Соглашаясь на ужин с незнакомцем…

Хранители приходят вечером. Солнце медленно катится к горизонту, оставляя на небосводе рваные кровавые раны, птицы замолкают, отдавая дань уважения одному из страшнейших существ, что были созданы богами то ли по ошибке, то ли в наказание человечеству за бесконечные злодеяния, чтобы люди все так же бесконечно тряслись с наступлением темноты, чувствуя присутствие тех, кто несет за собой лишь страдания и смерть. Сегодня радостный день. Одно из этих существ сегодня покинет этот мир. Ветер не смеет перебирать листья, чтобы не нарушать траурную тишину, животные забиваются в норы, прикрывая веки, чтобы блеск их глаз не привлек действительно чудовищных хищников, люди в городе плотнее запахивают шторы, желая как можно скорее забраться под одеяла и спрятаться в объятиях родных. Мир замер, готовясь лицезреть безжалостное правосудие. Небеса истекают кровью, и вскоре к ним присоединится богомерзкое существо, справедливо заклейменное убийцей. Сяо Чжань стоит у окна, наблюдая за затаившейся Вселенной, за безмолвным, окутанным даже для него непроглядной тьмой покоем, за рождающимися в наступающей ночи звездами, некоторые из которых на деле уже давно мертвы, но их свет идет до Земли слишком долго, чтобы человечество знало об этом. Покойники, мерцающие с небес стеклянными глазами, но не видящие уже ни радостей, ни пороков этого мира. Сам он очень похож на эти звезды. Погиб столетия назад, и лишь с нетерпением ждет, пока окончательно погаснет. Скоро. Что-то тяжелое сдавливает грудь, но мыслей в голове больше нет, совсем. Там лишь обреченность и решимость, ничего лишнего. Все так, как и должно быть. Зажигалка в его руке щелкает, чтобы создать крошечный огонек, словно в зеркале отражающийся в его глазах, а потом убивает его, захлопывая крышку. Почти как у гроба. Тихий вечер, наполненный правильными решениями и верными действиями, меняющий одну жизнь на другую, чем-то напоминая колесо Сансары. Все складывается правильно. Идеальное преступление, достойное его наказание. Но что-то зудит на подкорке сознания, мешает отключиться окончательно, чтобы с пластмассовой улыбкой спуститься вниз, встретить ненавистных гостей, забыться в собственном горе и нескончаемом, длящемся уже больше тысячелетия одиночестве. Что-то в этом вечере неправильно, и только когда двигатель машины, что привезла в его дом служителей Фемиды, замолкает, Сяо Чжань понимает, что. Почти никто не знает, что вампиры, сидящие сейчас в зале на первом этаже, наверняка напуганные внезапным явлением хранителей, дорогие и трепетно оберегаемые — не первая его семья. И в тот день, когда он, задыхаясь от собственного крика, до боли сжимал в объятиях одеревеневшие тела, в тот день, когда он лишился своей первой, единственной тогда семьи, был точно такой же закат. Снизу слышатся злое рычание и высказывания на повышенных тонах, так что Сяо Чжань не видит смысла ждать дольше. Зажигалка в последний раз рождает огонек, совсем крошечный, невинный и едва увидевший этот мир, и безжалостно душит его, как делала это раньше, снова и снова. Наверное, со временем должно стать легче. Тысячелетие, видимо, недостаточно долгий срок. Зажигалка падает в карман брюк, не настолько большая, чтобы некрасиво оттягивать его, но достаточно тяжелая, чтобы чувствовать бедром ее прикосновение. Ее присутствие почему-то успокаивает, а щелчки, метрономом отсчитывающие удары сердца, каждый раз приводят мысли в порядок. Странно, он давно не пытался использовать ее по назначению.  