Соглашаясь на ужин с незнакомцем…

На первый этаж Ван Ибо спускается удовлетворенным и счастливым. Воспоминания о прошлой ночи остаются румянцем на щеках, под кожей растекается приятная нега, но вопреки ожиданиям он не чувствует ни усталости, ни боли в натруженном за ночь теле, даже наоборот: мышцы наполнены силой, энергия так и бурлит в венах, в груди расцветает чувство легкости, словно он вот-вот готов взлететь. Только желудок скручивает от голода, но это мелочи — сейчас он наестся до отвала, Сяо Чжань ему обещал. При мысли о найденной с утра записке губы невольно растягиваются в улыбку. То, что Сяо Чжань подумал о его реакции, когда Ван Ибо проснется в постели один, невообразимо греет душу. Это ведь важно — когда твой партнер или тем более парень, Ван Ибо пока не уверен в определении, думает о тебе и твоих чувствах. Людям на одну ночь не оставляют милых записок, не заботятся о завтраке для них и не рисуют в конце текста сердечко, особенно если, как Сяо Чжань, слишком много внимания уделяют скрытым смыслам и двойному дну в словах. Это милое послание с таким тонким намеком в конце предоставляет несколько вариантов того, что испытывает по отношению к нему Сяо Чжань, и Ван Ибо очень нравится наиболее вероятный и самый сладостный из них. На кухне светло — солнце взошло уже давно и, вероятно, успело даже войти в зенит: Ван Ибо проспал вообще все, что только можно, но ни капли об этом не жалеет. Ему хорошо. Настолько, что он едва ли может вспомнить еще какой-нибудь день в своей жизни, когда он чувствовал себя так же прекрасно, как сейчас.  Вся семья, за исключением самого Сяо Чжаня, расположилась у барной стойки, то ли ожидая его появления, то ли просто стремясь провести выходной вместе, и стоит Ван Ибо оказаться в их поле зрения, как три пары глаз мгновенно обращаются к нему, сканируя, словно рентгеновские лучи. Его чеширская улыбка не остается незамеченной: Сюань Лу при виде нее прыскает в кружку с кровью, Сун Цзиян вдруг начинает старательно прятать глаза, делая вид, что очень занят работой в компьютере, который, вообще-то, только что отобрал у своего парня, а Ван Хаосюань даже не пытается скрыть похабной ухмылки и открыто окидывает его оценивающим взглядом, сложив руки на груди. Ван Ибо не сразу понимает причину подобного поведения: он осматривал себя с утра в зеркале, никаких компрометирующих следов на его коже не осталось, а сам он выглядит свежим, а не затраханным. А спустя несколько секунд до него доходит: идеальный вампирский слух. — Вы все слышали, да? — с неким осуждением в голосе интересуется он. Ван Хаосюань улыбается шире, отчего его лицо приобретает немного пугающее выражение: — И мы. И все гости. А Се Гуанмин теперь ненавидит тебя. Имя этого тошнотворного парня песком хрустит на зубах, и Ван Ибо с трудом берет себя в руки, чтобы не сказать, куда этот Се Гуанмин может пойти со своей ненавистью. — Ох, какая жалость, — фыркает он вместо этого, а затем зеркалит ухмылку Ван Хаосюаня. Потому что ему абсолютно точно нечего стесняться: да, у него, как и у многих половозрелых людей, был секс. Совсем недавно, вот прямо несколько часов назад и со слушателями в лице целого зала гостей, но это уже мелочи, не имеющие отношения к делу. Это был лучший секс в его жизни, между прочим, и пусть все слушают и завидуют. Да ему было настолько хорошо, что если бы они уже не знали, он сам бы им все рассказал! В подробностях! И сейчас тоже расскажет, чтоб неповадно было. Он складывает руки на груди и с вызовом смотрит на семью: — Небось Се Гуанмин до сих пор скрипит зубами, представляя, как сладко я стонал под моим