Хронология одинокого человека

Но сон к нему не пришёл. Перемотки на утро не произошло. И как бы темнота ни давила на глаза, заставляя веки сомкнуться, и как бы удобно ни было в мягком гнезде из подушек и толстых одеял, разум продолжал бодрствовать. Он вдруг закипел. Те картинки и выдумки, которые неясными обрывками посещали Северуса вечером, теперь заполонили его голову. Мысленно Северус желал заснуть, но сердце его забилось в бешеном ритме. И руки взмокли. Он не мог остановиться, мог притупить бесконечные несуществующие полотна, утолить их красочность, но не в его силах вдруг оказалось совсем прервать этот мыслительный процесс. Воображение взорвалось роем красок, и его произведения, сменяющие одно другим, стали для Северуса необходимой пищей. Как сладости к чаю, вроде бы не такие необходимые, но такие прелестные на вкус, что оторваться было до ужаса трудно. Оставалось только есть и есть до тошноты. Северус переворачивается лицом к стене. Р-раз! В его фантазиях идеи об идеальном отчиме и не приехавшем даже новом ребёнке смешались в одну, и вот картина: они все втроем сидят в большой гостиной, без края и с уходящими ввысь потолками, и взрослый читает вслух, а он сам сложил голову на подлокотник и лежит, слушает. Мальчик по другую сторону кресла делает то же самое. Северус хочет поднять голову, разглядеть их лица, но видит лишь размытые пятна. Ну вот. Северус ложится на спину и натягивает одеяло по самый подбородок. Все остальные жители поместья вдруг уплывают на задний план, ненужные в новом ярком полотне: оно изображает их сад, самые дальние его задворки, где густая листва могучего старого вяза вжимается в чёрную ограду, а на его толстой ветви с протяжным скрипом покачиваются туда-сюда самодельные качели из палеты и парочки толстых верёвок. От одной только мысли чтобы залезть на палету, накрытую пледом, у Северуса кружится голова. В фантазии это ощущение возвращается к нему. Но он в своём головокружении не один. Другой ребёнок — а это определенно тот, который должен вот-вот приехать из приюта, никак иначе, — всеми силами и упорствами раскачивает палету туда-сюда и всё о чём-то рассказывает. Голос у него громкий. А вокруг лишь цветущая зелень, и свидетелями данного робкого взаимодействия являются лишь печальные кусты сирени да бледные, ещё не созревшие малиновые ягоды. Улыбка сама собой натягивается на лицо. Красиво получилось. Северусу даже приятно становится, что у него голова какую-то такую штуку выдумала. Он поудобнее устраивается на другой бок, на этот раз поворачивается к столу. На зеркало старается не смотреть. Гадко думать, что в отражающейся в нём черноте некто живёт. Одна красивая идея обрубает все остальные на корню. Северус прокручивает её раз за разом, и в один из моментов этой непонятно-волнительной ночи она наскучивает. И, пока затихают и затухают все яркие краски, в голове становится более-менее пусто. Тихо. В тишине адское биение сердца выскакивает на первые ряды в неравной гонке. Северус замирает, прислушиваясь к этому тяжёлому глухому звуку. Он чувствует, как его глаза начинают мокнуть. Не надо ему быть дико зрячим, чтобы поднять голову и увидеть мокрое пятно от слёз на подушке. Северус приподнимается на локтях, пытается выдохнуть, чтобы лишиться встрявшего в горле кома, но от него слышится только слабый хрип. Он переворачивается на спину, чувствует, как неудобно ему лежать, как жёсткий матрас впивается в тощие лопатки, будто Северус лежит на кирпичной стене, как уютная мгновения назад кровать, мягкий и тёплый организм, вдруг отторгает его и пытается выплюнуть. Северус ждёт, пока в слезливые глаза то, что называют слезами, вольётся обратно. Он читал в какой-то книжке, что так делали. Но слёзы не внимают ему и крошечными истончающимися жемчужинами скатываются по щекам, щекочут около ушей, падают на простынь и одеяло. То, что в темноте привыкшим к ней глазам кажется серым, становится тёмно-серым там, где падают слёзы. То, что считается тёмно-серым, становится чёрным. А сердце всё бухукает и брымчит внутри, и кажется, будто кровь в нём перекипит как бульон в огромной кастрюле. Очень, очень трудно признать, что Северусу всё равно. Он думает: «Будь что будет, пусть приезжает хоть кто». Он думает: «Даже если мы не будем друзьями — всё равно». А сам удавливает эти пагубные для него мысли смущённым: «Нет, я так не могу». Северус мог хоть весь год кряду делать вид, будто ему никоим образом не мешает отсутствие компании и щипающее за локти одиночество в шумной школьной иерархии. В эту ночь все эти месяцы, проведенные за стенами бледно-жёлтого кирпичного здания, навалились одной гурьбой, заколотили кулаками, впихнули своими огненными руками в память то, что та постаралась сама заколотить и забыть. О, ужас. Как Чарли Белл в ответ на его приветствие с утра долгим, мучительно долгим взглядом изучает его лицо и перво-наперво говорит: «Боже, что у тебя с лицом?» Это был только первый день. Всю последующую неделю Чарли наклонялся к нему с соседнего ряда только для того, чтобы украдкой снова задать этот вопрос в самый неподходящий момент. А когда Северусу задавали что-то подобное и потом не отлипали, то тогда любой момент казался не тем. Глаза у Чарли были как у рыбы, полупрозрачные и навыкате, будто невидящие — бурное воображение вмиг подхватило это воспоминание и сделало из него быстрый красноречивый набросок, — и любопытства оказалось немерено. Он постоянно смотрел. Постоянно оглядывался, когда обсуждал что-то и хихикал со своими друзьями из старших классов в углу кабинета литературы. Или вот иная штука: Северус стоит на пороге кабинета и молча смотрит, а там внутри Томас Норман вовсю разыгрывает за своей одиночной партой крикливую эмоциональную эпопею над принесённой из столового зала пустой тарелкой с россыпью крошек. Изображает, что молится перед едой. Вскакивает со стула, падает на колени на пол и давай кланяться своему долговязому приятелю. А затем снова вскакивает за парту и продолжает писклявым дрожащим голосом дребезжать. Он вмиг замолкает, стоит Северусу сделать шаг внутрь и отойти к своему месту у окна. Что там по поводу Терезы Грэм, старшеклассницы, которая бесцеремонно тычет ему загорелым наманикюренным пальцем в здоровую руку и изрекает: «Ты какой-то стра-а-ашно бледный» таким тоном, будто бледность это какая-то ядрёная зараза? А что Северус думает по поводу того, как все эти годы Эдмунд Макмиллан каждое утро пожимал всем мальчишкам в классе руки до звонка, а его обходил стороной? Может, стоит вспомнить о том, как они же зажали его в углу и задрали ему рукав свитера, чтобы поглазеть на руку? И ворот затем оттянули, да? Или как Томас уже за пределами школы всё изображал из себя слепого, закрывая варежкой левый глаз и то и дело делая вид, что всё врезается и врезается в школьный забор под гулы мальчишеского хохота? Есть такой стук и шум, который в литературе описывается в три буквы: «БАМ» Вставьте любую гласную посередине и получите то же самое. На всякий вкус решение есть. Так вот все эти годы наваливаются в голову с таким же звуком. Бам. Вот Стефани Магрейв, скромная набожная девочка, решает тихонько уточнить, ходят ли они в одну и ту же церковь, и их поднимают насмех. И дня три подряд кликают женихом и невестой. И Стефани единый раз пробует снова поговорить с ним о Боге, но проваливается. Бам. Северус слышит, как начинаются смешки и шум в маленькой компашке на школьном крыльце, когда они с бабушкой вместе спускаются по лестнице. Бам. Тереза Грэм щиплет его за лопатку, больно выкручивая кожу и приговаривая, что он «какой-то тощий». Бам. Тереза ещё пару раз проговаривает свои комментарии, но то и дело трогает и щипает его бока и плечи. Бам. Она отстаёт от него только тогда, когда тихие просьбы переходят на неперевариваемый громкий говор. Бам. Он сидит один в столовой и в его распоряжении целый стол. Бам. Неделю. Бам. Месяц. Бам. Два месяца подряд. И все смотрят на него, глядят, когда он с тарелками присаживается за этот чёртов стол. Они ждут, когда он помолится перед едой. Они считают, что это смешно. А Северус лишь опускает взгляд и начинает есть, даже не ощущая вкуса, и в голове его раз за разом путано проигрываются одни и те же благодарности, которые он не в силах теперь сказать. Которые он имел неосторожность однажды высказать, встав на колени во время школьного обеда, которые высказал еле слышно, но которыми на себя навлёк всё это. Ужасное, отвратительное, но вызывающее быстрое привыкание. Северус вскакивает с кровати; она окончательно выплёвывает его. В духоте комнаты он рваными движениями открывает окно, отодвигает в сторону книги. Ледяной воздух ночи, оставшийся от жаркого дня, нехотя заполняет комнату. Снегг даже свешивается по грудь в окно, но тут же залезает обратно. Колышущаяся далеко внизу чернота из некогда прекрасных днём цветов и кустарников отвечает его немым вопросам неприветливым шелестом. Луна висит в небе, полная, яркая, вокруг неё — россыпь маленьких звёзд. Сахарная пудра на тёмно-синей глазури. Очаровательная в своей тиши и угрожающей темноте ночь выпихивает из головы все дурные мысли. Лунные лучи выбеливают выглядывающее из широкого окна вытянутое худое лицо. Северус снова ощущает то, как ноют от отдраивания пола библиотеки руки, как его тянет в кровать. Он снова прокручивает в голове гадкие воспоминания, отпечатавшиеся в умах других как рядовые события, и они гаснут как фонари при наступлении утра. Одно за другим. Ужасный прилив тревожных мыслей схлынул, столкнувшись с летней июньской теменью. Тёмные волны обнажили песчаный берег. Северус