Соглашаясь на ужин с незнакомцем…

В голове раздаются ритмичные щелчки, хотя часов в зале нет: возможно, тикают его собственные мысли, ударяясь о черепную коробку, а может — вспоминается Сяо Чжань со своей вечно щелкающей зажигалкой. Раньше это казалось довольно милой привычкой, но сейчас — раздражает, как минимум потому, что Ван Ибо уже несколько часов пытается выгнать его из своей головы, но тот все равно никуда не девается. Сидит. Щелкает. Какое-то время назад, Ван Ибо даже с лезвием ножа у горла не смог бы сказать когда, где-то в доме слышились крики Ван Хаосюаня и грохот швыряемых в стены вещей. Чуть позже — негромкие всхлипы Сюань Лу, шелест собираемых осколков и успокаивающий шепот Сун Цзияна. Сейчас же — лишь тишина, давящая на мозг и рождающая желание сжать собственную голову до треска, чтобы все это бремя наконец исчезло, прекратило терзать изнутри. Так, как Сяо Чжаня сейчас терзают снаружи. Снова он — Сяо Чжань вообще не исчезает из мыслей, о нем здесь напоминает абсолютно все, но это и не удивительно: дом принадлежит именно ему, вампиры, что затихали, наконец, в глубинах особняка, собраны в семью именно им, сам Ван Ибо здесь сидит сейчас только по его воле, и никуда от этого факта не деться. Все в этом доме создано руками Сяо Чжаня. Нет только его самого. Хочется позлорадствовать. Сказать, что так ему и надо, пусть мучается сейчас в холодном подвале темницы, снова и снова испытывая нечеловеческую боль, неспособный даже умереть во время пыток, чтобы уменьшить свои страдания, ведь его жизнь закончится только тогда, когда его голову топором снесут с плеч, как в древности, кроваво и жестоко. Но правда в том, что Ван Ибо не может его ненавидеть. Пытается, честно, потому что иначе представлять его пытки — раздирающе на части, представлять мир без него — смерти подобно. И вроде бы все очевидно, все доказано — а Ван Ибо не верит все равно. И никто в семье не верит, он видит, и оттого еще страшней. Могли ли они все вместе сойти с ума? Кажется, еще немного — и точно смогут. — Хэй, тебе надо отдохнуть, — его макушки ласково касается ладонь, и Ван Ибо поднимает мрачный взгляд на Сун Цзияна, что сразу же убирает руку.  Ван Ибо не любит прикосновения. Он готов принимать их от самых близких, но сейчас — не готов ни от кого, потому что теперь понятия не имеет, как начать доверять снова. Глаза печет, а в груди с каждым вдохом пересыпается стеклянная крошка. Лучше бы он умер тогда, у клуба. Его мир не перевернулся бы тогда с ног на голову, только чтобы рассыпаться спустя такое короткое, но почти счастливое время. Кажется, умирать во второй раз гораздо больнее. — Хочешь, пойдем к нам? — продолжает попытки достучаться до него Сун Цзиян. — Или иди к себе, попробуй поспать. Пожалуйста, не мучай себя еще больше. И смотрит с таким спокойствием и пониманием, что хочется спросить: «А самому тебе что, плевать?». На то, что твой создатель, тот, с кем ты бок о бок провел восемь столетий — оказался беспринципным убийцей? На то, что твой друг, член семьи, тот, кто столько веков оберегал тебя — сейчас срывает голос от боли, только чтобы вскоре замолчать навсегда? Но Ван Ибо только кивает и на ватных ногах поднимается с дивана, чтобы медленно, пошатываясь, направиться наверх. Сил нет вообще, ни на что, но голода при этом нет тоже. Кажется, что его вскрыли на живую и простерилизовали изнутри, не оставив вообще ничего лишнего: ни чувств, ни эмоций, ни желаний. Организм легкий, работает идеально, без перебоев, спокойно и четко, как новенький прибор, но так же бездушно. С такой легкостью внутри обычно шагают с крыш. Жаль, ему это уже не поможет. Хочется кричать, плакать и швырять вещи об стены, но слез нет, руки не поднимаются, а губы пересохли так, что кажется разомкни их — и они полопаются снежной коркой, на которую наступили тяжелым ботинком. Веки тяжелые, но если опустить их — мыслей становится только больше. Ван Ибо точно знает, что не заснет. Уходит он только потому, что ему неважно, где смотреть в пустоту, а в его комнате заботливые прикосновения Сун Цзияна навряд ли смогут его достать. Не хочется никого видеть. Не хочется никого чувствовать. Хочется ударить Сяо Чжаня по лицу, а потом зарыться в его объятия и выть, вцепившись пальцами в его рубашку и задыхаясь от невысказанных слов. Ноги ощущаются вялыми, шевелить ими удается лишь с огромным трудом, и подъем по лестнице кажется непомерно тяжелой задачей. Ван Ибо так сильно концентрируется