Соглашаясь на ужин с незнакомцем…

Все еще 997 год В себя Сяо Чжань приходит от мерзких чавкающих звуков и даже не сразу осознает, что издает их сам. По губам и подбородку стекает что-то теплое и невероятно ароматное, манящее, от полного, сытого желудка по замерзшему телу расползается тепло, и только чье-то сипение у уха, кажущееся оглушающе громкими, портит экстаз, возвращая Сяо Чжаня в реальность. С влажным хлюпаньем он размыкает сжатые ранее в чем-то мягком зубы и с трудом приоткрывает мутные алые глаза. Только чтобы в то же мгновение распахнуть их невероятно широко и отпрянуть назад с задушенным хрипом, в который превратился рвущийся наружу крик, потому что горло ощущается так, словно на него накинули петлю. И лучше бы действительно накинули. Потому что прямо перед ним, распластанная на полу с разметавшимися вокруг головы волосами, лежит его жена, его любимая Чэнь Синьфу, и смотрит на него стекленеющими глазами. И именно ее кровь он так радостно вкушал из разодранного им же горла, именно из нее, наслаждаясь, высасывал жизнь, точно так же, как недавно сделала с ним Лю Ай. Его красавица, его нежный цветок, что он поклялся оберегать, но что сам же и раздавил, не заметив даже. Он ничем не отличается. Он такой же монстр, как и Лю Ай. Нет. Он хуже, он в сотни тысяч раз хуже, потому что Лю Ай — ненормальная, что пыталась бороться за свое счастье, а он — мразь, что это самое счастье уничтожил. Сам, своими руками, зубами, смакуя пепел прошлой жизни и на короткое мгновение даже восхищаясь его вкусом. Сяо Чжань не может вымолвить ни слова, не может пошевелиться, не может даже вдохнуть. Весь мир застыл в самой отвратительной своей точке, когда перед его глазами — та, что дарила тепло и улыбки, та, что была для него всем миром, та, что почти не дышит сейчас, ведь весь воздух шумно выходит из рваной раны на шее, колыхая клочки кожи.  С уголка глаза Чэнь Синьфу вдруг срывается крошечная слезинка, а губы едва-едва шевелятся, когда она проговаривает так тихо, что человек ни за что не услышал бы. Но до слуха Сяо Чжаня все равно долетает: — Ты… не виноват… Я все равно… люблю… тебя… А-Чжань… Невидимые тяжелые цепи, что приковывали его к полу, испаряются. Сяо Чжань срывается с места, в мгновение оказываясь подле жены, и дрожащими руками заключает ее в объятия, пачкаясь в ее крови и видя, как ее глаза окончательно теряют фокус, и теперь смотрят сквозь него, пока на ее губах навсегда застывает нежная, успокаивающая улыбка. Становится тихо. Слишком тихо, и только сейчас Сяо Чжань понимает, что до этого момента слышал негромкий стук, раздававшийся из самой груди его любимой. Стук, которого больше нет. — Нет, нет, пожалуйста, только не это, — сбито шепчет он, дрожащими пальцами касаясь ее холодеющего лица. — Не покидай меня, прошу, Синьфу! Он срывается на крик, чувствуя влагу на своих щеках, но Чэнь Синьфу не откликается на его мольбу. Прекрасная девушка, которая показала ему любовь. Любимая жена, что подарила ему детей, сделала самым счастливым человеком на свете. Та самая, которую он убил. Мир мгновенно погружается во тьму, теряя все цвета, кроме оттенков черного и кроваво-алого. Зрение размывается. Уши закладывает. Сяо Чжаню кажется, что весь мир исчез, легкие сдавливает, и он не сразу понимает, почему так сильно болит горло, не слышит вой раненого зверя, что издает он сам. Перед глазами — пыль опороченного его кровавой бойней прошлого и осколки счастливого будущего, которого у них теперь никогда не будет. Он задыхается, жалея о том, что сам не лежит сейчас пустым телом, потому что невообразимая, дичайшая боль разрывает его изнутри на части — с такой не живут. С руками, по локоть измазанными кровью любимых, с развороченным нутром, с в клочья разорванной душой — он не должен быть жив, ему незачем больше, но его сердце почему-то бьется, и он проклинает его за эту жизнь, которой более не заслуживает. Которую счастлив был бы отдать за жену, за детей… Дети. Сяо Ли, Сяо Цзи, Сяо Чуньчжэнь — все они тоже дома, тоже… Дышать приходится ради них, хотя Сяо Чжань больше не хочет. Ни дышать, ни двигаться, ни существовать. Он хочет умереть прямо здесь, в это же мгновение, навсегда оставшись в объятиях любимой, но он не может позволить себе даже этой мелочи. Вместо этого он аккуратно, словно боясь потревожить, укладывает тело Чэнь Синьфу обратно на пол и встает, покачиваясь на нетвердых ногах. Только чтобы почти тут же упасть снова. Сяо Ли, его маленькая девочка, его самое большое сокровище с носиком-кнопкой и крохотными пальчиками, которые он любил целовать перед сном все ее пять лет — лежит тут же, за несколько шагов до матери, и тоже невидящим взглядом смотрит прямо на него. А рядом — А-Цзи, его наследник, будущий генерал, ученый и чиновник, который никогда уже не вырастет, не выучится, не зачитает стихов возлюбленной. Он лежит так, словно пытался прикрыть сестру собой, маленький герой, но крови в его крошечном теле оказалось слишком мало, чтобы отвлечь чудовище надолго, чтобы его сестренка смогла убежать. Сразу ли они поняли, что их отца больше нет, что вместо него по их души пришел монстр, не ведающий жалости? Или они, разбуженные шумом, выглянули из спален, чтобы привычно улыбнуться и протянуть к нему ручки, надеясь на поцелуй в щечку от вернувшегося домой родителя, а получили от него лишь незаслуженную боль, в последние мгновения своих слишком коротких жизней думая лишь о том, чем могли так сильно обидеть отца, чтобы он так жестоко с ними обошелся? Разорванные шеи, запачканные алым спальные одежды и кровь — очень много крови разливается по полу, окропляет стены и главное — плещется внутри самого Сяо Чжаня, сытого от недавней трапезы. Все внутренности скручивает в тугой жгут, и Сяо Чжаня выворачивает на пол, рвет только лишь кровью. Не его. По лицу размазываются слезы, сквозь рвотные позывы он словно издалека слышит собственные рыдания, длинные волосы прилипают к