Сяо Чжань поправляет ремень и одергивает рукава рубашки: опять костюм, «бессмертная классика», как любят говорить те, кто живет недостаточно долго, чтобы увидеть смену эпох. Сколько всего «бессмертного» он похоронил на своем веку? Не сосчитать. Похоронит и снова. Костюм как раз подходящий, белый весь целиком, и рубашка, и брюки — хоть прощальные слова шепчи, хоть сам в гроб ложись. Он бы и лег — вот только чести такой он точно не достоин. Кивнув сам себе, он выходит из комнаты, бросая напоследок взгляд на картину на стене. Мрачный пейзаж темного, словно заманивающего в свою глубину леса слишком хорошо подходит его жизни. Возможно это потому, что он рисовал сам, по памяти, ведь кроме леса едва ли мог вспомнить хоть что-то из своей человеческой жизни настолько четко: ни улыбок, ни смеха, только черные лапы елей, сплетающиеся в непроходимые чащи, так и манящие невечно затеряться во тьме. — Срок нашей договоренности еще не подошел, так что убирайтесь отсюда, активно перебирая ножками, пока есть чем перебирать, — рычит Ван Хаосюань, и Сяо Чжань, ступая на лестницу, улыбается вымученно, но почти искренне. — Это угроза? — холодно уточняет Хуан Цзытэн, Лорд-Хранитель, что всегда выглядит бессердечным, а оттого — до крайности величественным. Интересно, а он и вправду не чувствует ничего, глядя на то, как его люди затачивают топор, чтобы закончить чью-то жизнь? Каждый вампир ведь тоже когда-то был человеком. Кто-то давно, кто-то не очень, кто-то хорошим, а кто-то нет. Когда их можно начинать ненавидеть? После первого убийства? Но Сун Цзиян до сих пор чист, как и некоторые другие, немногие, но такие есть. Вот только людской ненависти они избежать все равно не могут. После согласия на то, чтобы лишиться человеческой сущности? Но Ван Ибо никогда не соглашался на такое. И он, Сяо Чжань, не соглашался тоже. Тогда вампиры, видимо, по природе своей не заслуживают жалости, любви и жизни, словно вместе с кровью создателя в них проникает порок. Если так, то Сяо Чжань, наверное, понимает стремление Хуан Цзытэна очистить мир от их ядовитой угрозы. Он бы и сам, возможно, ненавидел, не знай он других вампиров вокруг, некоторые из которых оказываются чище и праведнее многих людей. Ван Хаосюань не отвечает на провокацию: вампиры, все четверо, включая задвинутого за спины старших Ван Ибо, уже заметили присутствие главы семьи, и теперь смотрят на него неотрывно, как на божество, спустившееся только чтобы спасти их души. «Не стоит», — хочется сказать им на этот взгляд. — «Я разочарую вас, как каждого до этого». Но Сяо Чжань молчит, спускаясь медленно, словно оттягивая момент, который разрушит все, что он строил столько времени. Но это его, и только лишь его вина. Хуан Цзытэн с Лю Хайкуанем, а также пятеро человек более мелких должностей, что пришли вместе с ними за преступником, прослеживают взгляды вампиров и тоже натыкаются на Сяо Чжаня, вот только в их глазах сверкают лишь раздражение и чуточку усталости: Сяо Чжань уже давно действует им всем на нервы. Не то чтобы это его особенно беспокоило. — Простите эту грубость, господин Хуан, господин Лю, — улыбается Сяо Чжань, вот только улыбка эта не касается его глаз. — Ваш приход стал неожиданностью для моей семьи, так что некоторое волнение вполне ожидаемо. Не беспокойтесь, — поворачивается он к семье, — господа хранители прибыли сюда исключительно по моей просьбе. Глаза вампиров распахиваются в непонимании, а Сун Цзиян вдруг бледнеет, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Сяо Чжань сказал ему, что знает, кто на самом деле обратил Ван Ибо. Сяо Чжань попросил препарат, чтобы избавиться от свидетеля. Сяо Чжань все равно пригласил хранителей в дом. А это значит, что… — Нет, — выдыхает Сун Цзиян, до боли сжимая кулаки. — Нет, ты не посмеешь… В его голове алыми буквами подсвечивается просьба позаботиться о семье, огнями предупреждения сверкают все пустые взгляды, бросаемые Сяо Чжанем на протяжении столетий, и Сун Цзиян уже размыкает губы, чувствуя на них тяжесть готовых сорваться слов, когда Сяо Чжань бросает на него ледяной, вымораживающий до самых костей взгляд, что заставляет тут же закрыть рот. Глава семьи по-прежнему Сяо Чжань. Сильнейший вампир среди них по-прежнему Сяо Чжань. Если Сун Цзиян попробует ему сейчас помешать, его все равно заткнут если не очевидным по взгляду требованием, то