на том, чтобы не стечь на пол бесформенной массой, что совершенно не замечает, как тело само приносит его совсем не в его комнату. Дверь распахивается легко: здесь никто и никогда не запирался, хозяин этой комнаты всегда рад был пустить к себе членов семьи, подставить плечо в трудный момент, утешить, вытирая пальцами слезы с щек. А потом сам стал причиной самых горьких страданий. Гребаный лицемер. Комната Сяо Чжаня все такая же: тяжелый, монументальный практически шкаф, стол с ноутбуком, за которым Сяо Чжань, очевидно, работал в своей фирме, куда предлагал устроить и Ван Ибо, мрачная картина на стене и кровать, слишком большая для одного человека, словно он то ли надеялся найти себе кого-то, чтобы лежать в обнимку длинными ночами, то ли нарочно заставлял себя чувствовать пустоту вокруг, трепыхаться, бороться, но все равно тонуть в опутывающим липкими сетями одиночестве. Ван Ибо не понимает его. Как может Сяо Чжань быть таким противоречивым? Заботливый убийца, живой мертвец. Искренний лжец. Оксюморон, несущий в себе слишком много тайн прошлого и знаний, недоступных смертным. И Ван Ибо недоступных тоже. На столе стоит лампа и рядом — подсвечник с тонкой, длинной, уже не раз использованной свечой. Зачем это нужно — переплетение современности и прошлого, вечные напоминания о былом буквально в каждом куске интерьера? Неужели прошлое отпустить так сложно? Как тогда в принципе жить дальше, оставлять позади того, кто создал и уничтожил, показал любовь и предательство, дал причину жить дальше и тут же стер ее в порошок? Невыносимо. Подтеки воска похожи на слезы, и Ван Ибо хотел бы заставить свечу плакать снова, но у него нет при себе ни спичек, ни зажигалки. У Сяо Чжаня вот всегда была с собой. А теперь эту свечу никто не подожжет, никогда, она есть, но смысла в ней не осталось, как, кажется, и в самом Ван Ибо. Рука невольно тянется к подсвечнику, кончики пальцев оглаживают приятные, словно атлас, бока свечи, а потом тихонько толкают подсвечник, к краю стола и еще чуть-чуть. Покачнувшись, подсвечник обрушивается на дорогой паркет, гремя своим тяжелым телом об пол, а свеча выпадает и ломается пополам, теперь уже точно абсолютно бесполезная. Ван Ибо понятия не имеет, зачем это сделал, но теперь ему точно никто ничего не скажет — говорить попросту некому, — к тому же, от такого небольшого акта членовредительства становится иррационально легче. Становится интересно, насколько можно растянуть этот эффект, поэтому, когда в груди снова начинает давить, лампа тоже шлепается на пол, со звоном разбрасывая осколки по комнате. В этот раз тяжесть возвращается быстрее, и Ван Ибо усмехается: похоже на наркотики, с каждым разом доза нужна все быстрее и больше — он не пробовал, но слышал от одногруппника из неблагополучной семьи. Не знал, что когда-то почувствует такое на своей шкуре — его семья всегда была образцово-показательной, ему пророчили прекрасное будущее, счастливый брак и карьеру в лучших компаниях мира. А теперь он едва контролирующий жажду крови мертвец, его семья — древние фрики, а сердце навеки отдано одной прекрасной сволочи, что бьется сейчас в агонии, если не лежит уже бездыханным телом — Ван Ибо понятия не имеет, сколько времени прошло с того момента, как Сяо Чжаня забрали хранители. В груди сдавливает снова, так, что становится невозможно вдохнуть, и Ван Ибо широким движением сметает со стола вообще все, что там оставалось. С грохотом на пол летят ручки, стаканчик под них, какая-то книга и ноутбук с откушенным яблоком на крышке — последний падает особенно громко, с треском, снаружи выглядя почти целым, но Ван Ибо готов поспорить: на экране не осталось живого места. Руки начинают трястись, становится отчего-то очень смешно, и, не сдерживая смеха, Ван Ибо швыряет на пол тумбочку: все еще одну, словно в этой комнате никогда не ждали второго человека, и от этого становится еще веселее. Ван Ибо выдергивает ящики из тумбочки, отправляя их в полет по всей комнате, и хохочет уже в голос, хрипя и кашляя, когда вокруг разлетаются листы бумаги с чертежами, видимо, по-работе, а еще — бутылек смазки, который он сам в ящик и запихивал. — «На будущее»! — хохочет Ван Ибо, одной рукой вытирая выступившие в уголках глаз слезы, а другой — с силой дергает балдахин на кровати, заставляя деревянную рамку с треском рухнуть вниз, едва не ударив его по голове. — Я сказал ему, что принес смазку «на будущее», а этот ублюдок трахнул меня, зная, что