влажному от холодного пота лицу, а Сяо Чжань мечтает лишь о том, чтобы лечь и умереть в то же мгновение. Он не должен существовать. Таким, как он, место на нижнем уровне Диюя. Его слух вдруг улавливает спешные, нестройные шаги множества людей вдалеке, но звук кажется до оглушающего четким. К топоту ног примешивается несвязные панические крики и похрустывание, какое бывает от горящих факелов, а потом чей-то голос звучит так ясно, словно говорящий стоит прямо за его спиной: — Нечисть прямо в этом доме! Я видел, я сам видел! Сяо Чжань точно знает: люди боятся. Люди не пойдут проверять, остался ли здесь кто-нибудь живой. Но это и не важно, потому что живых тут явно нет. — Сожгите! Сожгите их всех немедленно! Да. Сожгите. Сяо Чжань будет им очень благодарен. Слезы не перестают течь, даже не думают высыхать, но Сяо Чжань над ними не властен. В груди расширяется, проглатывая все чувства, всеобъемлющая пустота, пожирает гнев, страх, непринятие. Остаются только боль, ненависть к самому себе, и где-то на задворках сознания — забитая, измученная любовь, что прячется на веки, готовая остаться вечным напоминанием об утерянном. Сяо Чжань ложится на пол, щекой ощущая прохладу досок, и прикрывает глаза, сжимая веки до боли, только чтобы не видеть изувеченных тел его семьи. Пусть все горит. Он не станет сопротивляться. Воздух вокруг постепенно становится горячее, дым забивается в легкие, слышится грохот падающих балок — но Сяо Чжаню плевать. Ему не нужен этот дом без людей в нем, ему не нужна та жизнь, в которой он безжалостно убил всю свою семью. Он последует за ними, но дальше, в круг перерождений — они пойдут без него, ведь он навеки останется в Диюе, расплачиваясь за свои злодеяния. И это правильно. Так и должно быть. Хотя даже все Князья Ада вместе взятые не смогут причинить ему хотя бы сотую долю той боли, что он ощущает сейчас. Но ничего: вечные страдания — именно то, чего он достоин. Дом, прогорая, разваливается все быстрее, огонь уже почти лижет пятки, а Сяо Чжань все ждет того момента, когда пламя поглотит его, слой за слоем сжигая плоть, принося мучения, что хоть ненадолго перекроют дерзающую душу боль. И вот, когда эта его мечта о скором забвении почти готова исполниться, когда жар становится нестерпимым, — он слышит плач. Детский, младенческий плач, который он не смог бы перепутать ни с чьим другим, ведь совсем недавно еще держал на руках малыша, издающего его. Своего сына. — Чуньчжэнь? — неверяще шепчет Сяо Чжань, с трудом соскребая себя с пола. Все тело ноет, ноги едва держат его, а воздух вокруг — только дым, который заставляет не дышать, но задыхаться. Плач слышится снова, и Сяо Чжань, не чувствуя ног, срывается с места, бросаясь на звук. Потому что дом все еще горит, балки все еще падают, а его сын, его крохотный мальчик, все еще жив. А он едва не погубил последнее, что у него осталось, собственным бездействием. Горящие головешки несколько раз едва не задевают его, пока он пробирается в супружескую спальню, волосы все равно подпаливаются то ли о стену, то ли еще обо что, криво скукоживаясь в некоторых местах, но Сяо Чжань этого даже не замечает. Добравшись до спальни, он замирает над люлькой, полными слез глазами глядя на своего сына, что истошно кричит от, видимо, жары, покраснев от натуги и дергая ножками — его пяточки не сильно больше ногтя Сяо Чжаня. Маленькое чудо, что выжило, несмотря ни на что. Счастье, к которому Сяо Чжань не может заставить себя прикоснуться. Он понимает, что скоро обвалится вся крыша целиком, понимает, что еще немного — и дышать станет совсем нечем, но при виде ребенка его ослабшее от дыма и рвоты тело снова требует пищи. Клыки остро колются в нижнюю губу, живот скручивает от желания снова насытиться теплой кровью, и Сяо Чжань в ужасе отшатывается от собственного сына. Он не может. Забрать ребенка — значит обречь его на смерть, оставить — тоже, Сяо Чжань не может пошевелиться, потому что любое движение кажется ему шагом в пропасть. Никто не полезет в горящий, захваченный нечистью дом, чтобы найти выживших. Люди слишком суеверны, слишком трясутся над собственной шкурой, им становится плевать на всех вокруг, как только они сами оказываются в малейшей опасности. Если он ничего не сделает, его сын, маленький, ни в чем не повинный мальчик, последний кусочек его умершего счастья, задохнется в дыму или и вовсе сгорит заживо. Сяо Чжань заслужил всех страданий этого мира. Сяо Чуньчжэнь не заслужил ни одного. Не раздумывая больше ни мгновения, Сяо Чжань хватает сына из люльки, заворачивая его в одеяло — ночь холодна, и неизвестно, сколько малыш пробудет на улице. Тот все еще плачет, но понемногу успокаивается, чувствуя объятия отца, а Сяо Чжань держит его аккуратно, как хрупкую статуэтку, поддерживая в основном ладонями, чтобы не задеть вылезшими острыми когтями. Десны щекочут удлинившиеся клыки, но он лишь прикусывает собственную губу, отрезвляя себя болью. Никто не посмеет навредить его сыну. Сяо Чжань уже подходит к окну, когда ему на глаза попадается нефритовая подвеска, украшенная изумрудами и сапфирами, что он подарил Чэнь Синьфу на рождение их Сяо Чуньчжэня. Недолго думая, он накидывает цепочку сыну на шею, пряча саму подвеску в одеяло, и выскальзывает в окно, оставляя позади горящий дом и пепел своего счастья. Улицы проносятся мимо смазанными картинами, среди деревьев видятся чудовища, а у охваченного огнем дома — толпа с факелами и горящими страхом и безумием глазами. Сяо Чжань крепче прижимает к себе сына, сливаясь с тенями, и устремляется прочь, дальше от всего, что было его жизнью. Он в этом городе знает многих, но не доверяет теперь никому. Но прежде всего — не доверяет самому себе. Поэтому он находит дом одного зажиточного торговца, чья жена недавно родила, а потому должна иметь молоко, так необходимое младенцам, и бесшумно проскальзывает к воротам дома, бережно укладывая сверток с сыном на порог. Его руки