Глава 16
25 ноября 2023 г., 11:00
Боль в висках становится все сильнее, череп, кажется, вот-вот расколется от неимоверного давления изнутри, гул в ушах переходит в почти ультразвуковой писк, выжигающий мозг, но остатками уплывающего сознания Ван Ибо все равно осознает страшное. Нет, этого не могло случиться. Сяо Чжань не мог умереть.
Даже заставив себе открыть глаза, Ван Ибо не видит ничего за мутной пеленой невольно выступивших слез, кислорода не хватает, а сделать вдох никак не получается, словно горло сжали в железные тиски. Он задыхается от боли, но снова и снова моргает, надеясь прогнать слезы и посмотреть, наконец, туда, где всего несколько секунд назад был слишком важный для него мужчина. Нет, не «был», нельзя даже думать о нем в прошедшем времени, он все еще там! Хранитель мог промахнуться, мог же? Тот, что стрелял в Ван Ибо же умудрился не отстрелить ему голову с первого раза, хотя между ними метров пять от силы было!
И только сейчас Ван Ибо понимает, что выстрела не слышал. Был удар топора, было падение тела (или его части?), но не хлопок пистолетного выстрела. Он пытается найти источник боли в теле, но болит, кажется, сам мозг, пускай в нем и нет нервных окончаний, вот только ран ни на голове, ни где-либо еще он не обнаруживает. В него не стреляли. Тогда почему, демоны раздери, так больно?!
Сквозь писк в ушах Ван Ибо слышит, кажется, чей-то голос, и бросает все силы на то, чтобы разобрать слова. И тогда до его слуха обрывками доносится голос, который он уже и не надеялся услышать вновь.
— Прекрати!.. усти их, они же …шатся рассудка! — кричит Сяо Чжань, и от осознания того, что тот жив, боль даже немного утихает.
Или не от этого. Двигаться Ван Ибо по-прежнему едва ли может, но слух и зрение постепенно возвращаются, а невидимая удавка на шее словно чуть ослабляется, позволяя сделать вдох, но не позволяя вымолвить ни слова. Ван Ибо тут же вскидывает взгляд, находя глазами Сяо Чжаня и убеждаясь еще раз: тот жив, и даже, судя по активным, но безрезультатным попыткам избавиться от цепей, не подвержен тому, что не позволяет пошевелиться Ван Ибо, чем бы оно ни было. Чуть в отдалении виднеются тела всех хранителей, ни один из которых не подает признаков жизни, но Ван Ибо слышит редкое, неровное сердцебиение каждого. Все живы, но всем им явно нужна медицинская помощь, и чем скорее — тем лучше. Топор воткнут в деревянную подставку, словно бы хранитель, замахиваясь, случайно выронил его из ослабевших рук еще за спиной, а потом сам рухнул на пол, прямо во влажное бензиновое пятно.
Взгляд скользит дальше, находя отключившегося Ван Чжочэна и распластанных по полу Сун Цзияна, Ван Хаосюаня и Сюань Лу — эти трое выглядят так, словно их тоже только-только отпустила дичайшая, костедробящая боль, и теперь точно так же осматриваются, пока взгляд каждого не застывает на девушке, что стоит посреди помещения, и которой не было тут всего несколько минут назад.
Она красивая, эта девушка: невысокая, стройная, с благородно-белой кожей и длинными шелковистыми волосами. Но что-то в ней заставляет внутренне обмирать от ужаса. Тот ли факт, что она, появившись словно бы из ниоткуда, единственная стоит сейчас над изломанными телами хранителей, оборотня, даже вампиров, не чувствуя ни давления, ни страха, или то, что она пахнет вампиром, а в ее темно-карих глазах нет ни капли тепла — лишь ледяная пустыня и крохотный огонек чего-то темного, алчного, что она пока контролирует в себе, но что может вырваться наружу в любой момент. Девушка не отрываясь смотрит на Сяо Чжаня, буквально пожирает его, измученного и побитого, взглядом, сцепив пальцы в замок перед собой. Ее ханьфу красиво обтекает фигуру, когда она делает шаг вперед, оказываясь почти в плотную к Сяо Чжаню, и девушка улыбается вроде бы ласково, но кажется, что она в любую секунду способна достать из рукава кинжал и закончить то, что не успели сделать хранители.