Чжань-гэ, снова и снова погружаясь в пучины экстаза, ммм… — он мечтательно прикрывает глаза, а потом распахивает их, хитро смотря на ошеломленных собеседников. — Вы, кстати, в курсе, что Чжань-гэ с легкостью поднимает меня на руки? Это было офигенно! И да, Чжань-гэ действительно шикарен, а Се Гуанмин может захлебываться слюнями дальше. Так что насчет завтрака? Пару секунд в зале царит тишина, перебиваемая только слышимым для каждого присутствующего стуком четырех сердец, а затем Сюань Лу разражается хохотом, запрокидывая голову и постукивая ладонью по колену. Ван Хаосюань уважительно хлопает Ван Ибо по плечу, а Сун Цзиян срывается с места к холодильнику, в надежде, видимо, заткнуть Ван Ибо рот пакетом с кровью, чтобы тот перестал, наконец, нести похабщину. Результатом своей маленькой шалости Ван Ибо остается полностью доволен, особенно когда прохладный пакет оказывается в его руках, и он может с чистой, не замутненной чувством стыда совестью приняться за завтрак. Есть хочется неимоверно. Даже со всеми тренировками самоконтроля, с неплохой выдержкой по жизни и желанием показать себя как можно лучше в глазах других, Ван Ибо не может удержаться, высасывая весь пакет буквально за секунду. Сун Цзиян, видя безумный взгляд его красных глаз, тут же пихает в его руки еще один, а затем третий, рекомендуя в этот раз постараться замедлиться и почему-то стремительно краснея щеками. — Вот это Сяо Чжань тебя загонял, — с восхищением присвистывает Ван Хаосюань, наблюдая за почти мгновенно пустеющими пакетами. — Ты ж еле живой. — Не-а, — неразборчиво бурчит Ван Ибо, не в силах оторваться, пока хотя бы капля крови дразняще маячит перед его глазами. — Я бодр и полон сил. Даже не болит ничего. — Естественно, не болит, — фыркает Сюань Лу, глядя на то, с каким аппетитом он поглощает завтрак, и тоже доставая себе из холодильника перекус. — У вампиров же регенерация. Каждый засос, болящая поясница, усталость в мышцах — все это лечится довольно быстро, но чем больше вампир регенерирует, тем больше он потом хочет есть. А ты, я смотрю, совсем не в адеквате. Замерев на несколько секунд, становясь очень похожим на встревоженного суслика, Ван Ибо смотрит огромными глазами сначала на нее, а потом на Сун Цзияна, выбрав его в качестве того, кто наименее вероятно будет прикалываться и пудрить ему мозги. Вот только тот смотрит в пол, красный, как помидор, и почему-то не спешит опровергать сказанное. Проглотив последнюю порцию крови, Ван Ибо окидывает всю троицу возмущенным взглядом, чувствуя, что все еще недостаточно наелся: — Чжань-гэ — изверг. А вы сволочи, — заявляет он и, понимая, что больше его кормить никто не собирается, тянется губами к трубочке от донорского пакета в руках Сюань Лу, которую ту как раз выпустила изо рта. Но вместо дурманяще вкусной крови он получает ощутимый удар ладонью по лбу, и Сюань Лу шарахается от него в сторону, как от прокаженного, глядя с таким шоком, словно он не глотнуть из ее пакета хотел, а полапать ее за грудь. Ван Ибо непонимающе смотрит в ответ, не в силах даже представить причину такой реакции, и спустя несколько секунд тишины решает все-таки уточнить: — Что, настолько жалко? Хлопнув ресницами, Сюань Лу продолжает молчать, и Ван Ибо переводит взгляд на остальных, надеясь найти в их глазах понимание, но Сун Цзиян и Ван Хаосюань смотрят на него с не меньшим потрясением. Ощущение, что он сделал что-то катастрофически неправильное, усиливается, но причина этого все еще остается для него загадкой. Ван Ибо хмурится, и на его лице рисуется самое натуральное недоумение, потому что ну честно — что за