дрожат, когда он отпускает снова захныкавшего мальчика, по щекам льются слезы, но его собственная кровь из разодранной клыками губы напоминает о том, что как бы сильно он ни любил своего сына, он не может остаться с ним. Ради его же будущего. — Будь хорошим мальчиком, Сяо Чуньчжэнь, — шепчет Сяо Чжань, глотая слезы, пока мальчик снова начинает плакать. — Мама и папа любят тебя. Он хочет коснуться, огладить пухлую щечку, но не позволяет себе этого. Не тогда, когда самая страшная опасность для его сына в этом мире — это родной отец. Кажется, что последние осколки сердца осыпаются здесь же, рядом с сыном, потому что больше у него не остается ничего. В груди пустота, в мыслях — хаос, и все, что он знает: он должен уйти, потому что это единственный способ спасти его малыша. Последний раз взглянув на сына, надеясь до самой своей смерти запечатлеть перед глазами его образ, Сяо Чжань громко стучит в ворота и тут же сбегает, сливаясь с тенью домов на другой стороне улицы. Он не смог даже поцеловать своего сына на прощание, не смея клыками приближаться к хрупкому малышу, и теперь этими же клыками кусает собственные пальцы, давя в себе всхлипы, чтобы его точно не заметили те, кто придет на стук в дверь. Он должен проследить за тем, чтобы его мальчика забрали. Должен убедиться, что тот окажется в хороших руках. Створка ворот приотворяется, и наружу сквозь щелочку опасливо выглядывает торговец, осматривая окрестности: явно слышал про вампиров, а потому не решается выйти сразу, но слышит детский плач и не может остаться в стороне. За его спиной маячит жена, пытающаяся аккуратно подглядеть, а еще дальше, там где человек уже не должен бы разглядеть, Сяо Чжань замечает пятерых детей из тех, кто постарше, пока совсем малышей наверняка оставили спать: он точно знает, что у этой пары детей аж семеро, хотя в браке они всего девять лет. Хорошие люди, с которыми он всегда здоровался при встрече и в чьей лавке непременно брал игрушки в подарок детям. Он надеется, что эта пара не разочарует его и сейчас. Увидев младенца, торговец охает, тут же спешно выбегая за ворота и подхватывая его на руки, принимаясь покачивать его, надеясь утихомирить и не привлечь внимания нечисти. Он осматривается еще раз, но не замечает на улице больше никого, а потому направляется обратно к воротам. — Ребенок? Оставим себе? — взволнованно спрашивает жена, и торговец пожимает плечами: — Ну не здесь же его бросить. Тем более мальчик, работяга, — он поправляет младенцу одеяло, и в отсвете висящего при входе фонарика вдруг сверкает драгоценная подвеска. — О-ох… — торговец замирает, разглядывая дорогое украшение, а потом снова оглядывается и поспешно прячет его обратно в одеяло. — Тем более этот мальчуган уже нам в дом денег принес больше, чем я за последний месяц. Фух, страх-то какой. Но зато на образование детям точно хватит… Створка ворот закрывается за его спиной, навсегда отрезая Сяо Чжаня от всего, что было ему дорого. Глаза снова жжет, ноги подкашиваются, потому что им незачем больше его держать, но Сяо Чжань не позволяет себе рухнуть на землю. Вместо этого он срывается с места, надеясь убежать как можно дальше от города, в котором навсегда погасло его личное солнце, в котором родились и умерли все те, кого он любил. Где родился и умер он сам. Когда тело, наконец, без сил валится на землю, Сяо Чжань обнаруживает себя в чаще леса, темной и мрачной, полной таящихся между стволами деревьев чудовищ и с грязью под ногами из-за недавних дождей. Его душа теперь точно такая же, как этот лес: темная и грязная. На пальцах рук снова удлиняются когти, живот скручивает от голода, и Сяо Чжань, не сдерживаясь, с силой проводит когтями по собственной груди, разрезая ханьфу, кожу и мышцы, он воет от боли, но не от той, что причиняют все новые рваные раны — его боль глубже, в самом сердце, и он с радостью вырвет его из-под ребер. Он раздирает кожу на предплечьях, на горле, на животе, надеясь приблизить долгожданную смерть, теплая кровь заливает руки и смачивает землю, пока он ломает ребра и вдруг вправду чувствует биение сердца, утыкаясь в него кончиками пальцев. Кажется, что он вот-вот сможет схватить его и выдрать из груди, ведь на деле он лишился его еще тогда, когда погасли прекрасные глаза его Чэнь Синьфу. Но не успевает. Зрение мутнеет, и он проваливается в темноту, прощаясь с миром и еще не зная, что не навсегда, но молясь об этом всем богам. Те остаются глухи к его просьбам. В себя он приходит от тонкого, мелодичного пения неподалеку. Оно звучит нежно, переливисто, с тенью печали, но в Сяо Чжане почему-то вызывает лишь ужас. Он пытается открыть глаза, приподняться хотя бы на четвереньки, а пение все не замолкает, хотя теперь он чувствует впившийся ему в лицо взгляд. И когда веки все-таки приподнимаются, он встречается глазами с Лю Ай, что сидит на тонком пледе, разложенном прямо под деревом, такая же нежная и красивая, как и всегда, и напевает, заглядывая ему прямо в душу: — Боюсь постоянно, что снова отвергнут меня как калеку. Боюсь, что меня позабудут и муж, и родная страна. Вы спросите: времени сколько дано на житьё человеку? Отвечу: отведено столько, чтоб горе изведать сполна. Сяо Чжань с трудом отрывает взгляд от ее лица, с ужасом осматривая собственное тело. Без единой царапины. Он помнит, как рвал свою кожу и плоть, как ломал кости, как потерял сознание от боли, так почему… — Почему я все еще жив? — хрипит он, опуская голову словно в поклоне. Он не хочет следить за Лю Ай, не хочет избегать опасности. Он хочет умереть. Заткнуть шум листьев в кронах, дыхание Лю Ай и собственные мысли, раз и на всегда. — Потому что так просто ты теперь не умрешь, — пожимает плечами Лю Ай, поднимаясь и изящно подходя ближе, склоняясь над ним, чтобы коснуться его подбородка и приподнять голову, заглянуть в слезящиеся глаза. — Ты вообще не умрешь, пока я тебе не позволю. Ты слаб, ты же видишь: ты не можешь контролировать