осознавал, что в прошлую школу уже не вернётся, и что всё это определенно закончится. И ещё он теперь ясно понимал, что притвориться беспечным относительно скорого нового жильца не получится. Нельзя так. Нельзя, чтобы человек, в котором ещё остались крупицы этого желания придраться, обсмеять и зажать в углу, будучи ведомым только шалящим через край любопытством, появился в стенах поместья. Северус не имел понятия о том, что же он при таком раскладе событий собирается делать. Мысли к нему не шли, лишь тупо бились о непонятную бесцветную стену и ни к чему не приводили. Голова, этот механизм с уже начинавшими ржаветь шестеренками, снова заглох. Скрежет за дверью заставил понемногу проворачиваться маленькие круглые запчасти, разогнуть руки в локтях и выпрямиться, повернуться в сторону двери. Тяжёлая, пересечённая двумя крупными царапинами внутри и отделанная тёмным деревом со стороны коридора, она дрогнула от очередного протяжного скрежета. А затем дверь резко распахнулась под влиянием чьего-то пинка, размахнулась, но не успела с диким грохотом удариться об стену. Что-то остановило её в мгновении от катастрофы и тут же скромно прикрыло, оставив в щели возможность увидеть часть коридора. «Не пытайся подслушивать, тебя всё равно заметно», — вспомнилось Северусу. «Не пытайся подглядывать», — добавил он про себя, и собирался было направиться к двери, но застыл, удивлённый, на месте. Выключатель в коридоре щёлкнул до того, как Северус полностью повернулся к дверному проёму. Нечто тёмное и тяжелое с грохотом протащилось по полу и ушло в сторону комнаты Агаты и Бёрнса, затихло, охнуло, и, судя по звукам, припадая на разные стороны и то и дело стучась об стенки, поползло наверх. Северус в пару широких шагов оказался около двери, выглянул и увидел, как большой старый комод взбирался ножка за ножкой по хлипким ступеням старой лестницы. Всего их — лестницы, в смысле, — в поместье было три: та, которая на главном входе; та, которая ведёт на второй этаж; и ведущая на третий этаж, с низкими потолками и пыльными комнатами. Северус, на самом-то деле, и понятия не имел, каково это — быть на третьем этаже. За три года после переезда он так никогда там и не побывал. Только видел, как бабушка единый раз туда заходила, распахнула дверь — и навстречу ей взметнулась волна белесой пыли. Но суть в том, что старый комод припадал на правый бок — и тогда у него вываливались верхние узкие выдвижные ящички, и в свете антикварных светильников в ящичках был виден разного рода мусор, поблёскивающий, серый, тканевый, беспорядочный, а затем комод поднимался на ещё одну ступень, и приваливался на левый бок, и эти ящички захлопывались. Ковёр в коридоре, по которому уже прошёлся деревянный хранитель всякого хлама, бордовый, длинный, смялся, складки эти наслоились друг на друга. А затем справа что-то закряхтело, зашуршало, и вниманию светильников предстали два грязных от побелки стула, давным-давно задвинутых в самый угол кладовой комнаты. Они перебирали тонкими ножками, семеня за своим мебельным товарищем. Показалась старая настольная лампа с разбитой лампочкой, заковыляла отчаянно и постепенно. По тому участку пола, откуда ковёр был сдёрнут, скромненько застучали маленькие фарфоровые чашечки, увитые яркими розами и забрызганные канализационной коричнево-чёрной грязью, тоже устремились в сторону третьего этажа. Северус так и замер, нет, сначала открыл дверь пошире, чтобы лучше видеть всё происходящее, а затем уж замер, наблюдая за странным, но очаровательным шествием. Из кладовой комнаты, идеально квадратного и заставленного хламом помещения, что занимало место справа от комнаты Северуса, не переставала выходить всякая всячина. Вот прошествовали ровным строем потрёпанные книжки с пожелтевшими от старости страницами, остановились напротив распахнутых дверей в библиотеку, помедлили, подумали, и затем круто свернули, зашуршали страницами и зашли внутрь. Вот забренчали вилки с погнутыми зубьями и ложки с отрезанными ручками, передвигаясь медленно и осторожно, как побитые в драке собаки. Зажурчали маленьким хохотом старые монетки и маленькие ржавые кольца, перекатываясь криво туда-сюда по коридору, заблестели чистыми пятнышками в светильничном свете. Покалеченные незнамо кем вешалки, изогнутые в самых невероятных углах, выезжали на поеденном молью бархатном пуфе как похороненные вместе бедные калеки в открытом гробу. Постукивали тихо по ковру чайники, подсвечники, отломленные дверцы. Важно скрипя, вышагивал высокий гордый стол, чудом удерживая на себе семейство из фарфоровых крошечных поросят, кошечек и уток. Минуты текли, скакали вместе с рулончиками бинтов и ярко-розовыми пуговицами, а из тёмного зева кладовой комнаты не переставало выходить его содержимое. «Они освобождают комнату», — догадался Северус и вышел к лестнице. Теперь не сильно желающие сменять траекторию предметы перескакивали через его босые ступни. Стараясь ни на кого не наступить, мальчик спустился вниз. Благо, в обуянную чернотой кухню никто кроме жителей поместья из плоти и крови соваться не собирался. Прикрытый клетчатым и таким домашне-убитым полотенцем ужин стыл на столе в белой глубокой миске, охраняемой высокомерным и толстым графином с водой. Крошечные стаканчики из тёмно-зелёного стекла, еле различимые в темноте, пристроились под его прозрачным боком. Стулья так и не остались задвинуты и, приподнимая их над полом во избежание шума, Северус составил их по местам. Он ещё немного побродил по кухне, заложив руки за спину и слушая, как бренчит и шумит наверху такой необычный и чудесный хламной парад. Глянул в окно, откуда должен был увидеть источник и редкий лес, но увидел своё отражение и испуганно отпрянул в сторону. Вооружившись вилкой, отцепил себе немного мяса из белой миски — и вновь принялся измерять шагами комнату. Он успокоился только тогда, когда наверху послышались шаги и голос Бёрнса, кажется, слишком громко для такой ночи, сообщил куда-то в сторону их с Агатой спальни, что кладовая теперь свободна, и ему в ответ удручённо и раздраженно ответили нечто похожее на: «Наконец-то!». Загрохотали тяжёлые шаги по лестнице на третий этаж. Руки источника, их издающего, хлопнули дверью так, что мрачное поместье вздрогнуло. И затем всё стихло. Непонятно было, сколько же времени Северус провёл на кухне. На пути назад он заметил, что и ковёр-то не был поправлен, и его тоже поправил, и дверь свою закрыл плотно, и спать вроде как ушел, но уснуть не мог ещё долго-долго. Фарфоровые утки с повязанными на шейки тусклыми голубыми и зелёными бантиками, вкус холодного мяса, оказавшегося гораздо аппетитнее, чем во время ужина, комод, громыхающий своими полками — вот что заняло его мысли. Глаза он закрыл примерно тогда, когда на траву под окнами и кусты сирени упали первые солнечно-тусклые пятна. *** Утра в поместье делились на две категории, и оказаться в любой из них было одинаково невезучим событием что для гостей, оставшихся переночевать, что для самих жильцов. Третьего варианта — проснуться самым обычным утром, хорошо позавтракать и без лишних стрессов отправиться на работу и учёбу в хорошем настроении, — казалось, почти не существовало. Ты либо вставал в самую рань и ждал, пока вся округа пробудится ото сна, и такие утра оказывались серыми, навьюченными, неприятно долгими, либо открывал глаза в самый разгар кипиша, когда завтрак на столе уже остыл, комнаты с незаправленными кроватями опустели, а в прихожей ужасные мешканья и толкучка, так как всем надо вот-прямо-сейчас собраться. Внизу и где-то слева хлопали двери, стукали шаги, с шорохом носками обуви — это не было Северусу видно, но он прямо-таки чувствовал, что так и получается, — поправлялся то и дело бордовый ковёр на втором этаже, кто-то поднимался по лестнице на третий этаж и, неразборчиво окликнутый со стороны кухни, поспешно возвращался вниз, так и не успев открыть дверь. Северус соизволил себе собраться в прямоходящего человека лишь тогда, когда терпеть тянущую из окна прохладу и тупо лежать под отвратительно тёплым одеялом не осталось сил и когда на нижнем этаже всё окончательно стихло. Второй этаж встретил его редкостным для буднего дня безмолвием; Северус привык, что Бёрнс — фанат постучать с утра по клавишам своей печатной машинки или заново привести в порядок многотомные записи себя или своих учеников, или что Агату слышно в любом уголке поместья, ибо она, может быть, разговаривает, а может заранее собирается в гости чтобы поговорить, или читает нравоучения, а именно сейчас вспоминает те времена, когда у неё имелась соответствующая квалификация чтобы делать это законно и заблуждать юные умы. Северус как-то быстро, неожиданно для себя самого смекнул, что дуэт на сегодня покинул дом. Поэтому он, осознав, что капля любопытства всё-таки не покинула его, рефлекторно, даже не задумываясь о том, что сначала надо привести себя в порядок, прямо в пижамных рубашке и штанах, босой, свернул в сторону кладовой комнаты. Непривычно было видеть эту комнату пустой. Ранее, когда её щедро заставлял всякого рода хлам, не были заметны её кривые стены и потолок, а под сдвинутым ночным шествием ковром не угадывалось чёрное пятно неизвестного рода. Два квадратных окна, одно показывает сад, другое заслоняют яблони. Розовые обои, потускневшие и посеревшие со временем, одним своим видом скромно просят сменить их на нечто посолиднее. Пока что не впечатляет. Уже будучи в ванной комнате, Северус смекает, что узнать сроки приезда нового жильца — вот это было бы хорошей идеей. Он, конечно, не планирует таинственным образом