фигня? Под препарирующе-осуждающими взглядами неуютно, и он поводит плечами, словно желая стрясти их с себя. — Ты не знаешь, видимо… — бормочет Сун Цзиян, решая, наконец, прервать неловкое молчание, а потом поясняет, краснея пуще прежнего. — Для одной семьи нормально принести друг другу пакеты с кровью или указать на человека, которым можно было бы незаметно перекусить. Но есть из одного пакета или, тем более, разделить одного человека — это что-то… не знаю, интимное что ли. Вроде как спать голыми в одной постели, если не хуже — все же, некоторые вампиры ведут довольно беспорядочную половую жизнь, чтобы получать неограниченное и безопасное удовольствие — мы же не можем ни заразиться чем-то, ни внеплановое потомство оставить. А вот кровью делиться — такого никто себе просто так не позволяет. Настает очередь Ван Ибо ошеломленно оглядывать собеседников. В голове всплывает эпизод в переулке по пути к клубу, когда Сяо Чжань, откинув голову напавшему на них парню, жадно смотрел не на пульсирующую на шее венку, а на Ван Ибо, шепча так, что дрожь пробирала до самых костей: «Угощайся». Это слово тогда пустило дрожь едва ли по внутренним органам, и Ван Ибо под чутким руководством вкушал кровь этого человека, как делал до этого сам Сяо Чжань, припадая губами к коже там, где ее касался Сяо Чжань и смотря пьяными глазами тоже на одного только Сяо Чжаня. Та кровь была самой сладкой в его жизни. Тот момент был только для них двоих. — Н-но, Чжань-гэ со мной делился… человеком, — растеряно тянет Ван Ибо, не совсем уверенный в том, что о подобном можно кому-то рассказывать. К тому же, воспринимать людей как пищу все еще сложно, говорить о них, как о перекусе — тем более, все же он сам еще недавно был тем самым «перекусом», не самым удачным, но все же. — Я думал, это нормально, и все так делают. На несколько секунд в зале снова воцаряется тишина, пока Сюань Лу не заключает: — Вау. Ван Хаосюань встает и, широко потянувшись с громким выдохом, с размаху хлопает Ван Ибо по плечу. Тот аж пошатывается от удара, поднимая на него удивленный взгляд, а тот только сжимает его плечо ободряюще и выдает: — Поздравляю. Не прошло и одиннадцати сотен лет, как наш Сяо Чжань решил остепениться. Ну, или хотя бы вступить в отношения, что тоже очень и очень большой шаг вперед. Эти слова, вроде простые и даже с небольшой издевкой, намертво ввинчиваются Ван Ибо в голову, оставляя после себя ощущение, подобное чувству после повышения в должности: приятно, но слегка пугает ответственность. В груди скребется опасение: вдруг он не справится? Но Ван Ибо тут же отгоняет его прочь: он всегда справлялся со всем, рвал соперников в клочья и выходил победителем, так почему в этот раз должно быть по-другому? То, что из всех людей и вампиров, встреченных за долгие века жизни, Сяо Чжань выбрал именно его, заставляет бабочек в его животе взлетать до самого сердца, щекоча крыльями внутренности. Ван Ибо уверен: он оправдает оказанное доверие, непременно станет тем, на кого Сяо Чжань сможет положиться, с кем сможет поделиться всем, что камнем висит в его душе уже долгие годы. Зарывшись в собственные размышления, Ван Ибо не замечает странного, тяжелого взгляда Сун Цзияна, которого одолевают совсем другие, гораздо менее радостные мысли. С чего бы Сяо Чжаню так скоро после встречи с этим мальчишкой пытаться попробовать все то, без чего он спокойно обходился многие столетия? Сун Цзиян почти уверен — Сяо Чжань должен быть как-то связан если не с самим Ван Ибо, то как минимум — с обратившим его вампиром, из-за чего к объективной красоте и неплохому характеру мальчика