Соглашаясь на ужин с незнакомцем…

В тот день Сяо Чжань так и не спускается к семье, а ее члены, словно чувствуя его настроение, не решаются его беспокоить. А на следующий день он выскальзывает из дома еще до рассвета, провожаемый лишь задумчивым взглядом собирающегося на смену в больнице Сун Цзияна, и отправляется беспокойно бродить по медленно просыпающемуся городу. Мыслей много, но все они полны лишь отчаяния и самобичевания, чувство вины захлестывает его с головой, заставляя тонуть и задыхаться, не давая ни капли надежды на то, чтобы нащупать ногами дно этой бездны. До больницы он доходит вскоре после начала новой смены. В кабинет, обозначенный гордой табличкой «Доктор Сун, онколог-хирург», он заходит без каких-либо проблем: когда он отпускает свою тяжелую ауру, люди не рискуют мешать ему исполнять задуманное, боясь обратить на себя его внимание, а потому медперсонал и редкие неспящие пациенты поспешно отводят взгляды или вовсе сбегают, стоит ему оказаться неподалеку. Сун Цзиян, облаченный в классический белый халат и перчатки, резко оборачивается на звук открывающейся двери, но, вопреки ожиданиям, при виде Сяо Чжаня не расслабляется, а напрягается еще сильнее, выпрямляя спину так сильно, словно его гвоздями прибили к доске. Его взгляд скользит по лицу Сяо Чжаня, выискивая в нем признаки того, что произошло что-то страшное, и видя их слишком отчетливо. В кабинете словно бы становится темнее, когда Сяо Чжань прикрывает за собой дверь и поднимает на него мертвый взгляд: — Цзиян… — он опускает веки, словно не может собраться с мыслями и заставить себя сказать, а потом, смотря ему в самую душу, говорит совершенно не то, что хотел. — Ты же присмотришь за ними, если со мной что-то случится? В ту же секунду Сун Цзиян оказывается рядом, заключая его в объятия и тесно прижимаясь всем телом, почти физически чувствуя терзающих его внутренних демонов и надеясь изгнать их своим теплом, собой закрыть Сяо Чжаня от опасности, понимая, что сколько бы ни старался, все равно никогда не станет достаточно сильным, чтобы тот мог спокойно спрятаться за его спиной. Теперь сердцебиение друг друга они не только слышат, но и чувствуют кожей, и у обоих оно тревожно-неровное, спотыкающееся, с каким обычно уже не живут. — Присмотрю, — честно шепчет ему на ухо Сун Цзиян, обнимая крепче и наконец чувствуя, как руки Сяо Чжаня обхватывают его в ответ. От этого почему-то становится капельку легче. — Только прошу тебя, постарайся сделать так, чтобы с тобой все-таки ничего не случилось. — Поздно, — почти одними губами произносит Сяо Чжань, но Сун Цзиян все равно слышит. — Я знаю, кто инициировал Бо-ди, — доверительно шепчет Сяо Чжань, чувствуя, как тело в его руках напрягается. — И это сделало все только сложнее. Так что, пожалуйста, скажи мне, сколько морфина должно убить человека. Я должен убрать свидетеля. Отстранившись, Сун Цзиян с тревогой смотрит в его глаза, Сяо Чжань видит, как тот ищет сомнение или хотя бы печаль, но находит лишь ледяную решимость. Такую не сломить, но Сун Цзиян и не собирается оспаривать решение главы своей семьи. Он поможет ему, что бы тот ни задумал, как Сяо Чжань делает для них всегда. Даже сейчас. — От одной десятой до половины грамма, — наконец отвечает он. — Опытные наркоманы могут пережить до четырех. — Дай мне пять, — отрешенно говорит Сяо Чжань. — У тебя же не будет проблем из-за пропажи вещества? Сун Цзиян ломано улыбается в ответ: — Не волнуйся. Я разберусь. Количество абсолютно всех тяжелых препаратов, особенно вызывающих зависимости, тщательно контролируется, но Сяо Чжаню не нужно думать еще и об этом, Сун Цзиян разберется сам. В конце концов, в бытности вампиром есть много плюсов, появляющихся постепенно, с возрастом, но дающих множество преимуществ перед человеком и человечеством. Сун Цзиян не пользуется ими часто, но все равно владеет ими получше многих.  Он отходит к шкафчику, находя в нем тонкий стерильный шприц и новые перчатки, а на другой полке — бутылек с морфином. Проткнув иглой защитную пленку, он медленно набирает полный шприц, простукивая затем, чтобы избавиться от возможных пузырьков воздуха, и закрывает иглу специальным колпачком. Прежде чем отдать шприц Сяо Чжаню, он еще раз смотрит на него, словно хочет спросить: «Уверен?», но в итоге молча вкладывает перчатки и жидкое орудие убийства ему в карман, не спрашивая ни для кого оно, ни почему Сяо Чжань решил пойти именно по этому пути. — Будь осторожен, — лишь говорит он, но кивка не дожидается — в кабинете он уже остался один. К полудню Сяо Чжань обнаруживает себя в том самом небогатом районе, где Мэй Лин продал ему запись, кислотой разъевшую его душу. Зажигалка привычно ложится в ладонь, щелкая крышкой и рождая огонек, чтобы почти сразу же снова забрать его жизнь. И снова. И снова. Сяо Чжань запрокидывает голову, прикрывая глаза и подставляя лицо солнцу, случайно выглянувшему между