— Не надо так нервничать, — мягко произносит девушка, и ее голос оказывается таким же чарующим, как она сама. Как у сирены, что заманивает моряков в скалистые бухты, чтобы потом пожрать их теплую плоть, вытащив из обломков разбившегося корабля. — Я не могу их совсем отпустить, начнутся вопли, драки, а я так это все не люблю, ты же знаешь. Как на базаре среди челяди: все верещат, а смысла никакого. Я могла бы убить их всех щелчком пальцев, но сохранила их жалкие жизни ради тебя. Цени, А-Чжань.
— Не смей меня так называть! — шипит тот в ответ, не завороженный ни ее красотой, ни нежностью в речи.
Девушка в ответ печально опускает ресницы, вздыхая, но потом снова улыбается, и от этой улыбки Ван Ибо пробирает озноб.
— Я перестала давить так сильно, теперь твоя так называемая «семья», — она морщит носик на этом слове, — не сойдет с ума раньше времени. Вот хранители могут, всё же люди так слабы, но я уверена: тебя это не тревожит. На людей тебе плевать точно так же, как и мне, уж я-то знаю: мы вообще с тобой похожи куда больше, чем ты пытаешься показать, любимый.
Ван Ибо словно прошивает током. От одного лишь слова в груди все неприятно сжимается, а во рту появляется кислый привкус. Хочется вскочить, вцепиться в Сяо Чжаня и откусывать лицо каждому, кто посмеет приблизиться. Хочется послать эту вампиршу в ад, заткнуть ее и выкинуть вон из комнаты и их жизней, потому что она посмела назвать Сяо Чжаня именно так, как Ван Ибо не позволено и навряд ли в ближайшем будущем будет. А девушка, словно чувствуя его боль и метания, чуть поворачивает голову и смотрит ему прямо в глаза, насмешливо протягивая:
— Что такое, мальчик? Не думал же ты, что действительно ему настолько дорог? Спешу тебя расстроить: за всю свою жизнь он любил только одного человека, и это никогда не будешь ты, — веселье вдруг словно по щелчку пальцев исчезает из ее глаз, когда она тише и злее добавляет. — И это никогда не была я.
В помещении словно становится холоднее, а тяжелая аура вампирши снова вдавливает всех в пол. Ван Ибо не понимает, о каком любимом человеке Сяо Чжаня она говорит, не хочет ее слушать в принципе, ведь она явно не в себе, эмоции на ее лице сменяют одна другую в мгновение ока, но ни одна не касается глаз, в которых блестит только тщательно скрываемое безумие. Но Сяо Чжань не отрицает, словно не смеет или не хочет ей перечить, словно и вправду любил всегда и любит до сих пор кого-то определенного. Кого-то, кто не Ван Ибо. И осознание этого похоже на ощущение того, что сердце вырезают наживую, без наркоза и обезболивающих, чтобы он точно понял, насколько никчемен был в своих надеждах. Девушка же уже практически шипит, обращаясь к Сяо Чжаню:
— Ты же знал, что я буду тут, не так ли?
— На моей казни? — усмехается тот, смотря только на нее одну, словно никто в комнате его больше не интересует, словно ему действительно плевать на одно маленькое хрупкое сердце, что рассыпается сейчас осколками по полу. — Ну да, ты не смогла бы пропустить подобное событие. Не смогла бы отпустить меня так легко, не насладившись напоследок моими мучениями.