добавляется инстинктивное притяжение, словно его влечет к чему-то родному, приятному и успокаивающему, иначе все это видится слишком быстрым, порывистым, подходящим девятнадцатилетнему парню, но никак не Сяо Чжаню, умудренному годами и собственной недоверчивостью. Но и это еще не все, и даже не главное. Будучи достаточно древним вампиром, Сун Цзиян куда сильнее остальных членов своей семьи, не считая Сяо Чжаня. И он лопатками чувствует повисшую в воздухе угрозу, бурю, приближающуюся из тумана, готовую снести все на своем пути, в клочья разорвать каждого, кто окажется на ее пути. Чья-то сила душит, прижимает к земле и заставляет искать укрытие, это ощущают все, и именно поэтому совет семей не мог собраться так долго — никто не хочет покидать насиженных мест, словно стены дома могут защитить от чего-то страшного, нависшего над всеми ними. Сун Цзиян готов многое поставить на то, что в город прибыл вампир, что намного сильнее и Сяо Чжаня, и даже всей их семьи вместе взятой. Некто настолько ужасающий, что даже не видя его, все готовы прятаться и преклоняться, лишь бы избежать его гнева.  Таким может быть лишь один из тех немногих, о ком в вампирских семьях слагают легенды и рассказывают страшилки новичкам. Первородный. Бич человечества и всего вампирского племени, для кого неписан закон и кто не следует ни правилам, ни нормам морали, руководствуясь лишь желаниями своего темного, прогнившего нутра. И если в такое время Сяо Чжань вдруг резко начал искать чьей-то любви, в то же время даря свою, самую ценную и никому не дозволенную, это может означать только одно. Он хочет успеть вкусить крупицы счастья напоследок. Он готовится умереть. Входная дверь вдруг хлопает, заставляя его вздрогнуть, и Сяо Чжань мгновенно появляется рядом, Сун Цзиян даже моргнуть не успевает. Тот торопился, это видно по растрепанным ветром волосам и слега-слегка покрасневшим скулам, которые быстро принимают свой привычный светлый, без нездоровой бледности оттенок. То, что к его лицу прилила кровь, говорит о том, что пробежал он много, с другого конца города, вероятно, и мчался изо всех сил. Что его подгоняло? Надежда или ужас? Сун Цзияну кажется, что над их домом сгущаются тучи, и он отчаянно пытается поймать взгляд Сяо Чжаня, чтобы успокоиться или начать готовиться к худшему. — Всем привет, — бодро здоровается тот, а потом поворачивается к Ван Ибо и медленно касается мягкими губами его скулы, щекотно выдыхая ему на ухо. — И тебе привет, малыш. — Я взрослый, — бурчит Ван Ибо, а сам подставляет лицо под поцелуи, ластясь слепым котенком и улыбаясь по-мальчишески широко. — Конечно, мой самый большой мальчик, — шепчет Сяо Чжань, обнимая его в ответ на оплетающие его талию руки. Сюань Лу, глядя на это, пищит в лучших традициях аниме-девочек, Ван Хаосюань одобрительно хмыкает, но предпочитает самоустраниться с места действия, а Сун Цзиян не отводит от милующейся парочки тяжелого взгляда, в конце концов встречаясь им с Сяо Чжанем. Тот, не переставая прижимать к себе Ван Ибо, смотрит теперь тоже серьезно и едва заметно кивает. Он тоже чувствует. Более того — он видит, но об этом не скажет даже самым родным. Это его ноша, и ни на чьи плечи он ее взваливать не собирается. Целуя напоследок висок Ван Ибо, Сяо Чжань отстраняется, поясняя: — Скоро вернусь. Есть шанс, что у меня будут хорошие новости. Вот так, не обнадеживая, потому что разочарование всегда больнее стабильной безысходности. Идя вверх по лестнице, Сяо Чжань чувствует прожигающий лопатки взгляд Сун Цзияна и прикрывает глаза, не сбиваясь с шага. Он понимает его тревоги. Ему тоже страшно. Впервые