свою жажду, ты готов пожрать каждого на своем пути, ты не умеешь охотиться чисто, скрываться среди людей или подчинять их своей силой. Я нужна тебе. Столько времени я пыталась добиться твоего внимания, смотрела, как с каждым днем ты приближаешься к угасанию и неминуемой смерти, ведь человеческий век так недолог — не представляешь, как это тяжело: видеть как кто-то столь дорогой, не замечая этого, шагает в лапы смерти. Но ничего, теперь мы оба нужны друг другу и оба воспарили в безвременье. Мы можем быть счастливы, можем вечность провести в объятиях друг друга. Я научу тебя всему, что знаю, мы увидим весь мир, а потом поставим его на колени. Вместе, только ты и я. Ты только позови меня, кричи «Лю Ай, Лю Ай!», и я приду к тебе, я всегда буду рядом, стоит тебе произнести мое имя, и я навеки стану твоей. Сяо Чжань видит маниакальный блеск ее глаз, когда она все говорит, говорит и не может остановиться, и произносит, надеясь, что она окончательно сойдет с ума и прикончит его за эти слова: — Никогда. Пройдут века и тысячелетия, я убью десятки людей, неспособный контролировать свое безумие, я найду способ покончить с собой или сам закопаю себя заживо — но я никогда не буду с тобой. Сколько бы миллионов лет тебе ни было отмерено — все их ты проживешь в одиночестве, зная, что сама убила во мне душу, способную любить. Вздрогнув, Лю Ай отшатывается, и в ее глазах мешаются паника и гнев, который она не смеет выместить на нем. А Сяо Чжань чувствует, как его захватывает новый приступ голода, но больше не противится ему. Его сын далеко, а больше в этом мире нет никого, кто заслуживает милосердия. Крестьянин, обязанный ему всем, прошел мимо. Никто не стал проверять, живы ли люди в его доме, прежде чем сжечь его. Даже торговец соблазнился скорее подвеской, чем желанием спасти ни в чем не повинного младенца. Во всем городе не нашлось человека, что решил бы попробовать помочь ему или его семье. А в лишившимся сердца Сяо Чжане больше не найдется жалости. Лю Ай тянет к нему руки, пытается сказать что-то еще, но он не слышит, плавно уступая главенство монстру в своем теле. Лес замолкает, когда новое чудовище выдыхает, перебивая речи о любви коротким: — Я голоден. И направляется на охоту.

***

В помещении становится так тихо, что биение сердца каждого слышится слишком отчетливо. Капля бензина срывается с волос замолкшего Сяо Чжаня, пуская крошечные волны по луже под его головой, и тот провожает ее взглядом, не смея поднять глаза. Ван Ибо чувствует, что едва может дышать, и давление силы Лю Ай здесь совсем ни при чем. Легкие все еще ощущаются так, словно на них лежит бетонная плита, но Ван Ибо находит в себе силы прошипеть, глядя прямо на Лю Ай: — Ну ты и мразь… Ее брови слега приподнимаются, когда она переводит взгляд на посмевшую оскорбить ее букашку, и она даже приослабляет немного свое давление, позволяя говорить без страха подавиться собственными легкими и, очевидно, надеясь услышать пояснение к такому категоричному заявлению. Ее носик чуть кривится в отвращении: видимо, ругательства задевают ее полную благородства натуру и коробят чувство прекрасного. Но Ван Ибо плевать на ее душевное равновесие, а злость в нем кипит слишком сильно, чтобы он мог сдержаться и замолчать хотя бы из страха смерти, поэтому он с трудом приподнимается, незаметно подтягивая к себе выпавшую ранее из руки флешку, и облокачивается на стену, продолжая буравить ее полным презрения взглядом: — Ты думала, что после этой исповеди мы возненавидим Сяо Чжаня?! Ошибаешься. Он невиновен. Его семью убила ты! — Нет, — вдруг раздается едва слышное, и все взгляды впиваются в так и не поднявшего голову Сяо Чжаня. — Она убила только меня. Всю свою семью убил я сам. И снова тишина — звенящая, такая, что пробеги по полу жучок — услышишь топот его лапок. А Ван Ибо отчетливо понимает: цель рассказа на самом деле состояла совсем не в том, чтобы семья возненавидела Сяо Чжаня. Лю Ай не прожила бы столько лет, если бы была настолько глупа, чтобы искренне считать себя непорочным небожителем, а всех остальных — тупоголовыми идиотами, готовыми всегда пойти за ней, закрывая глаза на все ее злодеяния, возложить вину на того, в чью сторону укажет ее палец. И Лю Ай, и Сяо Чжань знали, что никто из семьи его не осудит. Более того, Сяо Чжань знает, что невиновен, иначе не стал бы в договоре между людьми и союзом прописывать наказания именно так: обрушивая страшную кару на вампира, бросившего обращенного, но в то же время снимая почти всю ответственность с новоинициированного убийцы. Он знает, что в тот момент не мог противостоять своей новой хищной природе, даже если желал этого больше всего на свете. Но то, что он не мог себя контролировать, не меняет того факта, что почти все дорогие ему люди в одну ночь погибли именно от его руки. Лю Ай заставила Сяо Чжаня рассказать о своем прошлом не для того, чтобы они его возненавидели. Она сделала это, чтобы Сяо Чжань вспомнил, как сильно ненавидит себя сам. Чтобы он сдался, перестал бороться и подчинился ей, чтобы сейчас, когда она начнет угрожать ему их жизнями — он не смел сопротивляться.  