серых, монструозных многоэтажек. Лучи ласково оглаживают кожу, готовые мягким прикосновением стереть слезы, стоит им только пролиться, а Сяо Чжань жалеет о том, что они не заставляют его кожу гореть и пузыриться. Это было бы больно. Это помогло бы хоть немного отвлечься от разрывающего чувства под ребрами. Вздохнув, он делает то, что должен: убрав зажигалку, мгновенно оказывается у нужной многоэтажки через несколько улиц, мгновенно же перемещается на восьмой этаж по стене, прыжком нечеловеческой силы достигая сразу третьего этажа, а затем выше, цепляясь за подоконники и неровности стен, и тут же врывается в квартиру через открытое окно. Ни человеческий глаз, ни камеры, коих в этом районе и так быть не должно, не способны уловить его перемещение, люди лишь чувствуют прохладный кладбищенский ветерок, если он проносится слишком близко, обдавая их своей аурой пока лишь частично мертвого существа. Неуловимая тень, способная так же быстро и незаметно спасать или, наоборот, лишать жизней. Не слыша бесшумных шагов, Мэй Лин спокойно спит на потрепанном диване в окружении еще большего, чем в прошлый визит Сяо Чжаня, количества пустых бутылок, лишь едва заметно хмурится во сне, нутром, видимо, чувствуя приближение опасности, но не способный противостоять алкоголю в крови. Сяо Чжань окидывает взглядом комнату, понимая, что с появлением денег в жизни Мэй Лина не изменилось ровным счетом ничего, даже байцзю покачественней тот выбрать не удосужился, словно боится, что иначе деньги у него вскоре закончатся, и он загнется от ломки без бутылки. Такого человека все равно нельзя было бы спасти — так, по крайней мере, утешает себя Сяо Чжань, думая о том, что собирается с ним сделать. За приоткрытой, едва держащейся на петлях дверцей шкафа, Сяо Чжань замечает большую сумку, похожую на те, с которыми обычно ходят на рынок, и которой определенно не было здесь в прошлый раз. Аккуратно огибая разномастный мусор, он подходит ближе к шкафу, не трогая дверцу, чтобы она ненароком не отвалилась, и заглядывает в сумку, тихо хмыкая: деньги. Вероятно, те самые триста тысяч юаней, все наличкой — видимо, Мэй Лин не особо доверяет банкам, и все мелкими купюрами — чтобы удобнее было покупать выпивку. Какая бесполезная растрата подаренной возможности. Слух Сяо Чжаня улавливает ускорившееся сердцебиение. — Что? Кто? Что вы тут делаете? — слышится невнятный сонный голос позади. Очевидно, деньги Мэй Лина волнуют куда больше, чем собственная жизнь — ауру Сяо Чжань не усиливал, но стоило приблизиться к драгоценным запасам хрустящих бумажек, как тот сразу проснулся. Печально, но предсказуемо. Сяо Чжань вздыхает и оборачивается к нему, горько улыбаясь: — Добрый день, Мэй Лин, — приветствует он, отбросив в этот раз весь ненужный официоз. Их встреча не продлится долго, и больше им свидеться не придется, так что в расшаркиваниях перед не заслуживающим уважение человеком нет никакого смысла. — Скажите мне, Мэй Лин, у вас есть семья? — вдруг интересуется Сяо Чжань. — А похоже, что есть? — фыркнув, на автомате отзывается не проснувшийся еще до конца Мэй Лин, с трудом собирая конечности и принимая сидячее положение, но, наткнувшись на строгий взгляд, буркает, отвернувшись. — Нет у меня семьи. Сяо Чжань медленно, плавно, словно готовящийся к прыжку гепард, подходит ближе, смотря на него с толикой сожаления: — Сочувствую. А вот у меня семья есть, — он выуживает из кармана латексные медицинские перчатки, начиная аккуратно натягивать их на свои длинные пальцы. Мэй Лин, округлив глаза, сглатывает, невольно пытаясь сильнее вжаться в спинку дивана. — И как бы сильно я ни чтил закон, мне становится плевать абсолютно на все, когда что-то ей угрожает. Резинка перчатки щелкает по его запястью, когда он останавливается вплотную к дивану, воздух вокруг словно бы становится холоднее, а по лицу Сяо Чжаня расползаются неровные черные полосы. Мэй Лин смотрит на него глазами распахнутыми так широко, что они едва не вываливаются из глазниц, его сердце заходится заполошным ритмом, адреналин вскипает в венах, а на его лбу выступает холодный пот. — Я-я не понимаю… Я же ничего… Кто угрожает? К-кому угрожает? — заикаясь, лепечет Мэй Лин, прикрывая дрожащими руками лицо и выглядывая между пальцев, словно такая ничтожная преграда может хоть как-то ему помочь. Сяо Чжань шумно втягивает в себя воздух и неодобрительно качает головой: — Нет-нет, слишком много кортизола, мы же делаем вид, что ты умер сам, так что ты не должен бояться. Тс-с, — шепчет он, убирая руки Мэй Лина от лица и заглядывая ему прямо в глаза. — Ты спокоен, слышишь? Все хорошо… Тихо, тихо, вот так, умница. Дыхание Мэй Лина постепенно выравнивается, раскрытых глазах читается непонимание: он знает, что нужно бояться, хочет бояться, но чисто физически не может этого сделать, и от этого он хочет испугаться еще сильнее. Замкнутый круг. Его тело дрожит, губы