за многие столетия он совсем не хочет умирать. Если на флешке окажутся нужные ему записи, страшно будет не так сильно: он сможет бороться сам, если будет знать, что вся его семья в безопасности. Как только увидит убийцу, как только передаст хранителям материалы и получит оправдательный приговор для своего Бо-ди, он сбежит как можно дальше отсюда, уводя опасность за собой. Ей не нужна будет его семья, если они не будут стоять перед ним живой стеной, принимая на себя удар и не давая ей заполучить его в свои когти. Он ни за что не подставит тех, кто дорог ему. Больше никогда. Если ей захочется, он сам вырвет из собственной груди сердце и сожжет оставшееся тело, главное — чтобы он был единственной жертвой. Его семья сильная, они справятся и без него. Вид разворошенных простыней заставляет слабо улыбнуться: он так и знал, что его Бо-ди не станет утруждать себя тем, чтобы заправить кровать. Это мило, от этого тепло, это пробуждает сладостные воспоминания о прошлой ночи и рождает тупую боль в груди: если ему не повезет, он может всего этого лишиться. Сам он прожил уже слишком много, и пусть умирать по-прежнему страшно, но не так обидно: он сделал в жизни не все, но очень многое, больше, чем может позволить себе абсолютно любой человек. А потому главное сейчас — спасти своего Бо-ди, и поэтому Сяо Чжань отворачивается от кровати, чтобы сесть у стола и открыть крышку ноутбука. Флешка вставляется в специальный разъем, видео грузится, заставляя его нервно постукивать ногой, гипнотизируя экран взглядом и даже не моргая — словно стоит перестать смотреть хотя бы на мгновение, и запись исчезнет, уничтожая его последнюю надежду. Экран мигает, и перед его глазами появляется черный выход из знакомого клуба и кусок улицы, пока пустынной. Сяо Чжань облегченно выдыхает: не обманули. Внизу бегут цифры, показывая время — начало десятого, и дату — прошлая пятница. Дверь на видео распахивается, и из клуба вываливается двое: в покачивающемся и пьяно хихикающем обладателе блондинистой макушки Сяо Чжань мгновенно узнает Ван Ибо. Звука нет, но воображение тут же дорисовывает его странный, но все равно невероятно милый смех. Второй человек, хотя Сяо Чжань знает, что на самом деле к людскому роду тот уж точно не относится, действительно загримирован тщательнее некуда: волосы черные, как у абсолютного большинства китайцев, стереотипный черный плащ с высоким воротом, кожа почти белая, явно в какой-то пудре — это видно по рукам, потому что лицо тот не поднимает, — совершенно ничего примечательного, ничего, что давало бы зацепки касательно его личности. Не переставая давиться пьяным смехом, Ван Ибо достает из кармана телефон, набирая номер, видимо, такси, пока второй парень тискает его ягодицы и обнюхивает его шею. Ван Ибо безуспешно отпихивает его рукой, не переставая широко улыбаться, и наверняка путается в названии адреса, из-за чего звонок в такси оказывается долгим, а у второго парня постепенно заканчивается терпение. Тот заканчивает с обнюхиванием (точно убедившись, что кровь должна оказаться вкусной) и переходит к поцелуям, сначала касаясь за ухом, потом под челюстью, затем — прямо над артерией. Телефон выпадает из руки Ван Ибо, рассыпая осколки экрана по асфальту, и тот пытается отстраниться, чтобы поднять его, но парень держит слишком крепко. Сяо Чжань скрипит зубами. Жизнерадостная улыбка сползает с лица Ван Ибо, и он, нахмурив брови, начинает отбиваться активнее, но парень вдруг хватает его за длинные волосы, заставляя откинуть голову, и оскаливается, маниакально шепча что-то ему на ухо. С запрокинутой головой Ван Ибо смотрит