— И именно поэтому хотел, чтобы твоей новой семьи не было тут, — уже не спрашивает, а утверждает она, задумчиво постукивая ноготком по пухлой губе. — Ты был уверен, что я приду, ты же заметил меня уже давно, знал, что я вернулась в город. И заманил меня сюда, ведь мы оба прекрасно осведомлены о том, что я не позволила бы тебя казнить. Я убила бы хранителей, забрала тебя и сбежала, а вся твоя семья осталась бы тихо-спокойно оплакивать твою смерть, и я бы не тронула никого из них, ведь они не нужны мне, если не встают между нами. Ты хорошо усвоил этот урок, молодец. Вот только семейка твоя оказалась уж слишком дотошной, даже этого блохастого приволокли, — она брезгливо машет рукой в сторону Ван Чжочэна. — Ну ничего, может, в третий раз ты окажешься лучшим главой семьи, это все опыт, не расстраивайся. Кстати про опыт: расскажешь им, как на самом деле ты заботишься о своей семье?
Сяо Чжань содрогается, а в глубине его глаз начинает скапливаться влага. Вся напускная бравада старой штукатуркой осыпается с его лица, и теперь он действительно выглядит, как перед казнью, словно то, о чем говорит эта девушка причиняет ему боль куда бóльшую, чем даже мысль о смерти.
— Лю Ай, прошу тебя… — шепчет он, смотря умоляюще, а девушка улыбается шире.
— Ты даже вспомнил мое имя, как мило с твоей стороны! Обычно ты избегаешь его так старательно, словно оно обжигает тебе язык — это не может радовать благородную леди. Но знаешь, я все равно сегодня не в духе: ты же пытался обмануть и меня, и свою семью, чтобы оставить их в неведении и защитить. Думаю, они заслужили знать правду о твоем прошлом, и ты им ее расскажешь, дорогой. Потому что иначе… — ее голос становится тише, но слышится каждому в помещении даже слишком отчетливо, — я убью их всех.
В ее словах не сомневается никто. Сяо Чжань смотрит отчаянно, словно то, о чем она требует рассказать, приносит ему столько боли, что он был бы искренне счастлив выбрать смерть. Свою, потому что все равно не может пожертвовать своей новой семьей.
— Умоляю, Лю Ай, пожалуйста… — в последний раз пробует он найти в ней милосердие, но попытка эта с треском проваливается.
— Мне нравится, что ты наконец начал звать меня по имени, — снисходительно говорит девушка. — Но ты же знаешь, я терпеть не могу, когда ты игнорируешь мои просьбы. Ох! — она переводит взгляд на ближайшего хранителя, того самого, что замахивался топором, а теперь лежит в луже бензина. — Кажется, ты слишком долго принимал решение, и своим промедлением убил человека. Ну ничего, у нас еще много материала для того, чтобы ускорить твою борьбу с сомнениями. Начнем с людей, потом вервольф, а затем перейдем на отрывание голов твоим вампирятам: интересно, на каком из них ты сдашься и все-таки заговоришь?
Сердцебиений стало на одно меньше, а Ван Ибо чувствует выступивший на висках холодный пот. Этой Лю Ай достаточно просто усилить собственную ауру, чтобы прибить к полу что людей, что оборотня, что вампиров — даже Сун Цзияна, которому уже больше восьмисот лет. Ей достаточно просто направить свою силу на определенного человека, чтобы у него остановилось сердце. Такая мощь находится за гранью понимания, такого не должно существовать в этом мире, ей невозможно сопротивляться — и Ван Ибо теперь понимает, почему Сяо Чжань не горел желанием рассказывать о первородных слишком много. Потому что Лю Ай относится именно к ним. К первородным, чьей силе не может противиться никто, даже самые выдающиеся обращенные, даже сам Сяо Чжань. Он говорил, что знает силу этих проклятых существ, что является вампиром второго поколения, то есть обращенным первородным. Или первородной?
Осознание очевидного оказывается внезапным, кусочки пазла медленно, но верно собираются в сознании Ван Ибо в единую картину, а Сяо Чжань обреченно опускает голову, начиная рассказ, что добавляет в картину красок. В основном — оттенков красного.