именно он и лишил меня нормального, человеческого будущего! А потом благородно сознался, лишая вообще хоть какого-нибудь, эгоистичная скотина! Он пинает шкаф, проламывая дубовую дверцу и игнорируя резко пронзившую ногу боль — даже если сломал пальцы, они сейчас срастутся, на вампирах все заживает даже лучше, чем на собаках. Все, кроме сердца, с ним мучиться придется веками — вот она, еще одна плата за вечность. Паршивейшая из всех возможных сделок, Ван Ибо и без диплома экономиста может это сказать. Диплома, который все равно теперь никогда не получит, потому что он ненавидит эту банальнейшую профессию, а Сяо Чжань говорил ему, что провести вечность, испытывая отвращение к своему бытию — это слишком. Но проблема в том, что от этого отвращения уже не избавиться, и учеба тут совсем ни при чем: Ван Ибо тошнит от самого себя, от осознания того, что он не понимает собственные эмоции, но точно знает — Сяо Чжань ему по-прежнему дорог, все, что он чувствовал к нему, осталось здесь же, под ребрами, только там теперь тесно и давка, потому что ко всему, что было, добавились гнев, скорбь и брезгливость. Все это чугунным котлом лежит на груди, сдавливает, мешает вдохнуть, пока кипящее варево чувств переливается, прожигая беззащитную кожу. Ребра трещат под напором, но виновника этих чувств рядом нет и выплеснуть их тоже некуда. И это так уморительно — сходить с ума тут в одиночку, пока другому вырывают ногти и ломают кости, что Ван Ибо смеется снова, сдергивая картину со стены и швыряя ее об пол, срывает тяжелые шторы, а потом когтями рвет подушки, заставляя перья покрывалом накрыть весь царящий здесь хаос. Комната выглядит так, словно по ней прошел ураган, снося все на своем пути, оставляя лишь разруху и ошметки былой жизни. Внутри Ван Ибо все выглядит точно так же. Силы постепенно иссякают, и вместе с кружащими по комнате перьями Ван Ибо оседает на пол, пока его судорожный хохот плавно переходит в рыдания. Он ложится на бок, с трудом подтягивая к груди колени, и обнимает сам себя трясущимися руками, потому что больше обнимать его некому. Его родители ничего больше не знают о нем, его друзья остались в прошлой жизни, а единственный, кому он доверился, снова его покинул. Кажется, что так теперь будет всегда, на ближайшую вечность — одиночество и дыра в груди, потому что как после подобного можно верить хоть кому-то? И как позволять себя касаться, когда хочется лишь рук предателя — ударить по ним и позволить себя обнять вновь, никогда не поворачиваться спиной, но не отрывать взгляда не из страха, а в восхищении.  Пол холодит щеку, светлые волосы разметались по паркету, а слезы стекают по виску в сторону, пока глаза смотрят в никуда. Всхлипы становятся реже, а потом и вовсе постепенно стихают, и внутри воцаряется штиль, по-прежнему тяжелый, но не заставляющий больше задыхаться. Слезы все еще текут, но скорее по инерции, потому что мыслей больше нет — лишь пустота и полное нежелание делать хоть что-то, даже существовать. Ван Ибо не может даже опустить веки — такое движение кажется слишком сложным, невыполнимым, а потому он просто лежит, расслабив каждую мышцу в теле и забывая иногда даже вдохнуть. В этот раз ощущение смерти даже более реальное, чем когда он умирал на самом деле. Возможно, потому, что физическая смерть — не самое плохое, что может случиться с человеком. Перед глазами — пустота и картина, слишком мрачная, чтобы вешать ее в спальне. С такого угла ее плохо видно, только кусок темного, почти черного дерева с самого края и деревянная рама, что треснула вдоль от удара об пол. А внутри рамы… Ван Ибо хмурится, промаргиваясь, но что-то инородное, слишком белого цвета, не исчезает, поэтому приходится с трудом опереться рукой и сесть, ближе подтягивая картину по заваленному листами бумаги и перьями полу. Пальцы в трещину не пролезают, поэтому Ван Ибо переворачивает картину и открепляет холст, откладывая его в сторону: он, конечно, уже разнес всю комнату, но на искусство посягать все равно не может, тем более сейчас, когда ярость в груди поутихла. Пустую деревянную раму он просто доламывает — не велика потеря, — обнаруживая, что она, вообще-то, сборная, и он мог просто отсоединить нужную ему сторону, а еще — что она полая внутри. И в раме лежит флешка. Мысли, задавленные истерикой, снова пробуждаются, начиная беспокойно шевелиться в голове, переползать с места на место и встревоженно шептаться, потому что Сяо Чжань — не