Краем глаза Ван Ибо видит, как Сун Цзиян, Ван Хаосюань и Сюань Лу пытаются незаметно подползти ближе к первородной, надеясь перехватить ее, когда разговоры ей наскучат, и она решит исполнить то, за чем пришла — убить Сяо Чжаня или забрать его себе, не так важно. А потому надо отвлечь ее на как можно более долгий срок, ведь физически он даже рядом не стоит ни с одним из присутствующих вампиров, но вот заболтать при необходимости может даже мертвого. Иронично: именно это сейчас ему и надо сделать. — Ладно, — медленно кивает Ван Ибо, переводя взгляд на Сяо Чжаня. — Предположим, ты все еще винишь себя и чувствуешь себя последней сволочью на земле, хотя это объективно не так. Допустим даже, что ты не имеешь ничего против того, чтобы умереть. На этих словах Сяо Чжань все же вскидывает голову, встречаясь с ним взглядом, и в его глазах читается сожаление. Что-то вроде «Прости, что выбрал погибшую больше тысячелетия назад семью, а не тебя». Но ничего. Это они еще обсудят. В данный момент Ван Ибо хочет обратить внимание на совсем другое обстоятельство, которое все никак не вписывается в общую картину. Поэтому он озвучивает то, что его тревожит все время с того самого момента, как он увидел запись. — Почему Се Гуанмин? Чем он тебе так дорог, раз спустя столько веков ты решил сдаться — не только хранителям, но в принципе, по жизни — и обменять его жизнь на свою? «Почему, даже зная о его вине, не дал правосудию свершится, а мне — оказаться отмщенным? Почему отказался от меня, только чтобы спасти его?» — остается неозвученным. Ван Ибо действительно не понимает: Сяо Чжань не мог не знать, что взяв вину на себя, он потеряет Ван Ибо. Но все равно сделал этот выбор. И Ван Ибо нужно объяснение, нужно, чтобы ему сказали: это не твоя вина. Тебя всегда было достаточно, ты дорог мне, просто в тот момент обстоятельства сложились именно так, и ничто не могло этому помешать. Я отказался от тебя не потому, что ты разочаровал меня, я знаю, что ты всегда боялся не оправдать чужих ожиданий, но ты достаточно хорош, чтобы быть основным, а не запасным вариантом. А все произошедшее объясняется лишь непреодолимой силой, вмешавшейся в мой выбор. — О, про Се Гуанмина тоже могу рассказать тебе я, — снисходительно улыбается Лю Ай, и Ван Ибо непременно бы нагрубил ей, подчеркнув, что вопрос, вообще-то, задавался конкретному человеку, но в данный момент ее желание поболтать им даже на руку, так что приходится прикусить язык. — Начать придется ровно с того момента, до которого дошел в своем рассказе мой дорогой А-Чжань. Тот дергается, явно раздраженный тем, что она снова называет его именно так, цепи, прикрепленные к кандалам на его руках, зло звенят, а Лю Ай улыбается шире. — Он рассказал, как пытался — буквально — вырвать себе сердце. Но это была не последняя его попытка покончить с собой. Снова и снова, начиная с самых глупейших способов, вроде ядов, на которые организм вампира не реагирует, или утопления. Ты знал, например, что вампиру, конечно, нужно дышать, но отсутствие воздуха его при этом не может убить до конца? Он задохнется, но через какое-то время снова придет в себя. И если к этому моменту не вернуть ему доступ к кислороду, все повторится вновь. Снова и слова, бесконечная агония смерти, симфония страданий! Прекрасно, великолепно!.. Кхм, я отвлеклась… Маниакальный блеск в ее глазах немного меркнет, и она складывает руки в замок, задумчиво смотря в пустоту, словно бы подвиснув на несколько секунд, пытаясь найти ускользнувшую нить повествования. Она определенно больна: помешанна одновременно на Сяо Чжане и на ощущении собственного всевластия, неспособная любить в полном смысле этого слова, но отчаянно жаждущая этого чувства, а оттого намертво вцепившаяся в первого человека, кто вызвал хоть какое-то колебание в ее душе. Все, что она хочет — это навсегда привязать Сяо Чжаня к себе, наплевав на его собственные желания и нужды, и это точно не любовь, всего лишь больная привязанность. Сяо Чжаню всего-навсего не повезло попасться ей на глаза. Вот так просто: вся его жизнь была уничтожена только потому, что он оказался не в то время не в том месте. Действительно печальная картина. От размышлений Ван Ибо отрывает голос Сяо Чжаня, неожиданно решившего продолжить объяснение вместо задумавшейся поклонницы: — В итоге я нашел свитки с информацией о вампирах, что была собрана каким-то охотником на нечисть, и выяснил, что убить вампира можно только отрубив ему голову или спалив его в огне. И я попытался снова. И снова, и снова, но меня всегда спасала она, — он кидает на Лю Ай взгляд такой тяжелый, что он должен бы кувалдой ударить ее в грудь, но та только улыбается ему со всей возможной нежностью. — И тогда я сдался. Решил попробовать жить, перестать нападать на каждого случайно встреченного вампира, желая истребить весь наш род, и десятками уничтожать людей в невменяемом после попыток суицида состоянии — организм требовал крови, чтобы восстановиться, а потому после каждой попытки я приходил в себя в окружении трупов. Я начал учиться жить, управлять своей новой силой и контролировать жажду, даже поддержал идею договора о мире между людьми и нечеловеческими видами, но иногда все равно срывался и пытался покончить с собой. Вскоре после одной из попыток, восстанавливая силы кровью и так умирающих солдат, я и нашел Сун Цзияна. Тот, все это время пытавшийся незаметно подобраться к Лю Ай, замирает, но Сяо Чжань не акцентирует на нем внимание и продолжает: — Сун Цзияну нужна была вечная жизнь, чтобы попрощаться с возлюбленной — чего я сделать не смог — и спасать людей. Так удивительно! Я обратил его, привязался, увидел, что вампир — не обязательно монстр, и постепенно возвращался, насколько это возможно, к своему вменяемому состоянию. И спустя время, когда Цзиян уже не нуждался во мне, чтобы выжить, я решил найти себе новый смысл жить. К тому времени с момента моего обращения прошло уже больше двухсот лет, и я сумел отыскать только одного человека, чью родословную я смог отследить вплоть до моего сына. До Сяо Чуньчжэня, нашего с Чэнь Синьфу мальчика, который к тому моменту уже давно умер от старости. Я не слышал ни первых, ни последних его слов, слишком занятый самобичеванием, и возненавидел себя за это еще сильнее. Чтобы хоть немного облегчить свою вину перед сыном, я стал присматривать за своими потомками: знаете, когда говорят, что человеку на роду написано быть удачливым? Ни грабежей, ни убийств в их домах, внезапные повышения в должностях, заплутает в лесу, но пойдет на чей-то невидимый зов и выйдет к самому городу — счастливые «случайности», подстроенные мною все до единой. «Мило», — думает Ван Ибо. — Отвратительно, — морщится Лю Ай. — У тебя всегда была я, обожающая