— Это был последний год правления Императора Тай-цзуна династии Сун…
***
997 год, область Юйчжоу Уже поздний вечер, но богатый традиционный дом по-прежнему ярко освещен. Сяо Чжань идет по внутреннему дворику, иногда устало прикрывая глаза: сегодняшнее собрание в министерстве затянулось на долгих три шичэна и откровенно вымотало его, но он все равно не может пойти отдыхать, не поприветствовав должным образом свою жену. И его прекрасная Чэнь Синьфу, он точно знает, не отошла еще ко сну, ведь всегда, как бы поздно он ни возвращался, она дожидалась мужа в центральной комнате. Они состоят в браке уже шесть лет, с самого совершеннолетия Сяо Чжаня, и он до сих пор не знает, каких богов благодарить за свое счастье: брак, о котором его родители договорились, когда ему не стукнуло еще и трех весен, оказался самым прекрасным событием в его жизни. По возрасту и статусу Сяо Чжаню уже давно пора бы брать наложниц, но он не может даже смотреть в сторону других женщин, когда перед ним есть его личное солнце, его любимая Чэнь Синьфу. Небосвод окрашивается в алый, когда он отворяет дверь главного дома, но он не смотрит вверх, ведь самая красивая картина — прямо перед его глазами. На небольшом диванчике сидит девушка, покачивая на руках спящего младенца. Черты ее лица мягки и прекрасны, ее красота нежная, не удушающая, но дарящая тепло. Ее щечки немного округлились за время беременности, и пусть сама она по вечерам недовольно щипает их, рассматривая себя в зеркало, Сяо Чжань находит их самыми милыми на свете. В волосах, уложенных в сложную прическу, поблескивает заколка, та самая, что он подарил ей на рождение А-Ли, их первой дочери: тогда Чэнь Синьфу еще не знала его так хорошо, и с затаенным страхом, ожидая его гнева, призналась, что не смогла подарить ему сына, наследника, а Сяо Чжань вручил ей нефритовую заколку, стоившую целое состояние, сказав, что безмерно любит и ее, и их маленькую, но уже самую красивую дочурку, а потом сцеловывал слезы с ее ресниц, прижимая к себе хрупкую, измученную после родов девушку. Теперь, пять лет спустя, она держит на руках их третьего ребенка, второго сына, а Сяо Чжань не перестает благодарить рано почивших отца и мать за то, что свели его с истинным счастьем. Уловив звук открывающейся двери, Чэнь Синьфу тут же вскидывает голову, и на ее губах появляется полная нежности улыбка. — Сяо-фужэнь, — приветствует Сяо Чжань, улыбаясь в ответ. Чэнь Синьфу вскакивает и кланяется мужу, не выпуская из рук ребенка: — Гуаньжень, здравствуй. Чаю? Ужин? Ты, должно быть, устал, садись, я уложу Чуньчжэня в люльку и попрошу служанок за ним присмотреть, а потом накрою на стол. — Не суетись, — смеется Сяо Чжань, подходя ближе и ласково касаясь ее лица, чтобы оставить крохотный поцелуй в уголке ее губ. Всю усталость словно рукой снимает от одного лишь присутствия любимой жены. — Я не настолько голоден. Лучше скажи, как прошел твой день? Дети тебя не утомили? Чуньчжэнь у нас тот еще непоседа. Он ласково щекочет щечку малышу, из-за чего тот морщит крохотный носик, но не просыпается, а потом вкладывает в ладонь мальчика палец, за который тот хватается даже сквозь сон, начиная забавно причмокивать губками. Чэнь Синьфу смеется, глядя на сына глазами, полными любви, а потом переводит взгляд на мужа: — Что ты, А-Чжань, никаких хлопот: А-Ли мне очень помогает с младшим братишкой, из нее вырастет прекрасная хозяйка. А вот А-Цзи все просит новых историй, я уже не могу ничего придумать! Весь в отца, будет ученым, скоро и сам читать так научится! — Куплю завтра сборник стихов, — он целует жену в висок, все никак не в силах перестать ее