давящей, крошащей череп силой, и тогда все, чего он добьется — это потеря доверия Сяо Чжаня и его разочарование в нем. Иногда переубедить Сяо Чжаня совершенно невозможно, и это — именно такой случай. Сопротивляться ему — все равно что пытаться голыми руками остановить горящий бронепоезд: на такое решится не смельчак, а лишь последний кретин. Кажется, иногда все-таки приходится позволять концу света случиться. Сяо Чжань же снова смотрит на хранителей, глядя теперь спокойно, словно его глаза — озера без рек, прозрачные настолько, что отражают весь мир вокруг, но не дают увидеть дно: — В соответствии с третьим пунктом сто тридцать второй статьи договора между людьми и нечеловеческими видами чистосердечное признание вины в преступлении, за которое предусмотрена высшая мера наказания, является достаточным основанием для вынесения приговора, — он вдруг слабо улыбается, вытягивая перед собой руки ладонями вверх, вплотную сдвинув запястья, и продолжает спокойно, умиротворенно даже, пока все остальные, слушая его, теряют способность дышать. — Я, Сяо Чжань, вампир второго поколения, признаюсь в насильственной инициации Ван Ибо и его последующем оставлении в неконтролируемом состоянии. Прошу привести приговор в исполнение. На несколько секунд в зале повисает тишина. Сердцебиение всех присутствующих прекрасно слышно Сяо Чжаню, осознание к каждому приходит медленно, постепенно, словно лениво, будто мозг отвергает поступившую информацию, с трудом обрабатывая каждое слово, но эмоции в запахах все равно начинают нарастать. Он знает, когда последует взрыв, и потому даже не вздрагивает в тот момент, когда тишину разрезает злое: — Бред! — Ван Ибо дергается вперед, оказываясь перед Сун Цзияном, и тот хватает его за плечи, фиксируя мертвой хваткой, потому что тот выглядит так, словно хочет ударить Сяо Чжаня по лицу. — Что за чушь ты несешь?! Ты подобрал меня, ты спас меня, ты никогда бы… Его голос почти тонет в хоровом вскрике Сюань Лу и Ван Хаосюаня: — Сяо Чжань, приди в себя! — Он прав, ты умом, что ли, тронулся?! Фразы мешаются друг с другом, лампы мигают и тускнеют, едва не лопаясь от непроизвольно выпущенной вампирской силы, а все находящиеся в зале хранители синхронно кладут руку на кобуру, готовые в любой момент выхватить оружие. Сяо Чжань кажется расслабленным, даже беззаботным, когда, не поворачиваясь лицом к своей беснующейся семье, сгибает в локте руку в предупреждающем жесте. Все замолкают разом, слишком привыкшие к тому, что он старший из них, всегда самый разумный и самый сильный, тот, кого нужно слушаться без возмущений, не потому, что по-другому он поступить не позволит, а потому, что его вариант действий на самом деле всегда самый верный. Вот только в этот раз вместо объяснений, успокоений, нормального руководства к действиям, всего того, что он обычно дает им, даря уверенность в себе и в будущем, он полуоборачивается с лукавой полуулыбкой и смотрит в основном на Ван Ибо, когда протягивает: — Ну же, Бо-ди, вспоминай. Я поцеловал тебя здесь, — он касается себя за ухом, и Ван Ибо невольно зеркалит его движение, поднося руку почти к затылку. — Потом здесь, — пальцы обоих перемещаются под челюсть. — И наконец, ммм, шея, мое любимое, — он коготком царапает собственное горло, заставляя крошечный разрез появиться всего на мгновение и напомнить наивному мальчику о его собственной крови, пролитой под дверями клуба. Ван Ибо покрывается мурашками, потому что вкрадчивый голос в сочетании с касаниями собственных пальцев в определенных местах действительно навевает воспоминания. Тот вечер снова встает перед глазами, он будто заново чувствует прикосновения чужих губ ровно в таком порядке, но он не может выцепить из воспоминаний ни голоса, ни лица своего убийцы. Картинка смазана, но под шелестящий шепот постепенно становится четче, касания рук — ярче и страшнее, собственная беспомощность — почти физически ощущаемой. — А затем волосы — за твои длинные