тебя до дрожи в коленях, но ты не хотел обмолвиться со мной и словом, зато продолжал носиться с потомками той женщины. Я наблюдала за этим театром абсурда шесть столетий, надеясь, что тебе надоест, а потом просто… перебила их всех. Сердце Ван Ибо ухает куда-то в живот. О нет. Сяо Чжань дважды потерял свою семью? И наверняка оба раза винил в этом себя: не уберег, не защитил, подставил под удар. Шесть столетий вины за смерть близких, только чтобы снова потерять все — невыносимо. Понятно, откуда в нем такой панический страх за них, за свою новую семью. Ван Ибо почти уверен, что тот решил сделать это последней попыткой не остаться в этом мире одному, с каждым новым членом семьи дробясь на осколки, представляя, как снова их потеряет. — Так, по крайней мере, я думала, — хмурится Лю Ай, а внутри Ван Ибо несмело прорастает крохотный стебелек надежды. — А потом, пару десятилетий спустя, оказалось, что А-Чжань, мой непослушный возлюбленный, спрятал от меня одного своего потомка. Снова младенца, мальчика — такая ностальгия! А я подумала: так даже лучше, подобный рычаг давления мне больше не найти, ведь он относится к этому несчастному человечку, как к своему сыну, которого видел только несколько месяцев после рождения. Но оставлять его человеком было бы немыслимо — они же плодятся, как кролики, разрастаются, словно раковая опухоль! А потому я просто обратила того парня, замкнула круг: никаких больше новых поколений, но при этом надежное средство манипуляции все еще при мне. Я, естественно, не стала учить того мальчишку всему, просто оставила посреди поля, но А-Чжань нашел его и попросил свою давнюю знакомую принять его в семью. Так стыдился собственного провала, что не смог бы видеть его ежедневно, мм? Ее улыбка мерзкая, такая, что хочется когтями содрать ту с ее лица, но главное сейчас не это. Глаза Ван Ибо широко распахиваются, когда он поворачивается к Сяо Чжаню: — Так Се Гуанмин — твой потомок? — Се Гуанмин… — выдыхает Сяо Чжань, и звучит при этом так несчастно, что его очень хочется прижать к себе в объятиях и начать успокаивающе перебирать его волосы. — Он высокомерный, заносчивый, избалованный вниманием и фаворитизмом старших: что я, что Чжан Цзинтун, мы так печемся о его благополучии, что Гуанмин не мог не привыкнуть. Но при всех своих недостатках он все еще неплохой парень, а еще он единственное, что осталось в этом мире от моей Чэнь Синьфу. Много, много поколений спустя, но хотя бы крохотная ее частичка живет в нем, и я не могу отказаться от него. Едва ли не каждый день я тайком наблюдал за ним, надеялся сделать его жизнь лучше, безопаснее, но… Я все равно не смог уберечь от ошибки. Никогда не мог защитить тех, кто мне дорог, — он медленно выдыхает, добавляя совсем тихо, так что даже вампир расслышать может с трудом. — Мне и вправду стоило бы умереть. Сердце Ван Ибо сжимается в болезненном спазме. Так нельзя. Нельзя жить столько столетий, думая лишь о том, что ты давным-давно должен был последовать за теми, кого любил, пытаться спасти остатки своей жизни, раз за разом проигрывая в битве с заведомо более сильным противником. Как вообще он продержался столько лет? Когда каждый день — ад на земле, когда вина жрет заживо, но не дает навеки закрыть глаза, окунувшись в долгожданный покой. Казнь должна была стать его избавлением, особенно — когда он спасал единственное, что осталось от его любви. Вот только в последние дни дома он не казался счастливым. Словно бы… передумал умирать? Словно появилось что-то, ради чего он захотел вновь попробовать стать счастливым. Но не успел. — Так, ну ладно, экскурс в прошлое завершен, — объявляет Лю Ай радостно, но как-то возвышено, словно готовится к величайшему свершению в своей жизни. — Почти все уже получили что-то полезное от нашей небольшой беседы: детишки узнали много нового о своем лидере, а мой дорогой А-Чжань вспомнил, что бывает, если мне отказывать. Неудовлетворенной осталась только я, но мы сейчас же это исправим. Она вдруг вскидывает руки, и всех, кроме Сяо Чжаня, не важно, в сознании они находятся или нет, швыряет в разные стороны, до самых стен, снова фиксируя невидимой силой, оставляя неспособными даже нормально дышать. Сун Цзиян едва-едва не дотягивается до топора: промедли Лю Ай еще хотя бы пару секунд, и они могли бы победить. Одна секунда — схватить топор, вторая — снести голову ей с плеч. Но у них не было ни мгновения. Лю Ай же улыбается снисходительно: — Нет, вы правда думали, что я не замечу ваших манипуляций? Вы живы только потому, что я так хочу, вы двигаетесь или нет, дышите или нет — все только по моему желанию. Но сейчас не об этом, — она элегантно и легко подходит к Ван Ибо, склоняясь над ним, чтобы легким, несмотря на все его сопротивление, движением приподнять его руку двумя пальцами и выудить из-под нее флешку. — Благодарю за доказательства, милый маленький мальчик, — кивает она ему. — Мне так не хотелось самой мучиться с поисками, а ты любезно принес их сам.  Скрипнув зубами, Ван Ибо мысленно четвертует проклятую первородную, в реальности оставаясь застывшей восковой фигурой. Нет, он передумал, он не хочет предъявлять доказательства, он не поступит так с Сяо Чжанем, не заставит снова проходить через подобную пытку! Вот только никто не спрашивает Ван Ибо о его желаниях. — Итак, — Лю Ай модельным шагом возвращается обратно к Сяо Чжаню, спокойно, без капли брезгливости ступая прямо по бензину и растягивая губы в очаровательную улыбку. — Я предлагаю такие варианты развития событий. Вариант первый: я убираю свою силу, хранители возвращаются в сознание и получают флешку с доказательством вины потомка той женщины, с которым ты носишься уже столько лет. Его казнят, а чтобы не терять рычаг давления, я начинаю играть с твоей новой семьей. Ты знаешь, я хорошо это умею.  