касаться. — Будешь зачитывать оттуда: каждый образованный муж должен быть знаком с поэзией. — Но ведь ему всего четыре! — смеется девушка. А Сяо Чжань улыбается, негромко, чтобы не разбудить сына, напевая: — “Гуань! Гуань!” — кричат скопы, на островке, на реке. Элегантная и грациозная леди, прекрасная пара для джентльмена. Заходящее солнце сквозь окна бросает алые блики на мебель, пол и лицо Чэнь Синьфу, что начинает покачивать бедрами и переступать в такт его пению — не хватает лишь веера в руках, и она закружилась бы в изящном танце. В груди разливается тепло, тело кажется легким и наполненным безграничным счастьем, этот момент хочется запечатлеть в вечности. Но оба супруга вздрагивают, когда после короткого стука дверь открывается, и центральную комнату вбегает бледный слуга: — Господин Сяо! — складывается тот в церемонном поклоне. — Господин Сяо, прошу простить этого ничтожного, но у главного входа стоит госпожа Лю, и отказывается уходить без встречи с вами. Вы просили не пускать ее, но господин, ночь же, не пристало благородной госпоже стоять у порога… — Лю Ай? — с лица Сяо Чжаня тут же пропадает улыбка, а Чэнь Синфу заметно грустнеет, стоит слуге кивнуть. — Иди, — отпускает Сяо Чжань слугу. — Передай, что этот господин сейчас выйдет поприветствовать госпожу Лю. Как только они с женой снова остаются наедине, Сяо Чжань приподнимает пальцами ее подбородок, видя, как старательно она прячет взгляд: — Душа моя, — зовет он Чэнь Синьфу, и она несмело смотрит ему в глаза. — Я просто отошлю ее прочь. — Гуаньжень может взять вторую жену, — робко шепчет она. — Расположение госпожи Лю слишком очевидно, эта недостойная не смеет противиться. У госпожи Лю прекрасное положение в обществе и завидная внешность, такая партия укрепит… — Даже не думай об этом! — перебивает свою жену Сяо Чжань. — У меня есть ты, мне не нужна вторая жена, как бы сильно ни хотела Лю Ай ею стать. Я только еще раз скажу ей об этом, а потом сядем пить чай, хорошо? Уложи пока Сяо Чуньчжэня. Не желая продолжать бессмысленный спор, он коротко касается губами щеки жены и выходит, чтобы поскорее разобраться с нежданной гостьей. Лю Ай — прекрасная девушка с безупречными манерами, хорошей репутацией и поистине неземной красотой. Но несмотря на все свои достоинства раздражает она Сяо Чжаня безмерно. В обществе она держится с достоинством императрицы, но стоит им ненароком остаться с глазу на глаз — что случается куда чаще, чем хотел бы Сяо Чжань и чем даже позволяют приличия, — и манеры почти полностью выветриваются из ее симпатичной головки. Она становится слишком навязчивой, одержимой в своей, как она не раз бесстыдно признавалась, любви, и ведет себя совершенно неподобающе. Забывая о положенных женщине кротости и смирении, она лезет с прикосновениями и прямолинейными фразами, и их однажды даже застали в компрометирующей ситуации, в объятиях друг друга, из которых Сяо Чжань не успел вовремя выпутаться: хватка Лю Ай оказалась на удивление крепкой. Из-за того случая по министерству пошли слухи об их порочной внебрачной связи, что достигли даже ушей Чэнь Синьфу, расстроив ту невероятно. Но его любимая Чэнь Синьфу как раз-таки является идеальной женой, и потому не стала даже осуждать его за предполагаемую связь, а вместо этого смиренно предложила взять Лю Ай второй супругой. И из-за ее такой безусловной любви к нему, Сяо Чжаню еще сильнее хочется доказать Чэнь Синьфу, что ему не нужен никто, кроме нее самой. Выйдя за главные ворота, Сяо Чжань оказывается на пустующей сейчас улице города: солнце уже закатилось за горизонт, так что почти все жители давно отправились в