почти в самую камеру, но его глаза невменяемые, перепуганные, наивно-несчастные, как у маленького щенка, которого пнул хозяин. Он явно кричит что-то, сучит руками, пытаясь отодрать от себя парня, вцепившегося в него мертвой хваткой, и явно не понимает еще, что это конец. Борется, надеется, пытается управлять своей судьбой, не осознавая, что иногда противник оказывается слишком силен. В этот раз — нечеловечески. Игнорируя мольбы и крики, второй парень улыбается широко, так, что клыки поблескивают в свете фонаря, а затем вгрызается в молочную шею. Сяо Чжань сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, оставляя на них кровавые лунки. Ван Ибо на видео бьется в агонии, руками и ногами ударяя парня, но тот словно не замечает, жадно глотая кровь, не в силах оторваться и словно бы сходя с ума от ее дурманящего вкуса. Попав коленом парню в пах, Ван Ибо вынуждает того согнуться, но не расцепить зубы, из-за чего они оба валятся на землю. Хрипя и ломая ногти об асфальт, Ван Ибо пытается отползти, но зубы на его шее сомкнулись, словно железный капкан, не выпуская свою жертву. Листья и сухая трава путаются в светлых волосах, пыль оседает на джинсах, белая рубашка рвется в одну из отчаянных, но бессмысленных попыток бегства. Удары становятся все слабее, глаза Ван Ибо закатываются, раскрытые в крике пухлые губы сереют и сохнут, все движения постепенно сходят на нет. Сяо Чжань чувствует себя так, будто в этот момент его сердце останавливается тоже. Самые прекрасные в мире глаза смотрят в пустоту, вроде вверх, но ни на что конкретное, блондинистые волосы золотым нимбом разметались вокруг головы Ван Ибо, потому что на камеру запечатлена смерть ангела, небожителя даже, а вместо него, Сяо Чжань знает, вскоре из пепла восстанет демон, обуреваемый нестерпимой жаждой, которую удовлетворить смогут лишь человеческие жизни. Несчастный мальчик, чья жизнь закончилась слишком внезапно и слишком страшно, так, как не должно происходить ни с одним человеком. Еще несколько секунд парень над ним глотает пока еще теплую кровь, иссушая до капли, не понимая, что натворил. А потом вдруг дергается и застывает, потому что кровь живых — она другая, вкусная и манящая, дарующая тепло и спасение мертвым вампирским телам, и парень чувствует, что теперь в его организм поступает не живительная жидкость, а стылая смерть. Парень медленно отстраняется, вглядываясь в лежащее под собой тело, зависает на несколько мгновений, а потом вдруг начинает тормошить Ван Ибо, хлопать по щекам, кричать даже, но тот не отзывается на его просьбы. Его кровь оказалась слишком вкусной, не позволив ее обладателю жить. Парень в ужасе оглядывается по сторонам, а потом подносит дрожащую руку к лицу, вгрызаясь в собственное предплечье. Не хочет быть убийцей, не хочет оставлять на улице бездыханное тело, не хочет навлечь гнев хранителей на свою семью. Чужое запястье касается пухлых губ, кровь льется в приоткрытый рот, рождая чудовище, пока человек умирает в мучениях. Парень не перестает оглядываться, надеясь убедиться, что вокруг нет никого, кто стал бы свидетелем его преступления, и это становится его роковой ошибкой. В одно мгновение он поворачивает лицо так, что на камере его становится отчетливо видно, и в этот момент Сяо Чжань чувствует, как что-то внутри него с хрустом ломается, а потом скручивает внутренности в тугой жгут, так, что ему хочется склониться над унитазом и выплюнуть все эти сгустки плоти, раньше бывшие его сердцем и легкими. Его почти рвет, но он силой воли заставляет себя оставаться на месте, лишь прикрывает губы пальцами, надеясь сдержаться. Звонок