приоткрываются, а из горла вот-вот готов вырваться крик, но Сяо Чжань, склонившись к самому его лицу, прикладывает к его губам палец, выдыхая доверительно, словно по-секрету: — Ну-ну-ну, кричать тебе тоже нельзя. Давай, будь хорошим мальчиком, — ладони в перчатках оглаживают его толстые щеки и припухшие веки, словно бы успокаивая, но на деле — отвлекая на себя внимания, чтобы Мэй Лин не мог сосредоточиться на сопротивлении вампирской силе. — Тебе нравилось травить себя алкоголем, да? Тогда, наверное, получив много денег, ты решил попробовать яд поинтереснее. Вот только ты всегда был слишком гордым, чтобы слушать чужие советы, боялся, что тебя обманут, поэтому стремился сам принимать решения. А потому взял дозу побольше, но неправильно рассчитал свои силы. Вот так увидят все произошедшее криминалисты, тебе остается лишь добавить последний штрих. Шприц ложится в пухлую ладонь, рука в латексной перчатке заставляет обхватить его крепче, оставляя отпечатки пальцев. Рука Мэй Лина трясется, когда Сяо Чжань заставляет его поднести шприц к сгибу локтя, он смотрит с мольбой и мотает головой, пытаясь то ли отказаться, то ли просто разорвать контакт глаза в глаза с Сяо Чжанем, но ему не хватает на это сил. Сосуды в глазах Мэй Лина лопаются, делая его взгляд кроваво-безумным, его лицо кривится от боли, но дрожащая рука все равно прижимает иглу к коже. — Не сопротивляйся, — шепчет Сяо Чжань. — Это больно, я знаю. Говорят, что под долгим воздействием вампирской силы люди обычно лишаются рассудка, потому что их мозг буквально вскипает в черепной коробке, не способный выдержать подобного давления. Так что подчинись, введи морфин в вену, и все это закончится гораздо быстрее. Тебе даже понравится, обещаю, — вкрадчивый шепот перебирает извилины, словно струны, щекоча подушечками пальцев, но все равно причиняя невообразимую боль. Игла касается тонкой кожи на сгибе локтя. Мэй Лин будто со стороны наблюдает за тем, как его собственная рука надавливает на шприц, погружая иглу под кожу, как выступает тонкая капелька крови из-за неаккуратного введения, как большой палец перемещается на вершину поршня. Он даже не может ошибиться: Сяо Чжань приказал ему колоть в вену, так что игла вонзается ровно в нее, хотя сам он лишь кривит брови в отчаянии, всеми силами пытаясь сопротивляться уже самому себе. По его щекам текут слезы, пока большой палец давит сильнее, отправляя морфин вниз, сквозь иглу под кожу и дальше в вену, откуда он разносится по всему организму. Механизм запущен. Остается только ждать. Шприц выпадает из ладони. Секунды сливаются в минуты, Сяо Чжань, не двигаясь и, кажется, едва дыша, смотрит в молящие глаза Мэй Лина, ожидая, пока уже протянувшая к нему скрюченные пальцы костлявая окончательно заберет его в свои владения. Жалости не находится в его сердце: он давно вытравил ее из себя, оставив лишь моральный кодекс, который не дает ему окончательно превратиться в зверя, но который легко отбросить, стоит ему этого захотеть. А сейчас он хочет. Хочет так, что едва контролирует себя, чтобы не допустить во взгляд огонек предвкушения. Со смертью этого человека исчезнет последнее, что могло бы привести хранителей к настоящему виновнику преступления, а значит ничто не заставит Сяо Чжаня отступиться от убийства. Время привычно-резиновое, тянется липкой жвачкой, застревая в волосах и пригвождая к месту, но Сяо Чжань привык. Секунды, минуты, часы, дни — все это не имеет особого значения, когда у него есть вечность, когда он уже прожил столько, сколько и не снилось обычному человеку. Слишком много. Годы и века сменяли друг друга перед его глазами, менялся весь мир — но только не он сам. Поэтому ожидание не кажется ему чем-то сложным. Вся его жизнь — и есть лишь ожидание, затянувшийся разбег перед прыжком в пропасть. Зрачки Мэй Лина постепенно сужаются, дыхание становится чаще, но поверхостней, а по лицу расползается блаженная улыбка. Пот стекает по его вискам, невидящие зрачки подергиваются, словно он видит что-то, недоступное вменяемым людям, тело Мэй Лина разогретым на солнце пластилином растекается по дивану. — Я же говорил, что тебе понравится, — шепчет Сяо Чжань в пустоту — все равно здесь нет никого, кто смог бы его услышать и понять. Это выглядит жалко и мерзко — то, как стекает с уголка губ Мэй Лина слюна, капая ему на и так старую, покрытую пятнами футболку, то, как закатываются его мутные, не видящие реальности глаза, и то, как его тело сводит судорогой, словно его вот-вот вырвет. Но Мэй Лин не перестает тупо улыбаться, умирая счастливым и беззаботным, таким же, каким он старался стать под бесконечными дозами алкоголя. Что толкнуло его на этот путь — Сяо Чжаня не интересует. Он не фея-крестная, не филантроп и даже не простой благодетель — он просто тот, кто когда-то давно был неплохим человеком, и только держась за расплывающиеся воспоминания о своей действительно жизни, не стал