опочивальни. Свет дают только фонарики у ворот каждого зажиточного дома, рисуя очертания стен и превращая непроглядную ночь в приятный полумрак. Лю Ай стоит у ворот, такая красивая, но абсолютно несчастная, словно брошенная хозяином собака, невольно вызывая жалость. Она вскидывает голову, стоит Сяо Чжаню выйти за ворота, и ему на мгновение кажется, что ее глаза сверкают алым, но он быстро отгоняет наваждение, когда Лю Ай протягивает к нему руки, всем своим существом желая заключить в объятия. Сяо Чжань делает шаг назад, сохраняя между ними приличествующую дистанцию, и спрашивает холодно, надеясь оборвать наконец несбыточные надежды девушки: — Что привело вас к моему дому в столь поздний час, госпожа Лю? Прошу простить мое негостеприимство: дети уже спят, не хотелось бы будить их разговором, так что я предпочту обсудить любой ваш вопрос здесь. Ее руки опускаются, так и не получив желанного тепла, а взгляд становится больным и уязвленным, отчего хочется немедленно извиниться за свою грубость, но Сяо Чжань терпит: так будет лучше для них обоих. Если он сейчас пожалеет ее, Лю Ай лишь убедит себя в том, что имеет шанс на его благосклонность, и не отстанет еще долго, мучая и его, и себя безответными чувствами. — Вот как, А-Чжань? Ты снова так холоден… — Не называйте меня так, — морщится Сяо Чжань. — Соблюдайте манеры: таким именем меня зовет лишь моя жена, а вы ею не являетесь и не станете, о чем я напоминаю вам едва ли не каждый день. — Но я люблю тебя!.. — Оставьте это, — обрывает очередное признание Сяо Чжань. — Я счастлив в браке и не буду ничего менять, — видя начавшие появляться в уголках глаз Лю Ай слезы, он не выдерживает и вздыхает, теряя напускную холодность. — Госпожа Лю, послушайте, — теперь он звучит скорее устало, но от этого не менее твердо. — Вы прекрасная девушка с хорошим воспитанием, красивым лицом и большим приданым, да, сирота, но даже несмотря на это любой мужчина города будет рад взять вас в жены. Даже первой женой, хозяйкой дома: так по что вам я? У меня есть семья, которую я люблю, а к вам нежных чувств я, увы, не питаю, наш союз не сделает счастливее никого из нас. Оставьте эту крамольную мысль и найдите себе другого мужчину: уверен, вы способны получить партию куда более выгодную, чем я. С каждым его словом голова Лю Ай опускается все ниже, пока он вообще не перестает видеть выражение ее лица, но как бы жестоко ни было отказывать столь пылко влюбленной в него госпоже, как бы сильно он ни корил себя за ее разбитый вид, Сяо Чжань смог договорить до конца. Так будет правильно: донести до нее, что все ее попытки заранее обречены на провал, позволить отвлечься на кого-то другого, пока она еще не вышла из брачного возраста и может надеяться на будущее с другим мужчиной. — Значит, это твое окончательное решение? — не поднимая головы, спрашивает Лю Ай. Ее голос звучит как-то странно, без привычных слезливых или нежных ноток, неожиданно холодно, но Сяо Чжань не замечает этого, слишком поглощенный облегчением от того, что она наконец-то его поняла: — Именно так, госпожа Лю. Желаю вам счастья. Он кланяется на прощание и уже открывает створку ворот, чтобы пройти во внутренний двор, когда из-за его спины доносится бесстрастное: — О, не волнуйся. Счастье свое я получу. А в следующее мгновение его шею пронзает боль. Жгучая, нестерпимая, от которой он хочет закричать, но лишь мычит в тонкие женские пальцы, зажавшие ему рот. Запах благовоний, что всегда преследовал Лю Ай, окутывает его с ног до головы, она прижимается к нему всем телом, вгрызаясь зубами в шею и держит слишком крепко для хрупкой девушки, так, что он