исчезать из поместья, совесть задушит его, а затем воскресит только при условии, что он поможет со всеми маленькими делами и подсуетится, когда сильно надо. «Мысль о том, чтобы скрыться на время — интересная», — вдруг думается ему, когда холодная вода обливает руки и он делает из них лодочку, чтобы ополоснуть лицо. Потому что ввиду последних инцидентов ему даже не дают в руки что-то крупнее двух чашек для чая. Потому что Агата, несмотря на громадное количество любой домашней работы по «чистым субботам», устраиваемых в поместье раз в месяц, смотрит на него как-то жалко и отправляет «заниматься своими делами». Или потому, что даже мама несильно то и в воодушевлении от того, что он спрашивает «чем я могу помочь?», и долго, мучительно долго придумывает любую чепуху, лишь бы отослать его в комнату или гостиную. Он, может, неважно видит и слышит, но чувствует и понимает это, и от этого страх как неприятно. Но Совесть приколотит его туда, куда надо, заставит руки носить и переносить то, что попросят. Если попросят. Если снова не скажут «лучше займись своими делами» со скудно скрываемой жалостью. Стоит только Северусу сделать движение, отдаленно напоминающее то, что называют «умыть лицо», и в следующие же мгновения убрать от самого лица руки, как тоненькая цепочка выскальзывает из-под ночной рубашки. Крестик еле слышно стукается о раковину. Это вмиг выводит из пространных мыслей, и Северус будто наконец-то открывает глаза после сна, наскоро умывается заново, мельком замечает себя в зеркале — и только после всех этих маленьких процедур, как пристыженный и пойманный на греховном деле, выпрямляется струной и, оглянувшись как вор, прячет крестик под воротник. Растрёпанные зубные щётки, багровый кусочек малинового мыла, покрытая разводами — молниями раковина и плитка змеиного цвета, покрывающая собою треть стен и весь пол, становятся зрителями этого незамысловато-волнительного действа. У любого ребёнка, можно предположить, есть свой Секрет. Великий, ужасный и неразглашаемый. У Северуса нет секретов, ему, как возможно подумать, нечего прятать от разношерстного английского общества. Зато у него имеется один огромный Стыд. Великий, отвратительный для матери, и частично разглашаемый. Он всегда с Северусом и болтается у него на шее. И правда, а может, попробовать снова отлынить от домашних дел? И всё-таки, а чем ему ещё заниматься? «Что-нибудь своё» это что? Домашние дела? *** Всяко, крестик не просто разбудил его, но и разбередил в нем мало-помалу устаканившееся спокойствие. Переодеваясь в домашнее, приводя в порядок волосы и вновь оказавшись в ванной комнате, Северус то и дело лёгким, но заметно дерганным движением дотрагивался до еле заметного под тонкой плотью расхлябанной рубашки бугорка. Ему отчего-то стало казаться, будто крестик то и дело выскальзывает из-под воротника раз за разом. Не прошло и сорока минут после подъёма, а Северус уже ощущал себя страшно измученным. Утро понедельника задало определенный тон. Теперь Северус просто не мог спокойно пройти мимо любой поверхности, в которой он мельком замечал своё отражение. Окно показывало ему уже прикормленный солнечными лучами сад, застывший снаружи премилым пейзажем раннего лета, а он неведомым для самого себя образом отчеканивал в пышности розовых кустов и тонконогих колокольчиках, скромно поддернутых краснотой и синевой, свою еле заметную тощую фигуру, искал на ней крестик и успокаивался до того момента, пока не пройдёт мимо иного предмета. Узоры на стеклянных вазах из коридора дробили его облик на ровные геометрические части. Старый настенный канделябр был начищен до такого блеска, что в одном из рожков Северусу удалось углядеть своё растянутое до ужаса отражение во всех деталях. Начав спуск вниз, он ещё некоторое время стоял на одной из последних ступеней и пялился, будто заворожённый, на своё же лицо в отражении маленького квадратного окошка. Оказавшись же на первом этаже, он по обыкновению не сунул голову на улицу, а сначала ещё немного повертел ею у массивного зеркала в самой прихожей. Толстая рама его изображала угольно-чёрных толстых змей, хвостам которых не было края, и чешуе чьих был чужд свет земного светила. Столовая, а вместе с ней и кухня, напомнили ему тронный зал. Всё в них вдруг враз оказалось таким же тихим и важным. Окна были распахнуты настежь, тяжёлые шторы — раздвинуты. Слабый сквозняк стелился по полу еле ощущаемым прохладным ковром, скромно теребил складки тяжёлого бархата штор и длинные края белоснежной скатерти стола, с которого уже было убрано большинство остатков завтрака. Стулья задвинуты. Тихо. В том окне, подле которого прошлым вечером сидели Агата и Бёрнс, как обычно источник и редкий лес, и лишь где-то за ними вдалеке вздымаются нежно-зелёные, полные высокой густой травы холмы. Встанешь на них — и увидишь деревню по соседству ещё дальше, там, где оранжевеют в вечерней дымке крохотные домики, обнятые холмами. Полностью маггловская деревня. Их пастух регулярно приводит на зелёные холмы стада овец — россыпь белоснежного одуваньичнего пуха на копытцах. Небо же безоблачно и по-небесному голубо, постепенно очищается от клоков ночной синевы. Источник кристально чист при взгляде издалека и скрывает на своём кособоком повороте такой же кособокий мост-дугу. Для того, чтобы увидеть и его, необходимо чуть ли не перевеситься по живот через оконную раму. Северус пробовал. Даже дверь на то, что в поместье называют задним двором, раскрыта настежь. Он, по планам, этот самый двор, фактически оказывается даже не позади жилища, а где-то сбоку, но его географическое положение мало волнует; основной предмет интереса — это, бесспорно, яблоневый сад и стоящая ровно в центре покосая скамья, длинная и низкая, на которую садишься и внезапно обнаруживаешь, что твои острые коленки впиваются в твой живот. Почти что самое тихое место на всём участке земли. Центр притяжения для всех детей, приезжающих в гости и обожающих поиграть в нём в догонялки и получить уйму новых ссадин и синяков. Этот сад был здесь, кажется, всегда. Агате же, несмотря на большую страсть к уходу за флорой любого рода, не интересны были эти старые, повидавшие не одно поколение волшебников-долгожителей деревья. Северус напяливает на ноги первую попавшуюся ему обувь, стоящую на старом крыльце, и бредёт, почти не разбирая дороги, ведущей неизменно в одно и то же место, через траву к скамье. Тихое место обрушивается на него волнами звуков. Множество листьев шебуршат и шуршат везде, прямо сейчас и сразу, будто вдруг пошёл неопределяемый по источнику сухой дождь. — Доброе утро. Он не садится рядом, лишь встаёт за спинкой скамьи и, заложив руки за спину, задирает кверху голову, оглядывает небо таким взглядом, будто оно за эти короткие минуты вдруг перевернулось. — Доброе, — стрёкот спиц прерывается, Эдит Снегг улыбается уголком губ и поворачивает голову к внуку. — Ты там в облаках вчерашний день, что ли, ищешь? На это она не получает вразумительного ответа «да» или «нет», но зато Северус присаживается рядом и складывает руки на коленях, не имея ни единого понятия, куда их деть. Какое-то время родственники проводят в молчании, в ожидании, что второй скажет нечто любопытное первому, и если бы эти абзацы могли бы нарисовать собою кадр какого-нибудь умиротворенного кино, перерастающего из семейной драмы в безумный триллер, то всякий зритель мог бы заметить наконец-таки определенную хоть и не внутреннюю, но внешнюю схожесть героев. Внутренне, впрочем, они оба в какой-то одинаковой степени жалели о том, что Северус чисто гипотетически и логически может быть похож на своего отца. Внешне же, если переместить камеру и взглянуть на героев в профиль, то становится ясно, что такие вещи, как, например, нос, Северусом явно были унаследованы именно от Эдит, и это самое безобидное, что могло быть, а может быть будет ещё больше — и непонятно, как первый будет уживаться в магическом мире, переняв идеи, мысли и черты характера последней. Но это в будущем. Гораздо приятнее снова сфокусироваться на настоящем и не разводить странные думы. Гораздо приятнее переместиться в настоящее, в пейзаж летнего яблоневого сада с двумя одинокими фигурками на низкой скамье. — Агата и Бёрнс очистили спальню, ты видела? — Северус, копируя уже приевшийся в памяти жест, поворачивает голову к своей единственной собеседнице и слегка склоняет её набок. От этого движения крестик вновь выскальзывает из-под воротника, и, прежде чем Северус успевает спрятать его обратно, Эдит без лишних вопросов и слов протягивает к цепочке руку, аккуратно подцепляет крестик на ней и поворачивает его лицевой стороной, как и должно быть. Её этот символ не беспокоит ни разу. — Видела. Страх и ужас, — она пожимает плечами. — Наоставляли отметин на полу и стенах и так и уехали. Хотят выбрать новые обои, мебель и прочую…белиберду. Они отчего-то решили, что нужно освободить именно кладовку. Ещё бы в чулан под лестницей ребенка поселили. — А он у нас есть? — Пока что не было, — Эдит тяжело вздохнула, отвернулась и в пару легких движений заправила за ухо выбившиеся из пучка седые пряди. С началом каждого нового учебного года она заново красила волосы в угольно-чёрный, но летом с этим заморачивалась в разы меньше. — А я предлагала, между прочим, освободить гостевую комнату. — Главное — не признаваться, что новая спальня когда-то была кладовкой. Новому мальчику, я имею ввиду. Совсем нехорошо получится. Эдит хихикнула. — Уж ты-то и проговоришься, я вот что думаю. Северус неопределенно пожал плечами. — И какой план у тебя на сегодня? — спросил