тот человек, который будет скрывать что-то от семьи, тем более так тщательно. По крайней мере, казался не таким. Теперь Ван Ибо уже ни в чем не уверен, а оттого узнать, что хранится на флешке, так надежно укрытой от чужих глаз, хочется еще сильнее. Что там: новые грязные секреты, фотографии расчлененных людей, тайны древних цивилизаций? Ван Ибо бы уже ничему не удивился, но узнать наверняка хочет прямо сейчас, сиюминутно, пока тело вновь не отключилось, растеряв весь адреналин, пока злость снова дает ростки, нашептывая: «Если там будут другие его преступления, ты сможешь освободиться, ты сможешь в полной мере возненавидеть его — и отпустить». Он хотел бы — не лишиться Сяо Чжаня окончательно, но лишиться той боли, что осколками режет сердце при каждой мысли о нем. Если такова правда — он должен это принять. Ноутбук с трудом находится под завалами из штор, балдахина, листов с чертежами и перьев: последнее явно было лишним, Ван Ибо трижды чихает, прежде чем у него получается наконец взять лаптоп в руки, и торжественность момента немного смазывается. Когда крышка откидывается, Ван Ибо понимает, что с ноутбуком погорячился тоже: яблочную технику покупать дорого, а этот, хоть и включился, явно держится на последнем издыхании. Через весь экран по диагонали идет большая трещина, расползаясь в некоторых местах сеточкой, отчего нормально видно только происходящее в левом нижнем и правом верхнем углу. Пароля нет — привычка Сяо Чжаня доверять своей семье все аспекты жизни кажется уже несколько абсурдной, но в данный момент Ван Ибо не имеет ничего против. Просто кажется, что Сяо Чжань нарочно не скрывает ничего мелко-компрометирующего, чтобы все привыкли верить ему целиком и полностью и не искали какую-то его настоящую, глобальную тайну. Кусок которой, возможно, и держит сейчас в руках Ван Ибо. Флешка встает в разъем легко, но видит ее ноутбук только с четвертого раза, отчего Ван Ибо уже начинает нервно постукивать пальцами по полу и кусать губу. Когда все наконец-то срабатывает, он облегчено выдыхает, но тут же напрягается снова: на флешке нет десятка папок, странных фотографий или программ, как показывают в фильмах. Там только одно видео, и Ван Ибо почему-то уверен: оно будет достойным того, чтобы прятать его ото всех в раме, надеясь, что если до него и доберутся, то очень, очень нескоро. Он кликает на значок воспроизведения, а потом в его груди словно взрывается ядерная бомба. Цифры в правом нижнем углу не видно из-за трещин, но Ван Ибо и так легко скажет, что там за дата и время. Себя он узнает сразу. События, запечатленные на видео, которого, по словам Сяо Чжаня и работников клуба, не существует, тоже. А еще через несколько минут, в течение которых его внутренности словно прокручивают в мясорубке, заставляя вспоминать самые страшные мгновения обеих своих жизней, тот парень в костюме Дракулы в панике осматривается, пытаясь понять, не было ли свидетелей его преступления, и сердце Ван Ибо, кажется, останавливается, а с губ срывается сдавленное: — Святые небеса… Линзы, грим — все это мешает запомнить внешность, но если ты ее уже знаешь, узнать гораздо проще. Кровь от лица отливает, кончики пальцев холодеют, и Ван Ибо вообще теряет хоть какое-нибудь понимание Сяо Чжаня. Его хватает только на то, чтобы остановить видео ровно на том моменте, когда парень, застыв над его мертвым телом и так удобно расположившись в нижнем левом, без трещин на экране, углу, поднимает голову, показывая лицо камере, а затем Ван Ибо кричит, зная, что для каждого в доме это будет звучать оглушительно: — Все сюда! Срочно! Чжань-гэ невиновен, у меня есть доказательства! Его бьет дрожь, потому что произнесенное вслух это действительно становится правдой. Сяо Чжань невиновен. Его сейчас пытают, а потом казнят, если уже не казнили, черт — Ван Ибо никогда так сильно не жалел о привычке не смотреть на часы, — а он не совершал никакого преступления, не сделал вообще ничего, чтобы заслужить это. Волна облегчения в теле тут же смывается животным ужасом. Он не может опоздать. Он обязан все исправить. Трое вампиров оказываются рядом мгновенно. Если уничтоженная комната их и волнует, они не говорят об этом ни слова: в любом случае, они точно слышали все происходящее и сами приняли решение не вмешиваться. Поэтому все трое склоняются над ноутбуком, от экрана которого Ван Ибо все еще не может отвести взгляд, и люстра на потолке вдруг мигает, потому что те от шока перестают