последней сволочью в посмертии. Он помог составить договор и защищает с тех пор не мешающих ему людей не потому, что любит их, как думают многие. Он защищает их, потому что это позволяет ему не превратиться окончательно в монстра, а еще потому, что так точно не сделала бы она. Все, что отличает его от нее, он будет культивировать в себе денно и нощно, через боль, кровь и пот, только бы остаться своим, не примкнуть к торжеству бессмысленной жестокости и наслаждения разрушениями. Дыхание Мэй Лина постепенно становится хриплым, а затем стихает совсем. У его губ пузырится слюна в перемешку с кровью и, кажется, желчью, сердце лениво ударяется последний раз, и наступает долгожданная тишина. Сяо Чжань ждет еще немного: надежность превыше всего, поэтому он все так же не двигается, наблюдая за медленным появлением первых трупных пятен, и только потом невесомой тенью упархивает обратно в окно. В комнате остается неподвижное тело с мутными глазами и пустой шприц рядом с его закостеневшими пальцами. До дома Сяо Чжань добирается в рекордные сроки, хотя и далеко не так элегантно, как шел в ту сторону: по пути он умудряется столкнуть цветочный горшок с окна первого этажа какого-то домика, взметнуть пару-тройку девичьих юбок и перепугать небольшую стайку кошек, которые чуют доносящийся от вампира запах смерти, а потому тут же прячутся и зло шипят ему вслед. Жаль, что так они реагируют на него всегда — он давно мечтает завести себе кошку. Он старается держаться ровно, но ноги подрагивают, а перед глазами медленно, но верно встает знакомая, но уже подзабытая красная пелена. Сяо Чжань искренне рад тому, что умудряется удержаться и не вцепиться в горло какому-нибудь прохожему — в таком состоянии он точно не смог бы остановиться вовремя. Контроль разума — чрезвычайно сложная техника, подвластная только первородным и обращенным ими — вампирам второго поколения, и то если те достигли возраста как минимум семисот лет. Но даже подходя под все условия, Сяо Чжань пользовался этой способностью крайне редко — она отнимает столько сил, что следующий за ее применением голод срывает все предохранители, превращая его в безумного, жадного до крови монстра, не способного контролировать собственные действия. И это то самое чувство, которое Сяо Чжань ненавидит больше всего на свете — потому что помнит, что уже был таким, и презирает прошлого себя всеми фибрами души. Потому что знает, что глубоко внутри он ни капли не изменился. В зал он буквально вваливается, едва держась на ногах, его взгляд почти невменяем, когда он, цепляясь за каждый попадающийся по пути предмет мебели, добирается до холодильника и распахивает дверцу с такой силой, что едва не отрывает ее. То, что он не может в полной мере контролировать собственные действия, совсем не значит, что он слаб. Голодный вампир — невменяемое, но сильное и безжалостное существо, и на пути у такого лучше не вставать. В первый пакет с кровью он вгрызается с животной жадностью, но человеческой аккуратностью — не только потому, что голубая кровь и аристократическое воспитание не позволяют ему опуститься до уровня дикого зверя, но и потому, что в пустую потратить хоть каплю крови означает быть непозволительно расточительным. Пакеты уходят один за другим, Сяо Чжань сбивается со счета, но постепенно туман в голове рассеивается, дикий голод не исчезает, но притупляется, и Сяо Чжань начинает глотать медленнее, в конце концов заставляя себя оторваться от незаконченного пакета, и запрокидывает голову, в наслаждении прикрывая глаза. И только сейчас, немного придя в себя, он понимает, что все это время в зале был не один. Позади слышится сердцебиение, чуть быстрее обычного, но не слишком заполошное, а нос улавливает тонкий аромат молодого тела, краски для волос и волнения. Сяо Чжань вздыхает: он не хотел, чтобы кто-то из его семьи стал свидетелем его слабости и едва контролируемого безумия. Особенно — если этого кого-то он отчаянно хочет защитить. — Привет, Бо-ди, — выдыхает он, не открывая глаз. — Подойдешь? Шаги почти неслышны, словно кошачьи подушечки касаются пола, Сяо Чжань живо представляет себе плавное, будто в танце, покачивание бедер и улыбается уголками губ, когда его талию обвивают теплые руки, а в шею тычется нос, вдыхая запах его кожи. Расслабляясь, он накрывает руки на талии своими ладонями и откидывает голову Ван Ибо на плечо, доверчиво подставляя шею под его губы. Тепло приятно окутывает не только сзади, но и со всех сторон, даже будто бы изнутри, чувство безмятежности растекается до самых кончиков пальцев. В руках Ван Ибо уютно и спокойно, так, как ему не было уже очень давно, и это ощущение не исчезает, даже если головой Сяо Чжань понимает, что тот — совсем юный мальчик, неспособный по-настоящему защитить от опасности ни его, ни даже себя самого. Но его объятия такие крепкие, а сухие губы касаются шеи так нежно, что Сяо Чжань готов