он, выпрямляя ноги. — Отсутствие любых планов, — желая показать, что этим утром говорить особо не о чем и что разговор постепенно подходит к концу, Эдит снова взяла в руки спицы. — Дурить и хозяйничать будем в четверг. Новый жилец будет у нас в пятницу. — Агата об этом сказала? — Хуже: здоровенная почтовая сова спикировала вместо нашего окна прямиком в куст белых, только недавно Агатой выращенных роз, под ним, — как бы Эдит ни старалась состроить опечаленное выражение лица, губы её предательски искривлялись в улыбке, способной сдерживать за собой только отчаянный и сильный смех. — Эта зверюга ещё успела оттуда вылезти, залететь в столовую и отдать конверт твоей матери, а не Агате. Как-то страшно неловко вышло. — Она расстроилась? — Мать твоя? Посмеялась, да и только. Если ты про Агату — ну так да, такой пунцовой я её не видела с того момента, как ты уронил поднос с двумя чашками из сервиза. О, это было легендарное дело, свершившееся пару месяцев тому назад по абсолютной случайности, но раскрошившее вдребезги белые низенькие чашки с узором из маленьких розовых птичек и диких цветов. — А сова — та ещё довольная морда, — Эдит всё-таки снова отложила спицы. — Шпионила за Агатой с Бёрнсом, пока те не уехали из города. И вернулась ко мне обратно. Она вдруг подняла голову, поглядела в одну сторону, в другую. Северус повторил это движение, но ничего нового не увидел. По крайней мере, он так считал. — Вон! Всё сидит! — и Эдит указала пальцем в сторону ограды. И правда: в окружении примыкающих к самому краю участка яблонь, переваливаясь с боку на бок и явно не желая улетать, расхаживала откормленная, здоровенная сова тёмного, почти чёрного оперения. Жёлтые глаза её были как два фонаря. Если она и занималась какими-то своими делами, то теперь перестала. Эдит с Северусом уставились на неё, она — на них, с видом таким, будто два этих человека каким-то загадочным образом оказались у неё на участке, и она понятия не имеет, что с ними делать. Северус примерно прикинул, что он бы с трудом удержал эту птицу на руках как, например, кошку. На светлом фоне июньского города, зелени яблонь и цветущей природы сова смотрелась как несуразная клякса, погубившая чудесный пейзаж художника, который только и хотел, что подписать готовый рисунок. — И она не улетает? — Пока что нет, — Эдит пожала плечами. — Если не улетит до того, как тебе придёт письмо, я с радостью отправлю её с тобой в Хогвартс. Как будто осознав, что говорят о ней, сова расправила крылья и, совершив могучий прыжок, перелетела на яблоню поближе к собеседникам с грациозностью толстой курицы. Она не отводила взгляда. Поворачивала голову так и эдак, но не переставала смотреть. — Мне кажется, вы чем- то похожи, — Эдит слегка ткнула застывшего в одной позе Северуса затупленным концом спицы в плечо. — Иди-ка ты лучше завтракай. Внук, с трудом переводя внимание на что-то иное, сказал ей нечто смущенное и неразборчивое, рывком поднялся и с ещё большей силы рывком повернулся в сторону двери. Как неповоротливое скопление шарниров был он в тот июньский день, не подозревая, что будущее заставит его быть подвижнее в сотню раз. И стоило ему исчезнуть в дверном проёме и застучать на кухне дверцами шкафов и посудой, как сова, не обращая внимания на Эдит, чуть было не свалилась с ветки, неловко опустилась в густую траву и, нелепо покачиваясь, направилась в сторону входа в дом. Если трава была для птицы бурлящим морем с островами-титанами в виде яблоневых деревьев, то сама она считала себя исполинским кораблём с алым парусом, который упрямо следует по курсу в разыгравшийся шторм. *** Северус переступил через порог, оказался в кухне, и пока его руки ставили кипятиться воду в чайнике и искали именно его кружку среди множества чужих бокалов, голова его вмиг занялась чем-то своим. Он раз за разом прокручивал у себя в памяти разговор с Эдит и не мог отделаться от навязчивого, непонятного ощущения: кажется, он что-то забыл. «Забыл что?» — спросил Северус сам у себя, делая большой глоток. Содержимое кружки, высокой и слегка кособокой, здоровски обожгло ему горло и не оставило ничего, кроме привкуса корицы. Голова не давала ему никакого ответа в сегодняшнем дне, и он принялся рыться в прошедшем, но с неизмеримым упрямством воспоминания дальше уборки в библиотеке не пускали его. Он несколько раз коснулся воротника. Крестик снова был отправлен им под воротник и оставался на своём месте. Из той большой пучины собственных мыслей, куда он всякий раз погружался как выдавался случай, его не смогла выдернуть даже сова. Эта самая птица, оказавшись на пороге и осознав, что на неё не обращают ровно никакого внимания, с повышенной готовностью расправила исполинские крылья и пулей вылетела в окно, в сторону зелёных холмов и источника. Северус отвлёкся на минуту, увидел боковым зрением, что птица описала солидную дугу над прозрачной водной гладью, и переместил своё внимание на наскоро сделанные бутерброды. Неизвестно, сколько она кружила там, но сова с повальным грохотом влетела обратно уже в тот момент, когда Северус домывал посуду с завтрака вручную. Он так ничего и не вспомнил, зато наслаждался тем, что может в тишине сам помыть чашки да тарелки. Левая рука, правда, всё ещё тягостно его слушалась. Кожа на ней была темнее, грубее, пальцы же казались короткими, ногтей не было вовсе — словом, это была самая обычная человеческая рука, какую часто можно увидеть на детских рисунках. Северус пользовался ей как можно реже: левой рукой он с трудом удерживал хрупкие чашки, приподнимал полосатую керамическую сахарницу, мешал сахар в чае и перелистывал плотные книжные страницы. Смотреть на то, как сгибаются на ней пальцы — точно также, как двигать глубоко израненным предплечьем и видеть, как из него течет кровь. Это логично. Это ожидаемо. Северусу странно видеть даже то, как эту самую левую руку омывает тёплая вода из крана. Эта презабавная мысль — что его будто поломало на две несуразные половинки, — снова ввинчивается в голову и вдруг какая-то тихая, робкая вспышка воспоминания осеняет его. Он думал ровно то же самое, когда смотрелся в зеркало перед сном. Северус оглянулся через плечо и, желая посмотреть на время, прямо так, с домытой чашкой в левой руке, намертво в ту вцепившуюся, и закинув на плечо клетчатое полотенце, сделал несколько широких шагов из кухни. Во всяком случае, тут читателям явно пригодится от руки нарисованный план поместья, конкретно первого его этажа, но, дабы не пугать непривыкших, самым лучшим решением будет облечь этот самый план в маленькую текстовую форму и уменьшить его до размеров именно кухни. Отчего считаем важным донести вот что: кухня, если бы она оказалась на карте поместья — это то самое с виду неправильное, большое помещение с ведущим из него множеством выходов. Один из них направит вошедшего на задний двор, с яблоневым садом и скамьёй, его вы уже знаете. Второй, ведущий в прихожую, да будет вам знаком. Третий — это широкие, дубовые двустворчатые двери, ведущие в малую гостиную (не сомневайтесь, большей уже нет и в помине), а четвертый совсем не приглашает никакого гостя в сокрытую в полумраке комнату, принадлежащую Эйлин Снегг. Как приятно снова называть Эйлин по этой чудесной фамилии! Но суть в том, что Северусу понадобились часы. Механические напольные часы с маятником и в окружении вечно запертых книжных шкафов были его целью. Он привык, что многие вещи делает медленно, и желание отметить, насколько он припозднился со своим пробуждением, стало его новой маленькой мотивацией. Однако, определенно, в этот самый миг новый гость дома на окраине решил, что плечо Северуса ему дороже любого здравого смысла: сова, имени которой, к сожалению, к описываемому моменту не знал ни автор, ни жители поместья, со всей возможно присущей ей аккуратностью, приземлилась юнцу на плечо. В своей голове Северус уже успел придумать ей несколько новых кличек, но язык не повернулся их сказать; в поместье запрещено было ругаться бранью нецензурного порядка. От тяжести чужих перьев и наетого веса Снегг младший резко крутанулся. Ему будто на плечо вдруг взяли и, хихикая, положили здоровенную гирю. Руки ослабли на самое мгновение, но его было достаточно, чтобы непослушная левая рука выпустила чашку и при падении на пол та разлетелась на куски. Северуса пару раз знатно хлопнули крыльями по затылку и ушам, в глазах промелькнуло что-то чёрное, и птица отскочила от него, плюхнулась неуклюже, но тут же снова вскинулась. Северус шепнул нечто скабрезное себе самому, осторожно выпрямился. Он тут же замотал головой, ища виновницу сего происшествия, и, не в силах не заметить откормленный чуть ли не шар из чёрных перьев, бессильно махнул на неё рукой, прогоняя. Взгляд его переместился на остатки-останки чашки, из головы снова всё разом выветрилось, а из сердца выскочило то непонятной природы довольство, зародившееся, когда он пару минут назад — всего парочку! — радовался, что может помыть посуду сам. И якобы ничего не случится такого. «Ну вот, опять,» — подумал он, поднимая с пола смятое полотенце, также ставшее жертвой гравитации. Правое плечо у него слабо заныло, видимо, всё-таки остались отметины от совиных когтей. Сердце у него уже не ныло. На этот раз разбил своё, а не чужое, и на том спасибо. Он как-то страшно привык за почти три года проживания что-то ломать, и слышать звук разлетающихся осколков для него было примерно также, как открывать глаза по утрам — просто и обыденно. Стараясь лишний раз не шаркать ногами, он направился в сторону кладовой в поисках совка и какой-нибудь