Улыбка, похожая на оскал маньяка, смотрится на прекрасном, обманчиво-юном лице инородно, но не оставляет сомнений в словах Лю Ай: развлекаться она умеет, и никому здесь ее веселье не понравится. — Вариант второй: ты, А-Чжань, уходишь со мной. Все хранители, знающие о твоей казни, либо умирают, либо начинают искренне верить в твою невиновность после нашей с ними беседы: уверяю тебя, я буду ну очень убедительной. Мы с тобой живем счастливо, твоя так называемая «семья» — тоже, по крайней мере до тех пор, пока не лезут в мои дела и не пытаются тебя вернуть. Я не трону никого из них, даже закрою глаза на то, что ты трахал этого мальчишку, — она пренебрежительно машет рукой в сторону Ван Ибо, на что тот зло рычит, но Лю Ай не обращает ни малейшего внимания на его раздражение. — Мы же оба знаем, что на самом деле ни о какой привязанности к нему не может идти и речи: ты любил только ту женщину. А теперь полюбишь меня. Выбирай, А-Чжань. Ван Ибо почти уверен, что его сердце останавливается в этот момент. По двум причинам: слова Лю Ай задевают за живое, он верит, что она права, и для Сяо Чжаня он действительно не значит так много, как очень, очень сильно хотел бы. Но главное — он точно знает, какой Сяо Чжань сделает выбор. Его жизнь взамен жизней каждого члена семьи — Сяо Чжань не пошел бы на казнь, если бы сомневался, что из этого ему важнее. Не после того, как раз за разом терял все. Не тогда, когда навсегда остаться в лапах своего личного кошмара значит хоть немного выбраться из бесконечного цикла вины и самобичевания, ведь этим он спасет дорогих ему людей, чего никогда не мог сделать прежде. Невыносимо. Ван Ибо хочет закричать: «Нет!», хочет рявкнуть, что они справятся, сбегут, даже если раньше не получалось, хотя сам в это не верит, не после всего услышанного. Но оставлять Сяо Чжаня на растерзание этой помешанной, но оттого не менее сильной первородной он не согласится ни за что в жизни. Он так много хочет сказать, ему нужно произнести все это, но сила Лю Ай не позволяет ему вымолвить ни слова, грубо намекая, что учитываться будет мнение только одного. Даже если все знают, какое он примет решение. — Я согласен уйти с тобой, — выдыхает Сяо Чжань, и Ван Ибо видит его обреченно опустившиеся плечи, видит в его глазах ледяную решимость и одновременно — му́ку, что должна остаться с ним теперь навсегда. Это неправильно. Так не должно быть. Хорошие люди не должны страдать веками, только чтобы в итоге понять, что конца их мучениям не будет никогда. После ночи должен наступать рассвет, а после зимы — лето, но для Сяо Чжаня солнце погасло, а зима превратилась в ледниковый период, в который ничто не сможет его согреть. Вот только Лю Ай нет никакого дела до его терзаний: ее желание абсолютно, как жажда крови, она не может контролировать свое безумие и даже не осознает, что собственноручно губит того, кого, как утверждает, любит. Когда она слышит ответ Сяо Чжаня, ее губы растягиваются в пугающую улыбку, а кончики ее пальцев подрагивают, пока рука тянется к кандалам. Толстый слой металла буквально рассыпается в ее пальцах, когда она сдавливает его, освобождая Сяо Чжаня. Тот разминает натертые, но уже начавшие заживать запястья, избегая ее взгляда, но послушно подходит ближе, когда она тянет его на себя за потрепанный рукав рубашки. Каждый его шаг хлюпает в луже бензина, отсчитывая последние секунды свободы, вместо глаз словно зеркало: не разглядишь ни единой эмоции. И Ван Ибо, и остальные вампиры не прекращают попыток освободиться от чужой силы, но едва ли сдвигаются даже на пару сантиметров. Невозможно ничего изменить. Никого уже не спасти. Веки Сяо Чжаня прикрываются, когда Лю Ай притягивает его в свои объятия, игнорируя даже тот факт, что ее ханьфу тут же пропитывается бензином от его мокрых насквозь рубашки и брюк. Лю Ай вцепляется в него так сильно, что наверняка должна оставить синяки, но Сяо Чжань не подает никаких признаков дискомфорта, напротив — его губы вдруг трогает легкая, кажущаяся крайне неуместной улыбка, и он уверенно обнимает ее в ответ. — Глупая, — шепчет он, не переставая улыбаться. — Глупая маленькая девочка, такая потерянная и несчастная. Столько лет провести в одиночестве, любить так преданно и так безответно — это, должно быть, очень больно, — его голос звучит ласково, а Лю Ай кивает несколько раз ему в плечо, прячась в его руках от всего мира. — Но ты ошиблась: я испытываю привязанность к Бо-ди, даже больше — будь у нас чуть больше времени, я полюбил бы его ничуть не меньше, чем мою Чэнь Синьфу, — Лю Ай напрягается, но Сяо Чжань по-прежнему крепко обнимает ее одной рукой, вторую опуская вдоль тела. — Ведь с каждым днем рядом с ним я чувствовал, что утопаю в нем все глубже и глубже, и навряд ли смогу когда-нибудь нащупать ногами дно. Дыхание Ван Ибо спирает, и в этот раз сила первородной совсем не при чем. Он не знает, зачем Сяо Чжань говорит это именно сейчас, но никакие обстоятельства не имеют значения, когда щеки намокают от непрошеных, но счастливых слез. Когда Сяо Чжань переводит на него взгляд, Ван Ибо едва не плавится от количества нежности в его глазах, чувствует где-то в горле биение сердца, слабого и отчаянного, что так просится в одни определенные, натертые кандалами, но по-прежнему ласковые руки. Ван Ибо хочет сказать: я тоже. Я уже люблю тебя и не хочу отпускать, особенно — навстречу твоему кошмару. Но Сяо Чжань отводит взгляд и снова обращается к Лю Ай, шепча ей на ухо: — Прости. Прости, что не смог полюбить тебя в ответ — после того, что ты сделала, не смогу никогда. И надеюсь, за то, что я сейчас сделаю, Бо-ди однажды простит меня тоже. Понять, что происходит, Ван Ибо не успевает. Только потом, месяцы спустя, когда он будет раз за разом прокручивать в голове этот день, разбирая воспоминания на кадры и воя ночами от чувства потери, он поймет, что Сяо Чжань воспользовался вампирской скоростью, чтобы в одно мгновение выхватить из кармана свою проклятую зажигалку и уронить ее вместе с вспыхнувшим огоньком прямо в лужу бензина, посреди которой он