рискнуть и отпустить все заботы хотя бы ненадолго, хотя бы пока его сжимают эти руки. Сильным для них уже является Сяо Чжань. Ван Ибо пусть будет добрым, беззаботным, временами абсолютно безалаберным, но все равно самым-самым надежным. Правда, кажется, ненадолго будет. — Укуси меня, — шепчет вдруг Сяо Чжань, отчаянно желая, чтобы мимолетное чувство страха в момент укуса, ощущения единения и безоговорочного доверия после — все они заткнули тянущую боль в душе. — Я не смогу вовремя остановиться, — предупреждает Ван Ибо, не отрываясь от его шеи. Он стискивает руки крепче, словно мысль о том, чтобы навредить Сяо Чжаню, причиняет ему боль. А еще потому что чувствует — Сяо Чжань действительно нуждается в нем сейчас. Неизвестно, почему, неизвестно, что именно взволновало его так сильно, вынудило, словно одержимого, несдержанно глотать кровь, но объятия сейчас спасают и исцеляют, это точно. Ван Ибо может быть сколько угодно прямолинейным, но он знает, когда нужно промолчать. И сейчас Сяо Чжаню не нужны ни терапевтические беседы, ни попытки залезть в душу. Ему нужны крепкие объятия и выполнение маленьких, ничего не стоящих прихотей. Особенно когда они оба знают, что Сяо Чжань при необходимости легко отдерет его от своей шеи. Если захочет. — Я тебе доверяю, — отзывается тот, и этого, на самом деле, достаточно, чтобы Ван Ибо решился. Облизнув пересохшие вдруг губы, он снова принюхивается к шее и прикрывает глаза, пытаясь ощутить то самое место, где артерия проходит ближе всего к коже, чтобы укусить правильно, не навредя, так, как учил его Сяо Чжань. Он оглаживает кончиками пальцев скулу Сяо Чжаня, прослеживает шею и изгиб плеча, словно бы извиняясь за короткую вспышку боли, что готовится ему нанести, а потом обнажает клыки. Внутренний зверь рвется с цепи и подталкивает к действию, но не сводит с ума, ведь Сяо Чжань — не человек, и его кровь не сможет его насытить. В этот раз Ван Ибо движет совсем другой вид голода. Клыки мягко погружаются в плоть, и на мгновение перед глазами Сяо Чжаня вспыхивает смазанная картина еще тогда непроглядной для него ночи, большого традиционного дома и когтей, выглядывающих из рукавов ханьфу прекрасной девы. Тело на секунду деревенеет, и он уже готов начать вырываться (тщетно) и молить о пощаде (бессмысленно), когда боль вдруг исчезает и свежие ранки нежно накрывают пухлые губы. Мягко обвившиеся вокруг него руки не удерживают насильно, пятная кожу синяками и рваными порезами от когтей, а гладят с заботой и благоговением, притягивают ближе к трепетно прижимающемуся сзади телу, и Сяо Чжань может чувствовать спиной участившееся сердцебиение и чуять ароматы счастья, желания и еще чего-то сладкого и удивительного, похожего на то, что иногда проскакивает в запахах Сун Цзияна и Ван Хаосюаня, когда те смотрят друг на друга, нежного и свежего, словно ветерок на лугу. Ван Ибо действительно пьет много и жадно, но все-таки находит в себе силы оторваться, и это огромное достижение, даже если Сяо Чжань в его руках чуть пошатывается, потеряв слишком много крови. Аккуратно придержав его, Ван Ибо, словно бы извиняясь, выцеловывает его линию челюсти и выше, за ухом, пуская вдоль позвоночника приятную дрожь. Сяо Чжань медленно оборачивается, встречаясь замутненным взглядом с алыми глазами Ван Ибо, и подается вперед, накрывая его губы своими. Тело, лишившееся такого количества крови, кажется легким и гибким, голод нарастает с новой силой, но Сяо Чжань пытается насытиться одним лишь Ван Ибо, исследуя его рот своим языком, гладя нёбо и обводя острые клыки, вылизывая свою собственную кровь. Когда их взгляды, теперь одинаково горящие алым, снова встречаются, Сяо Чжань не может удержаться от того, чтобы провести большим пальцем по губам Ван Ибо, смазывая слюну и капельки крови, чувствуя, как его затапливает желанием вцепиться в него и не отпускать больше никогда. — Ты прекрасен, — шепчет Сяо Чжань, обмирая внутри. Сердце в его груди сжимается, не давая сделать вдох. Он хочет, так хочет попробовать: стать счастливым, провести вечность бок о бок с этим золотым мальчиком, позволить себе довериться ему, разделить свою боль, не боясь того, что на него посмотрят, как на монстра. Но все внутри него покрывается инеем, стоит ему подумать о том, как скоро все это закончится. Ван Ибо не заслужил всего того, через что Сяо Чжань буквально протащит его, отбивающегося, волоком, не заслужил страданий, предательства и страха, но Сяо Чжань — эгоист, который не может удержаться от того, чтобы присвоить его себе, вкусить и безрезультатно попытаться насытиться им. Напоследок. Ван Ибо пытается снова поймать его губы своими, но промахивается и мажет по щеке, потому что Сяо Чжань наклоняется к его ушку и шепчет сокровенное: — Хочу тебя себе. Всего. Целиком. — Так возьми, — шепчет в ответ Ван Ибо, и пусть его голос звучит нежно, скрыть лукавую улыбку он даже не пытается. Наверное, за эту искренность Сяо Чжань его и любит.  