щётки. Однако, когда он явился со всем необходимым обмундированием на место происшествия, нечто невнятное произошло: Северус увидел, как его кружка, немножко кривая с одного бока и с несоразмерно толстой ручкой, стоит ровнехонько в центре обеденного стола, целая и невредимая. Если сердце было в нём, то оно пропустило удар и вдруг ледяной глыбой уехало вниз. Северус, возвратив щётку и совок на законные места, вернулся в кухню, полный озадаченных, ещё не до конца оформленных мыслей. Он с невероятной чёткостью осмотрел всё в кухне: зелёные холмы с высокой травой, чайник, старенькие кресла с высокими спинками, чопорные стулья с тонкими ножками, ещё не высохшие, свежевымытые тарелка и ложка — все возможные свидетели не стали жертвами произошедшей перемены. Сова же в прямом смысле куда-то улетучилась, её не было видно ни из одного окна, ни из второго, ни из другого. Он даже сунул голову на «задний двор», прошёлся немного, не доходя до скамьи, и картина ему показывалась одна и та же; Эдит, правда, сидя на скамье и напряженно вслушиваясь в то, что происходит на кухне, не могла не заметить этого движения. — Всё у тебя тут в порядке? — она появилась в дверном проёме в тот момент, когда Северус ставил свою чашку к остальным на верхнюю полку посудного шкафа. — Чашка опять собралась, — отрывисто ответили ей. — Сама. Голова у Северуса концентрировалась лишь на том, как бы приставить свою здоровенную кружку среди прозрачных бокалов так, чтобы ни какой-то из последних не выехал вперёд и не улетел вниз (поместье, как уже обсуждалось и указывалось, стояло на окраине, но на невероятно кривой окраине, так что пол в кухне-столовой был определенно наклонен). Голова у Северуса еле могла взять вот так и связать слова из ничего, в то время как руки были заняты ужасно важным делом. Если уронит, то во второй раз эта странная магия не сработает, определенно. Эдит лишь покачала головой и изобразила на лице выражение, более определяемое как «лёгкая досада». — Ну так славно же, что всё починилось само, — она передернула плечами. — Разве это не удобно? — Мне больше нравится, когда посуда бьется и я точно знаю, что она останется разбитой. Северус примостился на один из пустых стульев, как только закончил до этого незамысловатую рутину, и его как-то странно дёрнуло, и он про себя добавил, мол, касается это правило всего и вся. Воспоминание о том, как окна в маленькой классной аудитории взорвались сотней осколков около года назад, взметнулось из глубины маленького ещё сердца, булькнуло, не успело пробиться повыше и снова, насильно-привычно задавленное, утонуло. Да, было такое. Одноклассник повыше кинул его полупустую сумку своему другу на другом конце кабинета и не среагировал на просьбу отдать. Осколки вмиг собрались в пожелтевшие от времени стёкла, стоило только преподавателю зайти в комнату. Эдит прислонилась к дверному косяку, сложила руки на груди. — Вот что я тебе скажу, любящий битую посуду ребёнок: помнишь мои слова о твоей сегодняшней нужности? Её голос от похожего на ласковый приобрёл те педагогические нотки, какие слышал каждый её ученик в полутёмном кабинете зелий, когда она в последний раз уточняла, стоит ли повторять задание. Северусу они были ведомы впервые, да он и не отличил их от её обычного командного тона — ему это ещё не приелось. — Да, — ей отвечали, не поднимая глаз. Если бы воспоминание, озарившее Северуса теперь, вдруг заимело физическую форму, то оно бы определенно стало падающей звездой: такая, знаете ли, маленькая, но хорошая блестящая мелочь. Так вот оно, что. — Лучше тебе сходить за мясом до того, как настанет полдень, — и Эдит медленно, ловко огибая стол, отлипла от дверного косяка и буквально проплыла в сторону прихожей. — Сегодня обещают ужасную жару. Северус будто приподнялся из туманного сна, в который не успел ещё полностью провалиться — всего-то на миг засмотрелся на свои колени, — и озадаченно огляделся ей вслед. Причинно-следственная связь всколыхнулась в его уме и сложилась в известный факт, с недавних пор известный: за походом в магазин за мясом обычно следует душный вечер, когда он вертится на кухне. Он, сам того не удумывая, слегка прикоснулся к бугорку крестика под воротником — а казалось, что вдруг почувствовал, как забилось снова сердце. Позвольте же объяснить Читателю: как бы Агата совместно с матерью не желали бы оградить Северуса от домашних дел ещё с апреля, Эдит приручила его к кухне ещё с марта месяца, будто предчувствуя скорую «изоляцию». Первым двум было всё равно на книги и дела юнца в библиотеке — они не были её частыми посетительницами, нужные тома хранили у себя в комнатах, и лишь Эйлин иногда переступала порог того помещения дабы развести руками и чуть натянуто, но по большей части искренне сказать: «Какой же порядок!». Эдит же наполовину искренне раздражалась от мысли, что внук с незаурядным для его возраста рвением раз за разом копается в пыли и старой бумаге. Оттого и решила, что приобщить его к горячим противням, отсчитыванию необходимого количества яиц на количество высыпанной в широкую миску муки, покупке продуктов и наблюдениям за духовкой гораздо проще и полезнее. На любые возражения Агаты у неё имелось стойкое желание хоть самую малость внедрить в мальчика не то апатичное отношение к приготовлению еды, какое поддерживалось и демонстрировалось значительным множеством мужчин в округе, включая даже Бёрнса, меланхолично-спокойно курящего с запрятанным глубоко знанием, что отставь от него жену — и он наверняка сильно пострадает от голода спустя шесть часов. Словом, сам Северус не то, чтобы был против. Какая-то его мрачная, прошлая жизнь, от которой они с матерью уехали, сделала его ребёнком, обожающим приносить практическую пользу. И теперь, несмотря на малое количество сна, он, определенно, был вполне готов отправиться в маленькое путешествие за сыром, мясом, мукой и ещё Бог знает, чем. Он привык видеть, как готовят без применения магии. И ему нравилось видеть, как Эдит, такая серьёзная, при первой встрече пугающая (о, да, первые два месяца совместной жизни он страшно её боялся), кажущаяся отчаянной белоручкой, засучивает рукава и принимается за хозяйство. Обычно вручную готовились пироги — и получались, и подавали их к приходу внезапных гостей, с толстым слоем теста, золотистые, полные разного рода начинки, и ели их с неделю. Словом, Северус напрочь тут же забыл про то, что ему необходимо будет тащиться окольным путём с тяжёлыми сумками, а затем в утомлении ждать вечера и когда его позовут (знаете, такое время, мол, ты ничего не можешь взять в толк и только ждёшь того-самого-события), воодушевление будто выпрямило его позвоночник и заставило подняться со стула. Он снова будет полезным! Он опять окажется нужным! И никакого взрыва в кабинете как и не бывало! — Я уже пойду собираться! Ему ничего не ответили. Он только услышал, как из старой тетради на полке в прихожей вырывается лист, в выдвижных ящичках ищется перьевая ручка, и всё это — ради того, чтобы сделать список всего необходимого. После переезда список продуктов стал не несбыточной мечтой из той жизни, где стоит странный выбор между приобретением хлеба или крупы на одного человека, а оказался необходимым средством коммуникации (тоже не есть нормаль, но пережить такое в экстраординарной ситуации можно). Ради прогулки в магазин Северус был готов терпеть солнце, тяжести, шум, и — самое главное, — «вторую кожу». Эта водолазка со вшитыми перчатками с обрезанными пальцами на то и называлась «кожей» — такой уж тонкой она являлась. Её основное назначение заключалось в том, что она прятала под собой не шибко симпатичную левую руку, шею и плечи от шибко любопытных окружающих, каких в городе собралось беспрецедентное множество. И по обыкновению, так как носить «кожу» отдельно не представлялось возможным, на неё обязательно надевалось что-то сверху. Но «кожа» не была бесполезной: она к тому же защищала ожоги Северуса от палящего солнца, а её более толстая и тёплая версия хорошо согревала зимой. Она стала ему как родная, и пусть поначалу он противился этой странной одёжке, то вскоре привык и стал находить что-то важное и интересное в том, чтобы подобрать под цвет «кожи» свитер или рубашку в школу. Всего этих самых водолазок у него образовалось в шкафу предостаточно, им выделялась отдельная полка, на которой все они были разложены по цветам: три чёрных, две — нечто среднее между белоснежно-белым и просто бежевым, и несколько тёмно-синих, тёмно-зелёных и коричневых. Северус, если бы не переехал, и представить не смог бы, чтобы вдруг у него на одной полке оказалось так много разной одежды. *** Солнце не опалило его, а лишь мягко обогнуло масляно-жёлтыми, горячими лучами. От порыва тёплого ветра зашелестели золотые и зелёные клёны, зашуршали огненным ковром алые бегонии и россыпи бархатцев. Закачалась высокая, по щиколотки, давно не стриженная трава. Маленькими голубыми пятнышками прошелестели в безумной цветочной волоките робкие колокольчики. Ни одной живой души не было за оградой, а перед закрытыми воротами лениво покачивались цветки розового бальзамина. Кто-то на соседней улице, подходившей довольно близко к не самой лучшей дороге, отделявшей поместье от остального города, открыл окно, и теперь в надушенный запахами мороженого и свежей краски воздух просачивались первые звуки классической музыки. Где-то далеко прозвучал велосипедный звонок. Еле слышно доносились до поместья отголоски стройки. В светлой рубашке, в новых, недавно купленных джинсах и ботинках, с огромной сумкой на плечо, с какой его часто отправляли