держал в своих объятиях Лю Ай. Но сейчас он видит только, как комната вспыхивает алым пламенем, ослепляя его на мгновение, слышит визг Лю Ай, и теряет ориентацию в пространстве, не сразу понимая, что произошло. Прямо перед ним, теряясь в языках пламени, охваченные огнем с ног до головы, стоят, переплетаясь телами, две фигуры, и если Лю Ай срывает горло в крике, пытаясь вырваться из хватки, снова и снова отчаянно нанося беспорядочные удары, то Сяо Чжань молчит, не двигаясь и даже не шатаясь от мощных толчков первородной. Насколько же он силен, раз может удержать ее на месте? Сколько же раз он пытался сжечь себя заживо, раз научился при этом даже молчать?.. Пламя разгорается все сильнее, жадно облизывает тела, колючим языком снимая кожу, а Ван Ибо может только смотреть, потому что сила первородной его не отпускает, не дает пошевелиться, а закрыть глаза не позволяет его собственный ужас. Он видит, как буквально осыпаются пеплом хлопковая рубашка Сяо Чжаня и шелковое ханьфу Лю Ай, как скукоживаются мягкие волосы, в которые он еще недавно вплетал пальцы, ласково поглаживая пряди, как пузырится кожа, слезая пластами. В нос забивается запах горелой плоти, отчего желудок содрогается в рвотных позывах, а Ван Ибо понимает, что его личный ад выглядит именно так: смотреть на то, как в мучениях умирает тот, кто безмерно ему дорог, и не иметь возможности даже пошевелиться, даже просто попытаться его спасти. Тело льнет вперед, отчаянно сопротивляясь чужой силе, и в один момент просто проваливается, лишившись невидимой опоры. Видимо, Лю Ай ослабла достаточно, чтобы лишиться контроля, но Ван Ибо не думает о ней — он бросается вперед, к Сяо Чжаню, что так же молча обваливается на пол и замирает, пока Лю Ай, лишившись его хватки, начинает с визгами кататься по полу, пытаясь сбить огонь. Ван Ибо сдергивает со стены гобелен, тот самый, с пророческим изображением горящего вампира, и накрывает им Сяо Чжаня, надеясь лишить пламя кислорода. Его руки трясутся, сам он весь дрожит, как кленовый лист на ветру, давясь подкатывающими слезами, и все смотрит-смотрит-смотрит на прикрытое гобеленом тело, боясь приподнять ткань и увидеть лишь обожженные кости. Оборачивается он только однажды, когда визг обрывается одновременно со звуком удара металла о камень: в руках Сун Цзияна топор, и тот ошалело смотрит на догорающее безголовое тело, которое все еще держат с двух сторон, обжигая руки, Сюань Лу и Ван Хаосюань. Теперь в этой семье убивали все. Но настоящих монстров в ней по-прежнему нет. Голова с уже неразличимыми чертами, но навеки открытым в крике ртом, откатывается почти к самому Ван Ибо, но тот не может смотреть на нее, тут же отворачиваясь. Он понимает, что его любимый выглядит сейчас точно так же. В голову приходит мысль, что ткань может прилипнуть к открывшейся плоти, и Ван Ибо все же убирает гобелен, потому что не хочет, чтобы потом Сяо Чжаню было больно. Он атеист, но молится всем богам о том, чтобы это «потом» вообще было. Потому что надежда, слепая, глупая — это все, что у него остается в тот момент, когда он видит тело Сяо Чжаня. Видит то, что от него осталось. Черты его лица угадать с трудом, но еще можно: бензин на его коже, видимо, успел подсохнуть, и он не утыкался лицом в ткань, как это делала Лю Ай, а потому огонь дошел до него не сразу, но все остальное… Ван Ибо видит обгоревшие мышцы, рваные остатки кожи, а в некоторых местах — даже кости, волос на голове не осталось совсем. С таким не живут. Ни люди, ни вампиры — никто. Это просто невозможно. Горло сжимает спазм, губы искривляются, когда с них срывается всхлип, слезы разбиваются о горячий еще камень. На его плечо ложится чья-то рука, словно бы в успокаивающем жесте, но вцепляясь слишком сильно, до боли, а сверху слышится чей-то еще плач, но Ван Ибо кажется, что он остался один в этом мире, совсем один, брошенный и никому не нужный, получивший свое счастье так ненадолго, только чтобы лишится его раз и навсегда. Биения сердец хранителей становятся ровнее и правильнее, а вот сердце Сяо Чжаня не бьется совсем. Тишина, что становится самым ненавистным на свете звуком. Ван Ибо сгибается над телом и воет, тихо, протяжно, хватаясь за горло, словно весь кислород внезапно кончился, и его легкие сжимаются в бесполезные комки плоти. Он не слышит ни чужих слов, ни криков, ни слез, для него мир хлопнулся в одну крошечную точку, в которой его прижимает к полу у тела того, кто еще несколько минут с нежностью в глазах говорил, что тонул в нем, но теперь оставил захлебываться лишь Ван Ибо одного. Ему кажется, что все его кости одновременно перемалывают в огромной мясорубке, внутренности сдавливает, а в голове только непрерывное: «нет, нет, нет, нет, нет». Это не может закончиться так. Боги должны смиловаться над Сяо Чжанем, тот не заслужил всей этой боли, не заслужил такого финала. Если там, за облаками, кто-то есть, они должны сжалиться над ними обоими. Стук. Один-единственный удар за целую минуту, но он есть, и этого достаточно, чтобы рассыпавшийся Ван Ибо возродился вновь, как феникс. Он мгновенно замолкает, прислушиваясь, одними губами шепча молитвы о том, чтобы ему не показалось, и вампиры позади замирают тоже, не понимая его реакции. За его стенаниями они навряд ли слышали стук, и Ван Ибо остается только молчать и ждать, надеясь услышать его вновь.  В этот раз проходит целых две минуты, прежде чем короткий удар повторяется. — Он жив… — неверяще выдыхает Ван Хаосюань позади него. — Боюсь, ненадолго, — шепчет в ответ Сун Цзиян, и Ван Ибо оборачивается на него с чистейшей яростью в покрасневших от слез глазах. — Он жив! — рявкает он скорее для себя, просто потому что не может поверить, но на этом крике его силы заканчиваются, и он смотрит с отчаянием, шепча. — Что мне сделать, чтобы спасти его? — слезы текут по его щекам, соленым привкусом оседая на языке. — Все будет хорошо. Пожалуйста, скажите, что все будет хорошо…