контролировать собственную силу. — Быть не может… — шепчет Ван Хаосюань, ошарашено глядя в экран. — Но зачем?.. — Серьезно? — Сюань Лу смотрит не только ошеломленно, но и с откровенной брезгливостью. — Ради него? Кулаки Ван Ибо невольно сжимаются сильнее, оставляя едва ли не кровавые отпечатки ногтей на ладонях. Да, именно Се Гуанмин, тот, кто следил за ним ненавидящим взглядом на протяжении всего совета семей, тот, кто безуспешно вешался на Сяо Чжаня, сейчас смотрит прямо в камеру, стоя над только что убитым Ван Ибо. Убить Се Гуанмина хочется уже не столько из мести за свою жизнь, но больше за то, через что он, сам, вероятно, того не ведая, заставляет проходить Сяо Чжаня. Ван Ибо понятия не имеет, чем этот вампир заслужил самопожертвование от главы их семьи, но он в любом случае с радостью вернет все фигуры на предназначенные им на доске места. Отрываясь от экрана, Сун Цзиян обхватывает двумя пальцами переносицу, уже точно зная, что последует за этой новостью. И не ошибается. — Мы должны спасти Сяо Чжаня! — Ван Ибо вскакивает с места, едва не ударив Ван Хаосюаня макушкой по лицу. — Он невиновен! Я не знаю, зачем он признался в том, чего не совершал, но мы можем это исправить! — он кажется неимоверно воодушевленным собственной идеей, но его энтузиазм, кажется, разделяют не все.  Если быть точнее, то счастливым выглядит один лишь Ван Хаосюань, но и он невольно мрачнеет, когда замечает выражения лиц своих близких. Сюань Лу, буравя Ван Ибо полным подозрения взглядом, нервно грызет губу, прокусывая ее в какой-то момент до крови, а Сун Цзиян вообще не смотрит в их сторону, чуть отвернувшись и поникнув не только плечами, но буквально всем собой, словно стараясь стать меньше и незаметнее. — Но я же пробовала… — первой отмирает Сюань Лу. — Откуда тогда в твоем теле столько крови Сяо Чжаня? Ван Ибо поднимает на нее загнанный взгляд, и его губы начинают подрагивать, когда он осознает, что буквально несколько часов назад забыл об очень важном факте, который мог не оправдать Сяо Чжаня, но уничтожить то, что хранители сочли главным доказательством его вины. — Он попросил меня укусить его, — произносит Ван Ибо одними губами, но вампиры все равно его слышат, тут же устремляя на него взгляды. — Все было слишком резко, слишком неожиданно, я даже не вспомнил… — Пара глотков не дали бы такого эффекта, — отрезает Стань Лу. — Но его инициировали совсем недавно, — шипит Ван Хаосюань, кивая в сторону ноутбука с застывшим кадром на экране. — Ты действительно думаешь, что он смог бы остановиться на «паре глотков»?! Схватившись за волосы, Ван Ибо с силой тянет пряди, пытаясь остановить снова нарастающую в груди истерику. Это его вина. Он должен был держать себя в руках, не поддаваться эмоциям, не слушать бред, который нес Сяо Чжань, и правильно оценивать ситуацию: быть рациональным взрослым, которым он так и не научился притворяться. Еще раньше — он должен был оторваться от шеи Сяо Чжаня вовремя, а лучше — сдержаться и не притрагиваться к нему вообще, ведь он знал, что не сможет остановиться, не причинив вреда. Он был прав, когда размышлял о Сяо Чжане, пытаясь заставить себя ненавидеть его: тот и вправду превосходный манипулятор, вот только его целью явно не было навредить кому-нибудь из своей семьи. Но что было его целью, они смогут узнать, только вытащив его едва ли не с того света. — Ладно, — медленно кивает Сюань Лу, не переставая кусать губу, слизывая капли собственной крови. — Вы правы. Тогда Сяо Чжань невиновен, и мы должны спасти его. Осталось выяснить, где его держ… — Нет. Голос Сун Цзияна отдает сталью, и то, как он, всегда вежливый, перебивает Сюань Лу, заставляет всех троих повернуться к нему с выражением чистейшего непонимания на лицах. — Нет, — повторяет он с непривычной для себя твердостью, словно боится, что иначе никто не станет его слушать. — Мы не станем его спасать. В комнате повисает тишина. Часов здесь нет, но сердце Сун Цзияна ровно отсчитывает секунды, пока у всех остальных вместо пульса — бешеные танцы крови по венам. Его слова настолько шокируют, что даже не злят, потому что Ван Ибо кажется, что он ослышался или что-то не понял, хотя фраза была очень простой, а слух у него развит теперь даже слишком хорошо. Поэтому Ван Ибо осторожно, словно у опасного психбольного, уточняет: — Что значит «мы не будем его спасать»? Сун Цзиян молча поджимает губы и прикрывает глаза. Он не может представить себе, как объяснить