только в магазин, Северус почувствовал себя необычайно ново и по-особенному в этом привычном мире, где его поразила так разлившаяся вокруг красочность и свежесть. Он наскоро заново перечитал выданный ему список, проверил наличие денег с левом кармане, и медленно, искренне стараясь не шаркать ногами, двинулся в нужную ему сторону, и шлось ему легко и приятно, не так, как в прошлые лета, когда он отчего-то шугался и опасался встретить на пути одноклассников и одноклассниц. За границами поместья начинался самую малость другой, более вышколенный и компактный мир: Бейквелл условно делился на «старый» и «новый». Границы «старого» были непоколебимо огромны. В них Бейквелл представлял из себя нечто вытянутое, плотно заставленное деревянными домами, испещренное узкими улочками и множеством лестниц, обрамлённое районом с магазинами и лавками с одного края и высоким зданием библиотеки, совмещенной с театром — с другого. В «старом» городе находилось место для всех, жили в нём и верующие, и маги, и неверующие. В нём друзья и знакомые каждый раз встречались около лавки с сыром и творогом по субботам; женщины в возрасте, Божьи одуванчики с Библиями в ярких обложках, шушукались в тени вязов и советовали сходить к местной гадалке; консервативное семейство, чудом олицетворявшее собой пёстрое клише «американской мечты» пятидесятых годов, тайком ходило лечить к одной из ведьм ребёнка, и все об этом знали; с началом зимы юные девочки, ученицы воскресной школы, обходили половину домов и искали добрые руки, в которые можно было бы отдать уличных котят и щенят; весна наставала не тогда, когда окончательно растаивал весь снег, а когда все соседи в округе начинали шушукаться о том, что дети массово прогуливают уроки, ведь выступило солнце, потеплело, и им совсем не хочется лишний раз сидеть в унылом классе. Часть «старого» города сгорела ещё до того, как Северус с Эйлин переехали. Не стало одной половины деревянных домов, жители другой поспешно уехали из Бейквелла; маленький мир покинуло величавое, запомнившееся многим по ярко-красным ступеням, здание, объединявшее под своей крышей театр и библиотеку. Выжил только тот край, где располагались магазины, да дома на окраине — поместье Снеггов относилось к этой категории. На месте сгоревших жилищ стали выстраивать новые, более цветастые и глянцевые, приосанивать к ним белые низенькие заборчики. Заново отремонтировали дороги, по-новому высадили вдоль них аккуратные рядки акаций и клёнов. Школу покрасили свежей краской, выбелили церковь без особой надобности, да натолкали везде табличек и цифр; теперь у каждой развилки нашел себе место указательный знак, а на дверях появились позолоченные, сладко блестящие в лучах солнца, номера. В новые дома заселились новые люди, такие непохожие на прошлых, и это событие с концами уничтожило все нормы и обычаи «старого» образа города. Все соседи теперь жили как кошки. Сами по себе. Они с натянутыми, совсем заметно неискренними улыбками смотрели выступления хора воскресной школы; лавки теперь интересовали лишь старушек в возрасте, в Бейквелле же взрычали первые автомобили и поездка в соседний город за покупками при наличии лавок и магазинов разного порядка под боком стала обычным делом; церковь перетянула на себя одеяло влияния и теперь советы сходить к местной ведьме или гадалке за зельем или предсказанием вместо смеха вызывали гиперактивное шиканье. Новое и яркое, наслоенное на обгоревшую, скорее всего ещё не восстановившуюся после пожара землю, жадно облепило благодатную территорию с источником, зеленью вокруг и относительным спокойствием. Новое вытесняло старое, а старое изо всех сил вцепилось в место своего пребывания и, кажется, не собиралось уходить. Так две разные части города кропотливо уживались друг с другом, всё-таки наровя когда-то да искоренить друг друга в молчаливом противостоянии, где никто не выказывал недовольств, а лишь смотрел на оппонента, еле слышно фыркнув или вздохнув и обязательно отводя глаза в сторону. Пышная кудрявая зелень зашелестела над головой Северуса от порыва ветра. Ходил он быстро, и пока что не утяжеленная ничем сумка моталась из стороны в сторону от его пружинистой походки и глухо хлопалась о его бедро. Какое-то время девчонки, с которыми у Северуса установились взаимоотношения, не тяготеющие ни к дружбе, ни к неприязни, так и норовили указать ему, что он — тот ещё утенок. Не в плане, что гадкий, тут же извинялись они, если он вдруг мог услышать кусочек зашифрованного детского разговора о себе. Они всегда имели ввиду то, как он ходит, переваливаясь с ноги на ногу. На пути утёнку никого не встретилось и встречаться на планировалось. Он, пока Читатель отвлекся на самое что ни на есть краткое изложение более современной истории города, уже миновал поместья бывших соседей-магов, тянувшихся по левую сторону от кривой дороги; малость постоял поближе к тому дому, из окна которого короткая, милая и летняя классическая композиция сменялась мелодией, отчётливо угадываемой им как «Танец на саблях», прослушанный как-то страшно давно; послушал эту самую музыку, сунув руки в карманы и то и дело нащупывая на самом их дне прохладные монетки мелочи; а затем отправился дальше, и вскоре вышел за пределы «нового» Бейквелла, в тот выгоревший пустырь, где разрушенные пожаром прогоревшие дома уже убрали, а что-то приветливее построить не успели. Здесь в необъяснимом количестве всегда водились животные, будто охраняющие витиеватую бледную тропу, ведущую к району с прилавками. Вот и сейчас вокруг Северуса завились, закрутились пушистые собаки с черными мордами и мокрыми носами, по-озорному блестящими глазами и мягкими ушами. Маленькие и крупные, навязчивые и не слишком. Они своей пушистой гурьбой заставили его остановиться, тщательнейшим образом обнюхали и, осознав, что лопать ткань и монеты им незачем, медленно стали разбредаться в стороны. А затем какая-то слишком крупная тень с распростертыми крыльями стремительно мелькнула в поле зрения, и — Северус даже не успел поднять глаза к небу, дабы понять, что же это такое — большой клубок тёмных перьев, стремглав, пикировал вниз. И всё для того, чтобы вывернуть траекторию полёта вверх когда до земли оставались считанные миллиметры, промчаться над самым выжженым пустырём и влететь в толпу собак. Те заметно испугались. Вдруг поднялся такой лай, такой гомон! Закрутились пушистые собаки с чёрными мордами и мокрыми носами, запрыгали, по-трусливому заблестели их тёмные глаза. Клубок перьев же всё ещё оставался в воздухе. Он взмыл в небо и снова бросился вниз, только на этот раз вдогонку за самой крупной и откормленной псиной. Погонял одну, вторую, другую, выделывая в воздухе «восьмёрки» и прочие виражи. Хлопали крылья, что-то щёлкало, лай взвывал вновь и вновь и разрезал своею громкостью летний воздух натрое, а Северус в свою очередь пытался и сам скрыться: обстановка внезапно сменилась, а резкие звуки лая, и без того вводящие в панику, лишь набирали обороты. Он, кажется, даже побежал. Сначала просто засеменил в нужном направлении, и при каждом новом взрыве звука плечи его сгибало так, будто ему раз за разом их грузили кирпичами, а затем даже перешёл на то подобие бега, какое имелось в навыках. Он только забыл про это зыбкое, непонятное чувство, когда желается лишь мигом скрыться с глаз чужих, а теперь оно вернулось снова и ввилось в картину маршрута, который всегда считался им самым «безопасным» и спокойным. Когда первые низкие домики и покосые прилавки стали ближе, Северус остановился, оглянулся. Собаки сбились в одну кучу, чёрно-рыже-серую, и пытались цапнуть зубами нахальный перьевой клубок с исполинскими крыльями, наворачивающий вокруг них круги и овалы. Клубок нырнул в столпившихся собак. Послышались писк, визг и собачий скулёж. Клубок вынырнул из их стайки, пронёсся низко-низко над землёй, и за ним было погнались особо отчаянные, да только он был быстр и неуловим… И спустя пару мгновений приземлился ровно напротив Северуса, а точнее — на козырьке старой деревянной сторожки, с которой условно и начинался район с прилавками. На него смотрели знакомые глаза. Это была та же самая сова, спикировавшая на его плечо недавним утром. Мелкую рану тут же неприятно засаднило. «Опять ты?» — произнёс Северус одними губами. Он повернул голову, примерно по расстоянию прикинул: скорость у птицы знатная. Сова что-то коротко свистнула ему в ответ, скукожилась да тряхнула крыльями. Маленькие перья, чёрные капли посреди подкрадывающегося зноя, плавно закружились в не успевшем насытиться жарой воздухе и осели на землю. Стараясь не обращать на сову иного внимания, Северус поудобнее перехватил сумку, заново проверил деньги в кармане и выудил оттуда сложенный в маленький треугольник список. Решил перечитать пока стоял в прохладной тени — на солнце находиться трудновато было, даже если ещё не настал полдень. Левый глаз почти переставал тогда видеть, пусть и не отличался остротой зрения, слезился и что-то в нём кололо и резало. Почерк у Эдит Снегг был страшно-размашистый и полный завитушек. На большом листе выглядело эффектно и красиво, но при попытке мелчить почерк становился лишь одним огромным сборищем обводок, овалов и еле заметных цифр. Так и сейчас. Северус обнаружил, что и вторая сторона листка беспощадно исписана, и губы его скупо поджались. Там было указано всё: от муки и яиц до трёх жирных рыбин, название которых никак не могло сложиться в одно слово и смешивалось с соседним; не обошлось без чая, обязательно чёрного и намудреного какими пожелается травами; не были забыты