? Теперь можешь с чистой совестью оторвать мне голову, и твоя семья снова станет идеальной, уютной и любимой. Без такого мусора, как я. Да, голову придется отрывать лично, прямо тут, потому что связать себя и отвести к хранителям он не даст: будет вырываться и отбиваться до тех пор, пока Сяо Чжань не сорвется, прикончив его самостоятельно. Ван Хаосюань все еще слишком любит жить, чтобы сдаться даже перед лицом заведомо более сильного противника. — Примерно там, где ты затаскивал тело в лес, стоит моя машина, — вдруг говорит Сяо Чжань. — В багажнике есть хлор. Посыпь весь путь сюда, но не слишком густо, и замети борозды от его ног: люди не смогут найти зацепок, а собаки не переносят запах хлора и не пойдут по этому следу. Я пока избавлюсь от тела. Тебе не стоит знать, как: меньше сможешь сказать на допросе, если мы где-то проколемся. Рука отпускает плечо Ван Хаосюаня, но он все равно не двигается с места, тупо глядя на Сяо Чжаня. Он не понимает. Ему кажется, что это галлюцинация или глупая шутка, но Сяо Чжань смотрит серьезно и совсем не выглядит как человек, способный на такой мерзкий юмор. Эта реакция странная, совсем не подходящая установившимся между ними, как казалось Ван Хаосюаню, натянутым отношениям. Где сволочной взгляд? Где радость в глазах Сяо Чжаня от того, что он наконец может избавиться от него? Слишком необычно, ненормально, абсолютно нелепо. Не так все должно происходить. — Почему? — срывается с губ Ван Хаосюаня, и он не находит в себе сил добавить в слова яда. Вместо этого в голосе отчего-то слышится мольба. — Зачем ты мне помогаешь? Ты же обещал отдать меня хранителям, это было бы логично, было бы правильно, так почему ты спасаешь меня? — Потому что ты член моей семьи, — глядя на него с печальной улыбкой, отвечает Сяо Чжань. — Я обещал отдать хранителям бандита, который мог навлечь беду на Сун Цзияна, а спасаю я того, кто стал семьей и ему, и мне. Я сожалею, что не показал этого достаточно открыто, чтобы ты мог признаться мне в своих проблемах и попросить о помощи. Сяо Чжань отворачивается от него, чтобы поднять тело, и Ван Хаосюань чувствует острую потребность объясниться, отчего-то не желая показаться Сяо Чжаню разочарованием, не способным сдержать собственные порывы несмотря на все пафосные слова, сказанные при инициации: — Я не сорвался или что-то вроде того. Он хотел навредить Сун Цзияну и… — Это неважно, — спокойно перебивает Сяо Чжань. — Хранители посчитают убийство поводом для казни вне зависимости от того, какие у тебя были причины. Я же всегда останусь на твоей стороне и буду защищать тебя и других членов моей семьи, что бы вы ни сделали. Так что причины не имеют никакого значения. Чем меньше я знаю, тем меньше смогу сказать на допросе, помнишь? Улыбка Сяо Чжаня получается солнечной и доброй, даже несмотря на ситуацию, в которой они оказались. Ван Хаосюань впервые со смерти родителей не ощущает себя никому не нужным ребенком, потерявшимся в огромном, жестоком мире. Теперь у него есть кто-то, кто может позаботиться и защитить так, как этого не успели сделать они. И Ван Хаосюань никогда не сможет предать его доверие.