это, чтобы его правильно поняли, с чего вообще начать, чтобы слишком юный, взрывной и не самый сдержанный мальчик понял его или хотя бы дал говорить до конца. Максимализм, деление мира на черное и белое еще не успели выветрится из его симпатичной блондинистой головы, и если несколько часов назад Сяо Чжань казался мальчику злом во плоти, то теперь кажется мучеником, праведником, страдающим ни за что. Но дело в том, что Сяо Чжань за эти часы нисколько не изменился, и все еще не относится ни к одной из обозначенных категорий: он не злодей, но уж точно не благородный монах, спасающий страждущих. Он такой же, как люди — многогранный и противоречивый, может, даже, сложнее любого представителя человеческого вида: просто потому, что у него было сильно больше жизненного опыта, а значит и времени на совершение ошибок.  Но Сун Цзиян почти уверен: если он начнет сейчас все это объяснять, то сам в глазах Ван Ибо из белого перекрасится в черный, и тогда к его мнению не прислушаются как минимум в ближайшие пару лет. А этого времени вампиру вполне достаточно на то, чтобы натворить слишком много дел. Вот только Ван Ибо, пусть все еще слишком молод, все же не глуп, и эту паузу в купе со странным поведением Сун Цзияна расценивает слишком верно. — Ты знал, — роняет он в тишину, и Сун Цзиян словно бы слышит, как хрустит тонкое стекло доверия между ними. Доломать его почти наверняка значит убить юного вампирчика: тот не станет подчиняться приказам и просьбам того, кому не верит, но оставшись без семьи он навряд ли протянет даже пару месяцев, случайно не убив кого-нибудь по пути. И тогда без покровителей он отправится за Сяо Чжанем, чего Сун Цзиян допустить не может. Он обещал. Обещал, что позаботится об их семье, которая уже точно и бесповоротно включает в себя Ван Ибо. Поэтому он, вздохнув, открывает глаза и выбирает быть честным, даже будучи уверенным, что мальчику снова будет больно: — Знал. Мне не было известно, кто является настоящим преступником, но я знал, что это не Сяо Чжань. Он… — говорить это оказывается сложнее, чем даже признавать тот факт, что он молча смотрел на то, как члена его семьи забирают на казнь. — В общем, я помог ему избавиться от свидетеля. И именно поэтому мы не будем его спасать. — Почему «поэтому»? — ядовито уточняет Ван Хаосюань, смотря на своего парня, как на предателя. —  Потому что он убил кого-то? Спешу тебе напомнить: я тоже убивал. И Лу-Лу убивала. И даже Ибо — мы все тут запачкали лапки. Ты один у нас непорочный небожитель с железобетонными моральными ценностями! Может, ты нас всех сдашь, и будешь жить себе счастливо, упиваясь собственной праведностью?! Тяжелое дыхание кажется оглушающим в наступившей тишине, Ван Хаосюань явно собирается продолжить, но захлопывает рот, когда Сюань Лу уже в третий раз дергает его за рукав, почти отрывая тот. И только заткнувшись и выдохнув, немного сбросив накопившуюся злость, он видит блестящие на ресницах Сун Цзияна слезы. Губы того подрагивают, он прикусывает их изнутри, заставляя себя сдерживаться, но выходит из рук вон плохо, потому что из его горла все-таки вырывается всхлип, когда он пытается вдохнуть, чтобы объясниться. — Вы думаете, я не хочу его спасти? — он обводит взглядом троих вампиров, но понимания не находит ни в одних глазах. — Сяо Чжань был тем, кто дал мне эту жизнь, кто научил контролировать себя, кто позволил мне спасать людей, исполнил мою мечту. Только благодаря ему я смог попрощаться с девушкой, которую любил, и отдать ей заколку, что прошла со мной боль войны и была последним моим сожалением. Сяо Чжань был рядом со мной, когда моя возлюбленная умерла от старости — знаете, мы были на ее похоронах, и ее поседевшие волосы даже в гробу украшала та самая шпилька, — слезы все-таки срываются с его ресниц, рисуя на щеках соленые дорожки. — Она помнила меня всю жизнь, она сделала меня частью своей смерти, а у меня всегда оставался один лишь Сяо Чжань — ничего и никого больше. Мы четыреста лет провели бок о бок только вдвоем, он единственный, к кому я до сих пор мог прийти за советом и утешением, кто понимал меня всегда, что бы я ни натворил, под чьим крылом я мог спрятаться от пугающей, полной зла и жестокости реальности. И вы серьезно думаете, что мне может быть безразлично то, что он страдает? Что я не хочу ему помочь? — Тогда в чем проблема? — Ван Ибо начинает медленно закипать, и от крика его останавливает только абсолютно разбитый вид Сун Цзияна. Он