ягоды, говядина и зелень, лимоны, кислые зеленые яблоки, сливы, куриные бёдра, бутылёк уксуса, буханка белого хлеба… Страх как много всякой всячины. Северус даже при прочтении почувствовал, как в явно не пустом желудке пробилось первое чувство голода. И смекнул, что намечается нечто ужасно грандиозное, ведь продуктов было слишком много. Он задрал голову кверху, глянул на редкие полупрозрачные облака и прикинул, каково ему будет всё это «чудо» нести до дома. А готовить! Ладно, помогать готовить, но, если всё, везде и сразу — что, будут они до полуночи на этой кухне куковать?.. Ситуация осложнилась ещё и другим обстоятельством: почти все прилавки и магазины в этот понедельник решили прикинуться старой заброшенной сторожкой на входе. Двери пестрили табличками с громогласным «ЗАКРЫТО», а полки выставляли напоказ лишь пыль. Это было в последние месяцы почти что единогласным их состоянием. Но около одного из магазинов, где обычно кроме персонала не было ровным счетом никого, столпился народ. Много разнопестрых людей внутри выстроилось в такую очередь, что её хвост вываливался неуклюжей гусеницей на улицу и рассеивался то так, то сяк: в ожидании палящего солнца незнакомцы вокруг прятались в сухой тени то одного бесхозного здания, то второго. Это был одноэтажный, побитый жизнью магазин, куда Северус таскался всегда. Его единожды послали туда со списком года три назад, и он ни разу не изменил своего маршрута. Привыкшая видеть у себя только людей на своих дух ногах, извилистая и кривая улочка торгового района пестрила огромной пробкой из машин. Пустых. Их выгоревшие на солнце бампера и наивно-округлые передние фары тупо пялились в небо и на брошенные помещения вокруг. Магазин же, главный объект сегодняшнего интереса, представлял из себя обычное такое здание: плоское, неприметное, больше похожее на бетонную коробку или пустой склад, в стенки которого неумело натыкали маленьких окошек. Прошлый хозяин держал его в непоколебимой чистоте, вручную белил каждый сезон стены внутри и снаружи (и Северус всякий раз, заставая его с кистью в руках и в аляповатом фартуке, вежливо здоровался, слегка склонив голову), а после, вооружившись тряпкой, сам мыл окна, а затем, разнежась по обыкновению своему на косой табуретке в углу непосредственно около прилавков, шутил что-то с продавщицами и советовал каждому пришлому куряге купить те или иные сигареты. Но он уехал после пожара, куда — непонятно, но здание досталось в итоге кому-то из его друзей. Здание осталось, работники тоже. А меж тем магазин пришел в то унылое запустение, какое не выметешь жесткой щёткой и не выветришь в приоткрытое окно. Стёкла стали желтеть, стены — сереть, а прилавки стабильно продолжали хрустеть и ломиться от тех тонн продуктов разного толка и сорта, которые на них вкладывались и зачастую там же тухли. Часто Северус приходил в это просторное внутри местечко и понимал, что он совсем один в нём из посетителей. А сегодня — р-раз! — и вот какая толпа. Северус, почувствовав, какими ватными вдруг стали ноги, прошёл ещё пару шагов по направлению ко входу (входной дверью служила та тяжелая металлическая дверь, какую обычно ставят в новых меблированных квартирах), и услышал, как сзади что-то глухо бухнулось. Он оглянулся. Чёрный комок перьев, именуемый совой, не рассчитал время и решил снова приземлиться на его плечо именно после того, как он сдвинулся с точки координат. Чёрный комок перьев тут же поспешно встал, отряхнулся и, заметив, что на него обратили внимание, перелетел быстро-быстро на один из пыльных, дырявых в нескольких местах козырьков закрытого заведения, бывшего пивной, нахохлился, не сводя со своей человеческой «жертвы» жёлтые, по-охотничьему блестящие глазки. Полная женщина в ярком платье где-то справа захихикала, толкнула локтем своего высокого то-ли брата, то-ли мужа, и указала на сову одной рукой, другой обмахиваясь шляпой с широкими полями. Троица мужиков, похожих друг на друга из-за наголо бритых голов и схожей расцветки одежды, загигикали, заулыбались, глядя на птицу. Северус дёрнулся: ему снова показалось, что смеются над ним, и это окончательно примяло его бодрый настрой, который он старался хранить с начала пути. Ладони у него вспотели, лёгкие задышали часто и глубоко. От толпы около входа исходил страшный гул говоров и шуток, и он вдруг совсем выбил мальчика из колеи. Северус как в полусне огляделся в поисках тени, нашёл её, а вместе с тем обнаружил и нежелательное, липкое внимание со стороны окружающих. Северус прижался спиной к тёмно-синей стене бывшей пивнушки, ища поддержки изо всех сил сжал лямку сумки, потупил взгляд. С интересом неподдельного характера захихикали лысые у входа; странно и резко замолчала семейная пара с широкополой шляпой; во всей той части очереди, вывалившейся настолько далеко, что не было возможности уловить слухом сплетни и ругани между продавцами и покупателями, сработала цепная реакция и даже самый незаинтересованный гражданин повернул голову до хруста в шее, чтобы взглянуть на мальчика около пивной с полуистершейся вывеской. А затем как-то смутиться, отвернуться, шепнуть на ухо близкому собеседнике нечто нечленораздельное и искренне стараться не глядеть в ту сторону. Стоявший немногим поодаль от Северуса высокий долговязый подросток не удержался от того, чтобы отвинтить свой взгляд от комикса в яркой глянцевой обложке, тоже взглянуть и хмыкнуть. «У-у-у… Вжарило парня, конечно» — донеслось откуда-то со стороны входа в магазин, но Северус уже не слушал. Он боязливо поднял глаза, обнаружил, что на него ещё посматривают, и снова отвёл взгляд. Правая рука его беспечно и исступленно сжимала лямку сумки. На него смотрели с жадностью, присущей всякому взгляду, какой смотрит на отрубленную конечность и борется внутри с противоречивыми чувствами, напоминающими отвращение и интерес. Левая часть лица у Северуса была перекособочена. Розовый ожог — одно большое кривое пятно бугристой и неестественно гладкой кожи — облепил плотной молочной пленкой его подбородок, половину рта, искривил частично нос, ухо, сделал верхнее веко левого глаза одним большим налившимся багровым синяком, из-под которого на мир стыдливо смотрел невидящий глаз, который любой яркий свет резал как сочную луковицу острым ножом. Клоками ожог утыкался в линию роста волос: Северус носил длинные, до плеч, пряди, чтобы скрывать острый росчерк от ожога на голове. Это розовое пятно обтачивало подбородок своего владельца, ползло гадюкой вниз по шее, по левой её стороне, и ныряло под воротник «второй кожи», и стягивало там, под слоем рубашки и «кожи» всю левую руку без ногтей и с толстыми, неуклюжими пальцами. Он услышал про «вжарило» и даже немного посмеялся, тихонько, так, как присуще было только ему. И снова машинально дотронулся до того места на груди, где должен был висеть крестик. Северусу это показалось презабавным: он помнил, что тогда было тепло, что его обожгло со страшной силой, что нечто витиеватое и хлесткое ввилось в его левую руку и заставило кровь закипеть. Так что да, его точно вжарило. Он продолжал молча, то и дело потаптываясь на месте, стоять, опустив голову. Некоторые пряди выбились из собранного хвоста, упали на лоб и глаза. Очередь не двигалась. Гул нарастал, а его издаватели будто бы прикипели к земле и обломанному магазинному порогу. Изредка очередь распихивали особые счастливчики, тащившие в руках здоровенные пакеты с овощами и зеленью, молоком, и, изнывая от усталости, брели неопределенно долго до своих машин, на ходу прикидывая, как же теперь выезжать. Северус и сам прикипел к спасительной стене как перекипевшее кофе к поверхности плиты. Но тень всё уменьшалась, жара он натерпелся за последующие долгие минуты сполна, отчего в нём зародилось ещё непонятное, но вполне опасное ощущение: зуд. Подставлять ожог солнцу и торчать с ним в особой духоте было немногим опасно: после этого ожог весь распухал, чесался и до того краснел, что оттенок этот мог сравниваться с оттенком следа сильной, до одури жесткой пощёчины. Этот цвет Северусу уже был знаком, но отметины от чужих кулаков и ладоней проходили быстро, а вот управляться с воспаленным ожогом, которому никуда не деться с лица, являлось делом куда более тяжким. Воспаление делало его бездеятельным: на лице будто наживо жарили яичницу с тремя яйцами и жирными кусками бекона, и двигаться не хотелось, и дышать становилось трудно, отвратительно… Северус при одном только воспоминании о данном почувствовал подкатывающий к горлу ком тошноты. Кто-то из впереди стоящей толпы устало застонал: «Ну отчего же так долго?!». Голос звучал тоненько, раздраженно, и, по примерным прикидкам, исходил из толпы у самого входа, и обладала им дама-обладательница густой копны тёмных с проседью волос, хозяйка обиженной жизнью маленькой собаки, то и дело тявкающей у неё в объятиях полных рук и изнемогающая от солнечных лучей. На это всё ещё стоящий рядом подросток вдруг вскинул голову. — Мяса в городе нет. Несколько человек лениво глянули на него. — Всё в городе закончилось, поэтому мы и приехали сюда, — как-то погромче и отчетливее повторил долговязый. Северус и сам украдкой глянул на своего собрата по несчастью. Он являл из себя высокого, нескладного и криво загорелого (на шее и на оголенных руках виднелись бледные пятна незагоревшей не пойми как кожи) юношу года на два-три старше. Голосом он обладал гнусавым, таким, каким в будущем будут говорить ленивые торчки из плохо озвученных одним человеком фильмов на прилавках с дешевым кино. То, что когда-то имело форму футболки, причем явно не подходящей по