Осознание ударяет мгновенно, наотмашь, до жгучего следа на коже и сердце, и Сяо Чжань срочно целует его, надеясь заглушить эту страшную по своей силе мысль. Ван Ибо отвечает с такой же жадностью, словно бы он любит тоже, и от этого еще больнее. Надо бы все прекратить прямо сейчас, чтобы не мучиться после, но вместо этого они, с трудом оторвавшись друг от друга, переплетают пальцы, и Ван Ибо сам тянет Сяо Чжаня к лестнице. Они идут медленно, прерываясь на объятия и поцелуи, по пути теряя обувь и по очереди вжимая друг друга в стены, словно бы дразнясь: они могли бы добраться до спальни за долю секунды, но ожидание подкидывает раскаленных углей и заставляет не просто желать, а плавиться в предвкушении. В спальне Сяо Чжань замирает на несколько мгновений, цепляясь взглядом за картину на стене, в рамку которой зачем-то спрятал флешку, которую, по-хорошему, стоило уничтожить сразу после того, как он посмотрел ту злосчастную запись. Но он оставил ее — чтобы до последнего мгновения его жизни напоминала о его ошибке и слабости, чтобы кто-то определенный через много лет нашел эту флешку и возненавидел Сяо Чжаня еще сильнее. Ван Ибо касается его лица, обращая на себя внимание и стирая ненужные сейчас мысли из его головы. Он подходит вплотную, становясь так близко, что воздуха между ними не остается, зато напряжение искрит с новой силой. Они оба уже наполовину твердые, и оба ощущают возбуждение партнера, но спешить ни один из них не хочет. Ван Ибо — потому что чувствует настроение Сяо Чжаня, замечает тяжесть на его душе и не хочет давить. Сяо Чжань — потому что знает, что это будет последний раз для них двоих. У них преступно мало времени, но то, что имеется, хочется нежностью растянуть в бесконечность. Сяо Чжань касается губами уголка губ Ван Ибо, затем чуть пухлой щеки, крыла носа, а потом, стоит тому прикрыть глаза, мягко целует прямо поверх века, вызывая у него улыбку. Ван Ибо позволяет ласкать себя как угодно, в это время одну за одной расстегивая пуговицы на рубашке Сяо Чжаня и улыбаясь постепенно шире и шире. — О чем ты думаешь? — тихо спрашивает Сяо Чжань, стягивая с него футболку и припадая поцелуями к оголившийся ключицам. Последняя пуговица покидает петлицу, и Ван Ибо, запрокинув голову, вслепую гладит обнаженное тело, воспроизводя в памяти его рельефы. — О том, что ты специально носишь рубашки, чтобы я мог дольше наслаждаться тем, как раздеваю тебя. Он самодовольно улыбается, а Сяо Чжань мстительно прикусывает его кадык, фыркая: — Бесстыдник. Вместо ответа Ван Ибо берет его за бедра и притягивает вплотную к себе, даже через два слоя одежды давая прочувствовать, насколько. От внезапного давления на член Сяо Чжань тяжело выдыхает ему в шею, а потом, вспомнив о кое-чем очень важном, упирается лбом ему в плечо, разочарованно выстанывая: — У меня опять нет смазки. Ван Ибо, словно не слыша, цепляет его за шлевки брюк и тянет на себя, отходя к кровати. Сам расстегнув пуговицу на джинсах, Ван Ибо стягивает с себя всю оставшуюся одежду и элегантно опускается на кровать, демонстрируя себя во всей красе. В нем нет ни капли стеснения, он, не скрываясь, демонстрирует свое желание и соблазняет одним своим видом не хуже настоящей хули-цзин. Закусив пухлую губу, Ван Ибо смотрит на него притворно-жалостливо, выражение его лица становится невинным, почти детским, но это не мешает ему опустить одну руку, чтобы начать медленно, с оттяжкой гладить свой уже полностью вставший член. — И что, ты бросишь меня в таком состоянии? Сяо Чжань сглатывает, смотря на то появляющуюся, то исчезающую в кулаке головку. Как бы ни терзало его изнутри его собственное решение, это… это отвлекает. Он хочет забыться, и одновременно с этим хочет любить Ван Ибо до потери сознания, и то, что эти два желания прекрасно сочетаются в одно, в данный момент буквально спасает его от помешательства. — Не оставлю, — хрипло отзывается Сяо Чжань, прослеживая взглядом не прекращающееся движение руки Ван Ибо, его кубики пресса, очертания ребер, напряженные соски, хитрую однобокую ухмылку и яркие, полные жизни шоколадные глаза, слегка прикрытые растрепанной светлой челкой. — Я найду другой способ доставить тебе удовольствие. Брюки уже слишком болезненно давят на член, поэтому он щелкает пряжкой ремня, спешно избавляясь от одежды, и оказывается между ног Ван Ибо, притираясь щекой к его бедру и смотря в его глаза из-под ресниц. Тот смотрит в ответ заворожено и чистой рукой нежно проводит по его скуле, на что Сяо Чжань по-кошачьи бодает его ладонь, а затем вдруг прикусывает его ляжку. Ван Ибо дергается, убирая обе руки, и Сяо Чжань тут же пользуется этим, обхватывая его член ладонью и целуя в самый кончик. Бедра Ван Ибо инстинктивно подаются вверх, а вдоль его позвоночника, от поясницы до шеи и обратно, проходит дрожь, оседая затем покалыванием внизу живота. Язык слизывает