волосы так удобно хвататься, заставляя запрокидывать голову! Были бы они еще длиннее — я бы смог намотать их на кулак. Сяо Чжань усмехается, пока чувствует, как в груди пульсирует стеклянная крошка. От собственных слов мерзко, но так действительно будет лучше. Для всех, на самом деле: справедливость все же должна восторжествовать. И если ради этого ему придется причинить своему милому мальчику новую боль — что ж, такова судьба, еще одна строчка в длинном списке его злодеяний, за которые он вечность будет мучиться в Диюе, недостойный перерождения даже в камень. А перед глазами Ван Ибо вспыхивает момент, где его, задыхающегося от ужаса, держат за волосы, оттягивая так, что едва не снимают скальп, заставляя запрокинуть голову и смотреть пустыми глазами в небо, чувствуя, как звезды отчего-то расплываются перед глазами. В ушах звенит голос «Ты так вкусно, так сладко пахнешь, я хочу тебя попробовать, так хочу…», и почему-то в нем чудятся знакомые нотки, а сознание дорисовывает лицу убийцы черты его Чжань-гэ, того, кто спас его, заботился о нем, кто нежно целовал его и неистово сжимал в объятиях, как самую большую ценность, а сейчас смотрит насмешливо, словно бы вопрошая: «Неужели ты купился на мою игру?». Что из этого — ненастоящее? Существует ли в принципе тот Сяо Чжань, которому он слишком быстро, как никогда не верил, что бывает, отдал вообще всего себя? Ван Ибо все смотрит в такие родные чужие глаза, пытаясь отыскать там то тепло, которое грело его все это время, но Сяо Чжань в ответ глядит снисходительно и словно неестественно-печально, произнося: — К тому же, какой резон мне был подбирать бесхозного, неуправляемого вампиренка? Каждый в моей семье знает — я не слишком приветливо отношусь к незнакомцам, стараюсь не брать к нам новеньких, а такая ответственность… Но в нашем случае все вышло случайно и очень просто: твоя кровь слишком вкусная, а я был не в меру голоден и не смог оторваться — ты сам видел, со мной такое все еще случается, — пока он говорит, Ван Ибо отчетливо вспоминает картину того, как Сяо Чжань совсем недавно жадно глотал кровь, опустошая пакет за пакетом и не замечая ничего вокруг. — Жаль, что совести у меня по-прежнему слишком много: сначала я не смог окончательно бросить тебя на улице, подобрав спустя пару дней, а потом ты так трепетно обнимал меня, целовал, шептал о том, как сильно мне доверяешь, пока я, будучи твоим убийцей, снова и снова брал тебя в своей же постели, что остатки моей нравственности заставили меня сознаться. Плечи начинают побаливать от того, как сильно в них вцепился Сун Цзиян — чувствует, что Ван Ибо на пределе, почти готов вырваться из хватки, оставляя в кулаках ошметки плоти, чтобы впечатать Сяо Чжаня в стену, ударив затылком до звезд перед глазами. Чтобы хотя бы заткнулся — дал подумать, разобрать ненавистные фразы по слову, по символу — лишь бы понять правду. Он все пытается найти несостыковки в рассказе, убедить себя, что Сяо Чжань просто приболел и бредит, но вампиры не простужаются, а в словах не находятся несоответствия. В голове появляется картина совета семей, а затем — Чжан Цзинтун, что с нежной девичьей улыбкой, но острым, как у самурая взглядом, просит Сяо Чжаня не рисковать лишний раз, протягивая доверительно: «Иногда совесть — не лучший товарищ». Словно знает, что все это сделал Сяо Чжань, лишь притворяющийся благодетелем, и волнуется, как бы не лишиться товарища и союзника, совесть которого может взыграть в самый неподходящий момент. Никто больше не спорит, потому что слова Сяо Чжаня объясняют реальность куда лучше всего остального, надуманного, они так похожи на правду, что искать другую кажется обреченным занятием, но каждый в своей голове все равно пытается сделать это, прощупывая историю в поисках огрехов, но не находя их. «Не верю» — не аргумент на суде, когда беспристрастные хранители уже готовы исполнить свое предназначение. — Нет, Сяо Чжань, ты не мог этого