терпеть не может вещи, которые не понимает, а сейчас к этому примешивается еще и страх, потому что они могут банально не успеть. И если Сун Цзиян сейчас же не назовет ему причину, чтобы его можно было переубедить и вынудить помочь, Ван Ибо просто обойдется без него. Потому что свое мнение Ван Ибо не поменяет, что бы он сейчас ни услышал. В этом мире просто нет причин не спасать того, кто открыл для него новый мир, кто сам стал для него новым миром, и ничто не заставит его бросить Сяо Чжаня умирать. — Он попросил меня, — шепчет Сун Цзиян, даже не пытаясь вытереть слезы. — Он попросил меня позаботиться о вас, и я должен сдержать обещание. Вы станете преступниками, если ворветесь на казнь, пытаясь остановить ее. Сяо Чжань сделал для меня так много, и ваша безопасность— единственное, чем я могу отплатить ему. — Если ты поможешь спасти его жизнь, плата будет куда более достойной! — Да как вы не понимаете?! — срывается на крик Сун Цзиян, вскидывая на них влажные, полные боли глаза. — Сяо Чжань знал правду. У него была эта флешка, он определенно помнил, что не кусал тебя, Ибо, но он все равно выбрал сознаться в преступлении, прикрывая Се Гуанмина. Я не представляю, что их связывает, но Се Гуанмин, по-видимому, ему дороже собственной жизни. Если даже мы доберемся до хранителей и покажем им правду, думаете, Сяо Чжань станет счастливее? Это был его выбор, его жизнь в обмен на другую, и если бы я пожертвовал собой ради дорогого мне человека, а потом какие-то «благодетели» спасли меня, оставив того умирать, я бы в жизни не простил этих проклятых эгоистов! — Да, я эгоист! — рявкает Ван Ибо, сжимая кулаки. — И я хочу, чтобы Сяо Чжань жил, а не умирал ради неизвестно кого! Где этот Се Гуанмин?! Почему Сяо Чжань жертвует собой, а тот даже не пытается его остановить?! Он вообще в курсе?! Что, демоны его дери, их связывает?! Во рту кисло, Ван Ибо противно от самого себя, от истерики, которую он тут устроил, от Се Гуанмина, который сейчас наверняка спокойно спит, не зная, что ради него прямо в эту секунду умирает прекрасное создание. Даже от Сун Цзияна, что по-детски вытирает кулаком слезы, но продолжает говорить разумно и правильно — противно. Кто такой этот Се Гуанмин? Чем он заслужил такую благосклонность? Почему Сяо Чжань выбрал его, даже зная, что заставит страдать всю свою семью, что едва не сведет Ван Ибо с ума своим «предательством»? Ван Ибо отчего-то казалось, что он видел в его глазах не только желание. Ему мерещилось что-то глубокое, сильное, соединяющее сердца, но лишающее рассудка — но видимо, правда, всего лишь мерещилось. Се Гуанмин оказался для него дороже, но это не значит, что Ван Ибо готов так легко Сяо Чжаня отпустить. Возможно, он действительно эгоист, раз хочет, чтобы этот мир не терял Сяо Чжаня, даже если тот сам сделал этот выбор, даже если Сяо Чжань возненавидит его после — главное знать, что он есть где-то в мире и дышит. — Это ты хочешь, чтобы он жил, — едва слышно шепчет Сун Цзиян, но его слова звучат подобно гонгу. — Но лично я не уверен в том, что этого хочет сам Сяо Чжань. — Что, прости? — ошеломленно смотрит на него Ван Ибо. Это похоже на бред. Сяо Чжань, который солнечно улыбается, заботится о своей семье, работает в собственной фирме дизайнером и обожает это дело, который богат и окружен пусть не людьми, но существами, которые его все поголовно боготворят — не хочет жить? Немыслимо. Да, в последние дни он временами казался печальным, но такое бывает со всеми. Он казался разбитым после того, как, видимо, узнал о преступлении Се Гуанмина и решил заменить его голову на плахе своей, но это логично: переживать за жизнь отчего-то дорогого ему человека и бояться собственной смерти — вот что с ним происходит, а не какое-то странное «нежелание жить»! — Еще когда Сяо Чжань обращал меня, он сказал, что несчастлив, — тихо говорит Сун Цзиян. — А несколько недель спустя, когда он еще не привык ко мне и забывал иногда о том, что я рядом, он снял нижние одежды, чтобы помыться в реке. На его теле были шрамы от огня — единственные раны, которые на теле вампира заживают медленнее, чем у людей. Я думал, что его пытались убить узнавшие о его сущности люди, спросил, где это случилось, чтобы не наткнуться случайно на воинственных деревенских, но он на мое предположение отмахнулся и сказал: «Местные здесь не при чем: я сам пытался сжечь себя, но у меня снова не получилось. Можешь не беспокоиться». Понимаете? Я могу «не