не может вырваться из ее хватки, даже когда изо всех сил пытается отодрать от себя чужие руки. Тело сковывает ужасом, пока он отчаянно вырывается, задыхаясь от ладони на своих губах, безуспешно пытаясь кричать. Он слышал о вампирах — все слышали, но никогда не думал, что в их городе объявится это проклятие, что он будет на протяжении многих месяцев общаться с одной из них, что та будет преследовать его со своей неконтролируемой любовью. А любовью ли? Способно ли вообще такое существо любить? Силы утекают с каждым глотком, что делает Лю Ай, но Сяо Чжань не перестает бороться. Он не хочет умирать, всего несколько мгновений назад, пока в его горло не впились острые клыки, он был счастлив, ему есть, ради кого жить. А потому он продолжает бороться, готов делать это, пока не испустит последний вдох, готов преодолеть все, что угодно, если это снова вернет ему будущее рядом с любимой семьей. Надежда вспыхивает внезапно. Краем глаза Сяо Чжань улавливает какое-то движение с другой стороны улицы: человек, там человек, ему могут помочь! В силуэте узнается знакомый крестьянин, которому не так давно Сяо Чжань помог найти работу и чьего сына вылечил на свои средства, просто потому что узнал, что простому работяге не хватит всех накоплений на то, чтобы спасти единственного наследника. Этот крестьянин должен спасти его, должен же? Хотя бы в благодарность за жизнь своего сына. Сяо Чжань с трудом тянет руку в сторону, хрипит сквозь сжимающие его рот пальцы, и мужчина явно замечает происходящее. Но когда Сяо Чжань уже готов выдохнуть от облегчения, тот делает шаг назад, еще один, а потом срывается с места со всех ног уносясь прочь, забирая с собой последний шанс на спасение. Всю свою жизнь Сяо Чжань отстаивал в министерстве права простого люда, заботился о каждом, подавал милостыню и брал на работу любого нуждающегося. А в момент, единственный в его жизни момент, когда он сам нуждался в помощи, даже человек, обретший благодаря его стараниям все, попросту отвернулся. Вера в людей в нем умирает в муках. Как готовится умереть и он сам. Боль разливается по телу, скручивая мышцы, Сяо Чжань понимает, что навряд ли уже спасется, но главное — они совсем рядом с домом, где его ждет любимая жена и спят их дети. Он не должен позволить ей проникнуть в дом, не должен… — Ты все равно достанешься мне, — шипит Лю Ай, отрываясь от его шеи, и Сяо Чжань уже малодушно надеется на пощаду, но вместо этого она раздирает зубами собственное запястье, крепко держа Сяо Чжаня второй рукой, и пихает ему, едва дышащему, открытую рану прямо в губы, сжимая кулак, чтобы солоноватая кровь быстрее потекла ему в рот. — Мне уже несколько сотен лет, и все это время я провела в одиночестве: ты не посмеешь обречь меня на вечность страданий! Я всегда получаю то, что хочу, и в этот раз я хочу тебя. Ты должен быть мне благодарен, жалкий человечек, тебя одарило милостью высшее существо, а ты все равно цепляешься за смертную женщину и свои отродья. Ну ничего, я запру все двери и окна в твоем доме и сама перебью всех слуг, чтобы у тебя не было другого выбора, кроме как сожрать всех тех, кто стоит между нами. Жена и дети — зачем они тебе, когда мы можем провести вместе вечность?! Сяо Чжань чувствует, как его начинает мутить, когда кровь льется ему в желудок, а в следующий момент Лю Ай отстраняется, разворачивая его безвольное тело, и шепчет, заглядывая ему не только в глаза, но и в самую душу: — Встретимся на той стороне, любовь моя. Ее ладони действуют быстро, обхватывая его лицо руками, а потом его голова с хрустом проворачивается, а мертвое тело безвольно валится на холодную землю.