сделать, — Сюань Лу смотрит на него с холодной решительностью, до скрипа сжимая зубы. — Ты всегда ненавидел тех, кто насильственно обращает людей, презирал их всем сердцем и помогал хранителям охотиться на них, ты мог сделать что угодно — но только не это. — Иронично, да? — наклоняет голову Сяо Чжань. — Так стараться бороться со злом, но в итоге все равно примкнуть к нему, не сдержавшись лишь единожды. — Ты не делал этого! — резче повторяет Сюань Лу, сверкая глазами. — И есть простой способ это доказать, — она хватает Ван Ибо за руку, пару раз успокаивающе проводя по ладони кончиками пальцев, и поясняет только для него. — Вампиры, попробовав кровь своего сородича, могут точно узнать, один ли у них создатель, ведь кровь создателя чувствуется странным, родным привкусом во рту. Один укус — и я докажу, что Сяо Чжань ни при чем. Не медля, желая как можно быстрее закончить этот фарс и освободить мальчика от мучений, что так отчетливо читаются на его лице, Сюань Лу прижимает его запястье к губам, аккуратно погружая клыки в нежную кожу, а затем делает первый глоток. На нее смотрят почти все: Ван Ибо с отчаянием и надеждой, изогнув брови и нервно закусив губу, словно с каждой секундой промедления ему становится больнее даже дышать. Ван Хаосюань смотрит с уверенностью и твердостью, сложив руки на груди, словно уже готов вскинуть голову, высокомерно заявляя: «Видите? Невиновен!». Хранители же — с откровенным отвращением и толикой любопытства, как на удивительно большого слизня, что выполз на середину дороги: смотреть за поглощающим кровь вампиром определенно не входит в список их любимых дел. Не смотрят только Сяо Чжань, с печальной улыбкой опустивший руки и глядящий в никуда опустевшими глазами, и Сун Цзиян, что буравит мрачным взглядом главу своей семьи, но не собирается вмешиваться в происходящее. Молчать о собственных подозрениях — все, что он может сделать сейчас для Сяо Чжаня. Тот определенно принял решение, но помогать ему падать в яму Сун Цзиян не намерен. Проколется на лжи — хорошо, нет — его выбор, но когда Сюань Лу, оторвавшись от запястья, скажет, что Ван Ибо никак с Сяо Чжанем не связан, Сун Цзиян не станет помогать ему придумать новые способы очернить себя. Он не сможет простить себя даже за простое молчание. Такой жертвы во имя неизвестно чего ему точно достаточно, и Сяо Чжань не заставит его усугубить и так бедственное положение. Вот только Сюань Лу вдруг отшатывается, словно ее ударило током, и, с какой-то брезгливостью вытерев рот тыльной стороной ладони, шепчет, глядя прямо в глаза Сяо Чжаню: — Как ты мог? Она не сразу понимает, что именно сказала, что сама сейчас отпустила веревку гильотины, слишком шокированная осознанием ужасающей правды. То, что казалось невозможным, немыслимым, вдруг подтверждается безоговорочно и резко, словно ударом по лицу. Дышать становится невозможно. Глаза Ван Хаосюаня неверяще округляются, даже Сун Цзиян смотрит потерянно, не ожидавший такого поворота, и только Хуан Цзытэн вдруг усмехается, подавая своим людям знак: — Что ж, этого определенно достаточно. Сяо Чжань признается виновным и приговаривается к смерти после пыток в количестве пяти часов. Приговор привести в исполнение сразу по прибытии в темницу. Тяжелые кандалы шириной не менее пяти сантиметров с короткой толстой цепью между ними защелкиваются на запястьях Сяо Чжаня, ознаменовывая конец его вечности, но тот даже не думает сопротивляться, спокойно принимая и оковы, и грубый тычок в спину, и свою судьбу. Окончание пути больше не кажется таким пугающим, в голове воцаряется штиль, а в груди — спокойствие от осознания, что он наконец-то все сделал правильно. А еще — холод от того, что он снова причинил боль тем, кого любит. Сяо Чжань знает, что у него не будет даже могилы — тела вампиров сжигают после, но так даже лучше: он надеется, что это поможет не вспоминать его слишком часто, потому что он, честно, не заслужил. А внутри Ван