выступившую капельку предэякулята, а затем широко проводит от основания до головки, и член наконец погружается в рот. Ван Ибо со стоном кладет подрагивающую ладонь Сяо Чжаню на голову, явно прикладывая над собой усилие, чтобы не надавить, насаживая до упора, но вместо этого просто поощряюще поглаживает его вдоль линии роста волос. А Сяо Чжаня от такой незамысловатой ласки ведет почти как от свежей крови. Он берет глубже, и снова, руками не переставая гладит подрагивающие бедра и иногда, кажется, сжимает их слишком сильно, до синяков, что тут же начинают бледнеть и пропадать. Выпустив член изо рта, Сяо Чжань рычит, недовольный тем, что его следы исчезают так быстро. Он пятнает засосами низ живота, бедра, ребра, прикусывает тазовые косточки и сжимает талию Ван Ибо в своих руках так сильно, словно иначе тот исчезнет в то же мгновение. Ему кажется, что время утекает сквозь пальцы, что все, что у них только начало появляться, рассыпается в этот момент на крошечные песчинки, которые теряются в земле и из которых не собрать уже ничего. Тело под ним обжигающе горячее, но Сяо Чжань словно перестает чувствовать его, как бы ни пытался схватить и удержать рядом с собой. Он знает, что теряет его и теряется сам, но не понимает, как остановить это уничтожающее его жизнь торнадо. В конце концов он замирает, уткнувшись лбом Ван Ибо в живот, тяжело вздымающийся из-за его глубоких вдохов, и сдавленно шепчет, опаляя дыханием кожу: — Я не хочу тебя отпускать… Его голос дрожит, словно по его щекам вот-вот потекут слезы, и Ван Ибо не на шутку пугается, тут же привставая на кровати и обхватывая его лицо руками, заставляя поднять на себя взгляд. — Чжань-гэ, Чжань-гэ, посмотри на меня. Я здесь, все в порядке, я никуда не собираюсь исчезать. Что с тобой происходит? Мне кажется, нам стоит остановиться. Тот отрицательно трясет головой, моргает, из-за чего с его ресниц все-таки срывается единственная слезинка, а потом разлепляет пересохшие губы, чтобы прошептать: — Пожалуйста… Подтянувшись выше, он обнимает Ван Ибо за шею, и целует за ухом, прямо по светлым волосам, то ли пряча собственное лицо, то ли желая прошептать на самое ухо: — Если ты хочешь, давай… Давай продолжим. Я… Ты нужен мне. Очень. Гладя его по спине, Ван Ибо тщательно вслушивается в его интонацию и в стук его сердца, пытаясь понять, какое решение будет правильным. Сяо Чжань звучит потерянно и разбито, но при этом так просяще, словно их близость действительно может его спасти. Но точно ли тот хочет именно этого? Может, ему нужны лишь объятия, разговор по душам, тепло рук и мягкость губ на теле? Секс это, все же, не лекарство и далеко не лучший способ прочистить голову. Это, прежде всего, про чувства и дарение себя другому, про искренность и абсолютное доверие. Использование его для того, чтобы уйти от реальности, превращает акт любви в бессмысленную пошлость, от которой становится противно сразу после. — Ты уверен? — спрашивает Ван Ибо. — Если да, то давай продолжим. Если нет — отложим на следующий раз, все окей. Я хочу, чтобы тебе стало лучше, и готов помочь так, как тебе нужно. Сяо Чжаню хочется кричать. Хочется вцепиться в него мертвой хваткой и заорать: «не будет следующего раза!». Хочется расплакаться у него на груди и рассказать обо всем: о том, что он лживая сволочь, что он не добрый и не хороший, что он последний трус, который столько раз пытался умереть, но все еще безумно боится смерти, а сейчас он именно что умирает, отчетливо слыша, как часы отсчитывают его секунды, и чувствуя прохладное дыхание старухи с косой на затылке. Но Сяо Чжань не должен вываливать все на юного мальчика, которому уже досталось от жизни, а в ближайшее время достанется лишь больше, и все это — только по вине самого Сяо Чжаня. Так что он глубоко вдыхает, задавливая все эмоции глубоко в груди, и решительно смотрит Ван Ибо в глаза: — Уверен. Сейчас. Тот медлит несколько мгновений, взволнованно бегая взглядом по его лицу, ища сомнения и нежелание. Не найдя их, он тянется к тумбочке и, выдвинув верхнюю полку, выуживает оттуда новую бутылочку со смазкой, вручая ее тут же вскинувшему брови Сяо Чжаню. — Думаю, так будет удобнее, — говорит Ван Ибо, а потом, видя недоумение в глазах напротив, поясняет. — После прошлого раза красный, как рак, Сун Цзиян всучил мне ее на всякий случай, а сегодня утром, пока тебя не было, я переложил ее сюда. Извини, что без спросу, комната была открыта, и больше я нигде не лазил, честное слово! Просто больше ни с кем спать я в ближайшее время не собираюсь, а ты не похож на любителя экспериментов, так что я предположил, что хранить ее рядом с кроватью будет удобнее. На будущее, так сказать, не бегать же каждый раз. И я не знал, что мы решим, ну, прямо сегодня. Даже будучи обнаженным уже достаточно долгое время, Ван Ибо краснеет только сейчас. Это настолько очаровательно, что Сяо Чжань не может удержаться от