беспокоиться», что на тот момент единственный, кто меня понимал, не боялся, оберегал — пытался «снова» покончить с собой! После этого я несколько раз сам останавливал его попытки суицида, буквально вырывал из его рук кремень, а когда изобрели гильотину, я едва не свихнулся, следя за каждым шагом Сяо Чжаня — ведь с помощью гильотины голову можно отрубить себе самому! Благо, мы тогда уже успели принять в семью Лу-Лу, и его попытки постепенно сошли на нет, но каждый раз, когда я спрашивал у него, как он себя чувствует, он говорил, что у него все по-прежнему, но клялся, что больше не будет пытаться что-то с собой сделать. А знаете, что самое страшное? Его взгляд с тех пор не изменился. Ван Ибо чувствует себя так, словно ему перекрыли кислород. На шее затягивается невидимая удавка, перед глазами стоит действительно мертвый взгляд Сяо Чжаня, когда тот уходил в себя и щелкал зажигалкой, не контролируя выражения своего лица. В такие моменты Сяо Чжань действительно пугал, но стоило его окликнуть — и тот стряхивал с себя могильную пыль, улыбался солнечно и светился словно бы всем собой, создавая иллюзию того, что предыдущее его состояние всем вокруг просто показалось. Сяо Чжань страдал. Страдал целое тысячелетие, а теперь собирается умереть, так и не познав счастья. И это более невыносимо, чем даже мысль о том, что полюбить жизнь его не смогла заставить ни семья, ни Ван Ибо, который честно отдал ему всего себя, от и до, так, что больше предложить нечего. Быть может, им просто не хватило времени — Ван Ибо видел, что с ним тот был искренним: в своей радости, в желании, в сбивчивом шепоте «Я не хочу тебя отпускать»… Время — ровно то, что Ван Ибо собирается выгрызть у жизни для них двоих. — То, что он не хочет жить — не повод отправлять его на казнь, — шипит Ван Ибо, чувствуя, как его всего потряхивает от злости. — Это повод отвести его к специалисту, выяснить причину его проблемы, помочь принять себя и все, что привело его к этому состоянию, и я сделаю это, как только вырву его из лап хранителей: с вашей помощью или нет. Если он хотел спасти Се Гуанмина — хорошо, я попробую убедить хранителей по-другому, не показывая запись, но все равно возьму флешку с собой в качестве финального аргумента, если у меня не получится ни договориться, ни попросту выкрасть Сяо Чжаня. Он не хочет терять кого-то, кто ему дорог? Что ж, я тоже не хочу, и я помогу ему, даже если мне придется насильно волочить его из темницы, а потом приковывать наручниками в кабинете у психиатра. Его взгляд давит не хуже бетонной плиты, от его внутренней силы Сун Цзиян невольно покрывается мурашками, хотя знает, что по физическим возможностям во много раз превосходит столь юного вампира. Ван Хаосюань вдруг делает шаг вперед и встает с Ван Ибо плечом к плечу: — Поддерживаю. Сяо Чжань не раз спасал мою задницу, я с удовольствием отплачу ему тем же. Сюань Лу медленно выдыхает, наконец опуская истерзанную губу: — Я с вами. Я в курсе, что такое пытки, Сяо Чжаня нужно вытаскивать как можно скорее. Сун Цзиян смотрит на них беспомощно, разрываясь между обещанием другу и помощью этому же другу, спасти которого на самом деле желает всей душой: — Но… — Последним…  — перебивает его Ван Ибо, задыхаясь на этом единственном слове и на мгновение зажмуриваясь изо всех сил, до бликов перед глазами. — Последним, что я сказал ему, было «Я тебя ненавижу», — договаривает он то, что разрывало его изнутри с того самого момента, как неосторожные слова сорвались с губ. — Даже если мы не сможем спасти его, он хотя бы должен услышать, что я сожалею о своих словах. И что на самом деле он дорог мне так, как еще никто не был. Дрожащие губы едва выговаривают последнюю фразу, а Сун Цзиян обреченно прикрывает глаза, сдаваясь. Да, это то, что точно нужно исправить, пока у них еще есть эта возможность. — Хорошо, — выдыхает он, чувствуя одновременно и вину за нарушенное обещание, и огромное облегчение от того, что ему больше не нужно бороться с собственной совестью в попытках доказать самому себе, что он поступает правильно, не мешая другу продавать свою жизнь. — Только нам понадобится помощь того, кто знает, где проходят пытки и казни вампиров. А об этом знают только те, кто связан с союзом, работает в борющейся с преступностью системе и при этом не является вампиром. Сюань Лу вздыхает, понимая, что на личную неприязнь сейчас абсолютно точно нет времени, и поднимает на него серьезный взгляд: — Звони Ван Чжочэну.