Ибо в это время в мучениях умирает надежда. Ее последний огонек тухнет, оставляя после себя лишь заполненную ядовитым дымом пустоту, что до боли жжет легкие и что-то рядом, там, где когда-то было сердце. На теле — ожоги от действительно чужих прикосновений, в горле комок сожалений и грубостей, в голове рой мыслей, криков и воя, но он не может заставить себя разомкнуть губы, потому что уверен — его непременно стошнит. Он чувствует себя грязным и использованным, глупым мальчишкой, чьим телом и сердцем поигрались, как кот фантиком, и выбросили в ближайшую урну. Отец всегда говорил, что он слишком наивный, что верит в сказки и ведет себя как ребенок, и сейчас Ван Ибо приходится признать, что он был прав. Ван Ибо купился: на лицемерную улыбку, на притворную заботу, на слова и взгляды, что казались такими искренними, но на деле были лишь искусной игрой. Наверное, он действительно слишком прямолинеен и честен для грязного, двуличного мира, где правят такие, как Сяо Чжань: способные манипулировать словами, действиями и даже взглядами, прирожденные кукловоды, которые дергают за ниточки таких, как Ван Ибо — доверчивых и по-детски глупых, счастливых от того, что на них обратили внимание, и не замечающих ножа в ласкающей руке. Вся жизнь затертой, потрепанной кинопленкой проносится перед глазами: ненавистная учеба, танцы, что дарили ему ощущение бесконечной свободы, улыбки друзей, похлопывания по плечу, бег под луной, вечеринки и пьяные шутки. Падающая в обморок мама, что так долго ждала от него весточки, осунувшееся лицо отца. Новый смысл, надежды, безуспешные попытки контролировать жажду. Взгляды, поцелуи, прикосновения, разжигающие огонь во всем теле, плавящие, подчиняющие, уничтожающие и возрождающие вновь. Все, что он имел, исчезло в один миг, дважды, в день инициации и сейчас, и все — по вине того существа, что стоит теперь перед ним и смотрит виновато, словно его чистосердечное признание способно вернуть Ван Ибо жизнь. У него отняли настоящее и будущее, лишили его семьи, смысла жизни и веры в себя, превратив в убийцу и монстра, что не может контролировать чудовище внутри даже рядом с самыми дорогими людьми. Сяо Чжань словно бы сделал все, чтобы Ван Ибо собрал себя по кусочкам, а теперь разбивает заново, до стекольной крошки, так, чтобы от него точно ничего не осталось и не починилось уже никогда. Ван Ибо знал, что слишком юн и глуп, чтобы действительно понравиться ему, но даже представить себе не мог, что именно так его спустят с небес на землю. Рывком, ломая крылья и заставляя задыхаться , царапая когтями грудь в надежде вырвать растерзанное сердце. Сяо Чжань физически убил в нем человека, а после на части разорвал душу, чтобы уничтожить еще и человечность. Все они были правы: Ван Ибо — маленький глупый мальчик, что легко доверился чудовищу, стоило тому приласкать его с фальшивой улыбкой. Ван Ибо ненавидит чувствовать себя слабым, ненавидит оказываться в дураках, быть чьей-то игрушкой, подстилкой и забавным аксессуаром, он… — Я ненавижу тебя, — цедит Ван Ибо сквозь зубы, смотря на печальное лицо Сяо Чжаня и желая пальцами выдавить его виноватые глаза. Только бы сдержать слезы, он не может позволить себе снова выглядеть перед ним ничтожеством. Он должен доказать, что способен выдержать это, что может справиться сам, что не нуждается в утешении и ласковых руках, даже если это совсем не так. Должен искренне, от всей души ненавидеть его, даже если на это банально не хватает сил. А Сяо Чжань лишь кивает в ответ, по праву принимая его слова, и едва заметно улыбается напоследок, пытаясь зарисовать под веками черты его лица, непослушные светлые волосы и темные, почти черные глаза, что сейчас смотрят зло, но раньше, он уверен, светились любовью. Когда его уводят из собственного дома, Сяо Чжань лишь вдыхает поглубже напоследок, в смешанных запахах четырех вампиров находя боль, страх, гнев, обиду — но, к сожалению, никак не ненависть.