того, чтобы сцеловать весь румянец с его щечек, а потом, когда Ван Ибо краснеет еще сильнее, изображая недовольство и пытаясь отвернуться, Сяо Чжань накрывает его губы своими, проталкивая язык ему в рот. Крышка смазки многообещающе щелкает, отгоняя мысли о том, что пока Ван Ибо думает об их будущем, сам Сяо Чжань собственноручно лишает их его, и прохладные пальцы касаются входа, заставляя Ван Ибо судорожно выдохнуть. Первый палец погружается внутрь, а Сяо Чжань теряется в прикосновениях рук Ван Ибо. В этот раз все происходит медленнее, чувственнее, без капли грубости, без пошлости и ненасытной страсти. Прикосновений больше, они кажутся бесконечными, всеобъемлющими, не обжигающими кожу огнем, но согревающими замершую душу. Им обоим друг друга мало, но Ван Ибо пока не представляет насколько, а Сяо Чжань пытается быть как можно более нежным, чтобы если не словами, то действиями передать все то, что бушует сейчас в его груди, раскрыться полностью хотя бы сейчас. Пальцев постепенно становится больше, а потом резко — пустота и одновременно — жажда чего-то большего. Сяо Чжань, направляя себя, толкается внутрь, выпивая стон Ван Ибо с его губ. Про презервативы они даже не вспоминают — в их случае это не так важно, а вот чувствовать друг друга без малейших преград — очень. Внутри Ван Ибо все такой же горячий и приятно-тугой, снаружи — чувственный и искренний, везде — бесподобный. Сяо Чжань толкается в него снова и снова, опираясь на локти и смотря в его лицо, чтобы до конца жизни вспоминать каждую его черту, Ван Ибо подмахивает и держится за него так крепко, словно тоже чувствует, что скоро они лишатся друг друга. Притянув его к себе ближе, Ван Ибо пускает алые бутоны засосов по его шее и ключицам, сжимается внутри сильнее, когда к стимуляции простаты добавляется трение члена о живот Сяо Чжаня, и предупреждает, тяжело дыша ему в самую кожу: — Я скоро. Сяо Чжань, не прекращая движений бедрами, старается притереться животом сильнее и нежно, щекотно касается губами его плеча, чувствуя, что и сам вот-вот разобьется на мириады осколков. Во всех смыслах. Крупно вздрогнув, Ван Ибо зажмуривается и с силой сжимает зубы над его ключицей, не прокалывая кожу, но оказываясь очень близко к этому, оставляя четкий след и наливающееся синим пятно вокруг. Его сперма пачкает животы обоих, Сяо Чжань закусывает губу, чтобы ненароком не сказать всего три слова, которые превратят его план из сложного в совершенно невыполнимый, и изливается тоже, чувствуя, как хотя бы на мгновение перед его глазами вспыхивает свет, а в голове образуется звенящая пустота, полная лишь наслаждения и счастья. Когда Сяо Чжань приходит в себя, он с трудом отрывается от липкого тела, глядя на блаженную улыбку Ван Ибо, и аккуратно выходит из него, чувствуя себя абсолютно опустошенным. — Извини, — выдыхает он, глядя на то, как по ягодицам Ван Ибо стекает его сперма. О таком следует спрашивать, за окончание внутрь без предупреждения положено извиняться, но на самом деле Сяо Чжань не жалеет. Ван Ибо его, весь, от лохматой светлой макушки до поджавшихся в удовольствии пальцев ног, снаружи и изнутри, быть может — до самой души. — Ничего, — лениво отмахивается тот, потягиваясь довольным котом и приоткрывая щелочками глаза, не переставая улыбаться. — В качестве возмещения ущерба требую твою ванну в мое личное распоряжение. Немедленно. Чмокнув его в уголок губ, Сяо Чжань тянет его за руки, помогая сесть, и улыбается тоже: — Все, что угодно. Он провожает взглядом спину Ван Ибо, и как только тот скрывается в ванной, улыбка сползает с его лица. Дождавшись, пока за дверью включится душ, он обтирает живот простыней, натягивает брюки и выскальзывает за дверь, подобрав с пола мобильник. Паркет под ногами кажется лавой, утягивающей в преисподнюю, когда он отходит подальше, до большого зеркала, чтобы Ван Ибо точно не услышал разговор и чтобы смотреть себе в глаза в тот момент, когда его словами будет подписан приговор. Пальцы по памяти набирают номер, телефон прижимается к уху, а Сяо Чжань поднимает глаза на зеркало, видя собственное бледное лицо, растрепанные, чуть влажные у корней волосы и пустой взгляд. А над левой ключицей — на глазах затягивающийся укус, забирающий последний след присутствия в его жизни юного мальчика с однобокой ухмылкой и большим, самым дорогим на свете сердцем. — Господа хранители? — уточняет он, когда гудки в трубке сменяются чьим-то приветствием. Услышав подтверждение, Сяо Чжань вздыхает, на секунду прикрывая глаза, а затем решительно распахивает их, глядя через зеркало на уже абсолютно чистую кожу над левой ключицей. — Я, Сяо Чжань, вампир второго поколения, прошу Лорда Хранителя Хуан Цзытэна и его помощника Лю Хайкуаня прибыть по месту моей регистрации для передачи в их руки для исполнения приговора преступника, в соответствии с договором виновного в гибели троих представителей человеческого вида.