телефона в нагрудном кармане заставляет крупно вздрогнуть и покрыться холодным потом. Дрожащая рука только с третьей попытки выуживает мобильник из кармана, палец слепо тычется в экран, потому что Сяо Чжань не может оторвать взгляда от видео, а затем телефон прислоняться к уху, и по комнате разносится хриплый выдох: — Да? — Сяо лаоши, это снова я, — слышится голос Ван Чжочэна. — Как у тебя дела? Я тут с ума схожу в ожидании. Что с видео? Ты знаешь, кто убийца? На экране парень отстраняет запястье от губ Ван Ибо и снова оглядывается, опять, опять ошибаясь и показывая свое лицо в камеру. Вдоль позвоночника Сяо Чжаня распространяется парализующий холод. Он надеялся, что ошибся, хотя прекрасно знал, что ошибиться не мог. Теперь он видит точно. — Нет, — отвечает Сяо Чжань, глядя на то, как парень спешно покидает место убийства, оставляя после себя тело, которое пока кажется хладным трупом, но уже вскоре снова поднимется на ноги и тогда направится убивать. — Я не знаю, кто убийца, — ложь срывается с губ легко, естественно, потому что по-другому и быть не может, потому что он не скажет этого, нет, ни за что. Решение приходит слишком быстро, и Сяо Чжань ненавидит себя как за него само, так и за то, что отвечает, не раздумывая ни мгновения, словно не видит ценности в одной-единственной жизни. — Мне продали пустышку, тут нет нужной записи, — пока пальцы проматывают видео неподвижного действия до того момента, как кончики пальцев Ван Ибо чуть-чуть дергаются, а его глаза медленно распахиваются, являя миру нечеловеческий, нестерпимо голодный взгляд. На том конце провода воцаряется тишина, а по щеке Сяо Чжаня медленно катится слеза. Он сам только что уничтожил собственную душу. — Сочувствую, — шепчет Ван Чжочэн, не зная, как правильно поддержать в такой ситуации, ведь без доказательств хранители непременно признают Ван Ибо виновным и казнят, а Сяо Чжань определенно привязался к нему куда сильнее, чем следовало. — Мы… мы еще придумаем что-нибудь, у нас еще пять дней, слышишь? Все будет хорошо. — Да, — безжизненно соглашается Сяо Чжань. Он знает, что хорошо не будет. Для него — уж точно, ему давно следовало бы это понять. В трубке раздаются гудки, и Сяо Чжань не сразу это осознает, продолжая слушать монотонные звуки и смотреть в экран, на уже убившее его видео. Он благодарен Ван Чжочэну за возможность пережить свое горе в тишине, пусть тот и не знает истинную причину его скорби. Телефон ложится на стол, на видео Ван Ибо, пошатываясь, выходит из охватываемой камерой области, отправляясь на первую в своей нечеловеческой жизни охоту, а Сяо Чжань перематывает запись назад, останавливая ее на моменте, когда лицо убийцы направлено прямо в объектив. Новые слезы беззвучно срываются с ресниц. Бледная кожа, клыки, накладные скулы и горящие алым глаза — все, как и описывал его Бо-ди. Вот только сколько грима ни наложи — Сяо Чжань всегда узнает это лицо, ведь во всем мире нет никого, кто был бы лучше него знаком с его обладателем. В пару кликов он зацикливает запись и неотрывно смотрит на это лицо взглядом таким пустым, словно он умер окончательно. Его словно бы режет изнутри, но он не разрешает себе отвести взгляд, пока глаза слезятся от боли и от того, что он не позволяет себе даже моргнуть, пытая себя этой картиной, причиняя себе все больше страданий, потому что он заслужил. Потому что, оказывается, во всем, что произошло с его Бо-ди, виноват только он один.  Последнее, что было в нем от человека, в мучениях умирает в нем в этот момент, оставляя после себя лишь выжженное поле, пустоту и боль — единственное, чего он достоин.