размеру, теперь варварски лишилось своих рукавов и сидело на тощем, усыпанном родинками и родимыми пятнами, теле одним здоровенным серым мешком с названием какой-то футбольной команды на груди. Джинсы явно были затянуты ремнем трижды; книзу они становились шире. В очертаниях складок одежды просматривался весь хлам, лежащий в исполинских карманах. Об убитых жизнью кроссовках, их серых носках, подглядывающих из-под длинных и изламывающихся в складки штанин, и говорить было нечего. Он вдруг нашёл верного слушателя в Северусе, повернулся уже к нему: — У меня отец там, — и кивнул на магазин. Северуса смутил излишне любопытный, обращенный теперь полностью на него взгляд ярких глаз. Долговязый был коротко острижен, светлые волосы его торчали ежиком. Длинное лицо, дополняемое не менее длинной шеей, представляло из себя те черты, какие имеют возможность надолго запоминаться: крупный, орлиный нос; изломанные ничуть не изящно тонкие губы, искривленные в широкой полуулыбке; оттопыренные уши, в мочке одного из которых поблескивало еле заметно что-то металлическое, и, наконец — большие глаза как стеклянные шарики, непрерывно щупающие и изучающие со всей присущей подрастающему организму жадностию окружающий мир и его обитателей. К сожалению, Северус не смог ответить ему что-то, кроме подобия «ага». Казалось, что возможность говорить и поддерживать диалог в нём померла, и открывать рот совсем не хотелось. А затем очередь вдруг сдвинулась. На улицу вышло с десяток людей, раскрасневшихся, довольных, мокрых от пота, но зато несущих пакеты с мясом. В тот самый миг будто все ожидающие в очереди оглянулись на них, на это счастливое шествие, несущее в прозрачных пакетах сырую мякоть мяса. Палящему солнцу подставились чьи-то копыта исполинских размеров, свиная шея, две жалко выглядящие курьи тушки. Похожее впечатление производит глиняная краюшка, наполненная мутной водой и проносимая через толпу иссушенных жаждой людей. И наконец-то что-то накренилось, как это бывает в заржавевшем старом механизме, и горожане на пару с гражданами стали быстро-быстро проходить внутрь, и гомон возрос, и Северус даже юрко пристроился в бесконечный теперь поток человеческий. Вокруг него сразу стало в разы душнее, жарче; чужие руки то и дело тыркали его, ноги — задевали сумку, но несмотря на это в душе его теплилась маленькая, крошечная радость от того, что вот-вот — и его глаза вновь с жадностью, с непримиримым ощущением неопределенного для него скучания по этому неприметному зданию, вопьются в знакомые интерьеры. Ему нравилось бывать здесь. В основном из-за взрослых. Со всем персоналом он был уже хорошо знаком. Между ними образовалась та непонятно-уважительная связь, которая являлась одинаково удобной для обеих сторон. Продавщицы и сменяющие друг друга мясники не требовали от Северуса серьёзного говорения; Эдит предупредила их о недуге внука и всё, что от него требовалось — поздороваться и с молчаливой покорностью отдать им список. Время от времени они спрашивали, как дела у него в школе, как поживают мама или бабушка, как прошёл его последний визит в больницу (лечебницу Святого Мунго Северус стабильно посещал в конце каждого месяца), и ответ на их вопросы всегда был один: «Хорошо». Иногда продавщицы, эти женщины с ярко накрашенными глазами, звенящие тонкими нитками браслетов из искусственных камней, дополнительно подкладывали в сумку шоколад, горький по обыкновению, но, условно, «к чаю». И всё. Больше ничего. Этого было предостаточно для того, чтобы обшарпанный магазин стал для него комфортным. Он очень мало требовал и не собирался претендовать на большее. Даже если бы его дурили и вдаривали ему товар на пару заметных десятков дороже, он бы шёл сюда послушным телёнком. Так вот, он в кои-то веки оказался внутри. Полумрак и духота окатили его, солнечные зайчики, мутные и слабые, светлыми пятнами улеглись на косые стены. Снаружи магазин представлялся довольно ровным по наклону зданием, но внутри тот же торговый павильон представлял из себя неправильную фигуру со слишком уж тупым углом в том месте, где располагался стол мясника. Мясо рубили на куски тут же. В маленькой соседней комнатке, дверь в которую Северус никогда не видел (её там никогда и не было), эти же самые туши разделывали, из неё тянуло густым запахом крови и смрадом. Толпа людей двигалась по единому направлению, то и дело застывая над прилавками и указывая пальцами на нужное ведёрко с яркой этикеткой или разложенные в беспорядке алые перцы и персики по соседству. В гуле голосов Северус различил знакомые, самую малость хриплые, и новые, молодые, но шум стоял страшный, галдело вокруг всё, везде и сразу. И спереди, и позади него все люди одновременно и медлили с решениями, и торопились с ними же. Дрожащими руками Северус вынул список, распрямил его настолько, насколько данное было возможно, затем проверил деньги в карманах и поправил лямку сумки. Гам вокруг сбивал его с любой мысли, какая только могла появиться в голове. Глаза его рассматривали пёструю одежду остальных посетителей, но смотрели будто насквозь, будто вместо человека на нужном месте не было круглым счетом ничего. Слух попытался выхватить в клубке чужих разговоров, споров и усмешек одну-единственную нить и постараться подслушать её хотя бы так, и сделать это со скуки и без наличия злого умысла, но задача с треском провалилась и осыпалась пухом: звуки самого магазина безбожно смешались с невообразимой какофонией из человеческого говора и выцепить что-то в его густом облаке было задачей не из лёгких. Северус не представлял, как покупатели и продавцы слышат друг друга, и молча радовался наличию у себя списка, служившего, как уже упоминалось, средством коммуникации. Когда настал его час, он протягивал эту жалкую с виду, но не по содержанию бумажку, поздоровавшись одними губами. Он узнал женщину, которой суждено было теперь, громко ходя по всему магазину, стаскивать к прилавку в известном смысле этого слова все необходимые продукты, и это самую малость разгладило все тревоги в том органе, что именовался сердцем и колотился крошечной бешеной машинкой в духоте и грохоте летнего дня. Северус услышал, как мужчина позади него как-то удивленно-сдавленно охнул, когда из мягких недр одной сумки на тусклый свет явилась другая, запасная. Он смущенно не поднимал ни на кого взгляд, дело осталось за малым: надо просто компактно уложить всё, что ему подадут. Тяжёлое стоит класть на самое дно, молочные продукты предпочтительнее класть в середине, а плоские пакетики со специями лучше втискивать в самом конце по бокам… Да, эти и ещё несколько правил, которым его обучили, он знал почти наизусть, но всегда снова и снова повторял их про себя. Таким образом, обе сумки довольно быстро наполнились доверху, распухли, стали похожи на две толстые маленькие лодки, подвешенные за хлипкие канатики и набитые едой. В одной из-за края скромно глядели на окружающий мир мясистые помидоры и по соседству с ними — алые яблоки, порушившие своей твердостью не одну пломбу, а в другой подле растрёпанных пучков пахучей зелени зияло почти пустое местечко, предназначавшееся для солидного куска говядины. Северус отдал деньги за всё, кроме мяса — в школе по математике он стабильнейшим образом получал посредственные оценки, однако деньги считал довольно быстро. Может быть, просто от того, что раньше их было критически мало?.. Но не в данном суть. Женщина за прилавком, взяв деньги, отошла, сделала пару шагов к столу мясника, и Северус следил за её фигурой тогда, когда она крикнула ему, стараясь быть громче спорщиков рядом: — Тобиас! — не видно было, как она махнула на него, Северуса, примерно подсказывая мяснику, где тот находится, а последующие её слова потонули в поднявшемся шуме: спорщики подле мясницкого стола начали с пользы мяса разных животных а продолжили, видимо, философскими и религиозными взглядами, да рассердились не на шутку, и голоса их готовы были перекрыть собою вон сирен и крики голодных детей, если бы таковые в округе были. Но она отдала ему, мяснику, бумажку и ещё некоторое время говорила что-то, жестикулируя. А Северус уже взвалил на оба своих плеча сумки и, шатаясь, продвинулся дальше. Он услышал знакомое имя, отцовское, о каком он узнал совсем недавно, и всего его передернуло от того подлого, неприятного ощущения, которое это имя ему подарило. «Но его не может быть здесь», — подумал Снегг, хмурясь и стараясь увидеть загадочного человека-тёзку его отца. Да, это верно, Тобиас Снейп остался где-то там, в пыльном, грязном и мерзком Коукворте, он больше не любит свою жену, он никогда не любил своего сына, и теперь он живёт там один, жалко волоча своё существование на заводах, топя весь остаток жизни в бутылках алкоголя… Именно так себе это Северус представлял. Да, всё верно. Не могло быть иначе, он не мог приехать. Мозг Северуса отрицал возможность подобной ситуации, а сердце как-то особо отчаянно застремилось заставлять ноги идти быстрее несмотря на тяжести, голову — вертеться, высматривая человека, окутанного тайной, а руки — истошно и до посинения сжимать пальцы на лямках сумок. Он назубок знал персонал: в кассиршах были одни женщины, а мясники, трое хилых молодых людей разнородной внешности, сменявшие друг друга по сезонам, всегда носили помутневшие бейджи со своими именами. Тобиасов среди них не было. Но каким оказалось итоговое его впечатление! Нет, мясником по несчастливой случайности не оказался его отец. Тёзка разительно от него отличался. Это был высокий, широкоплечий мужчина, загорелое и залитое жаром от духоты лицо которого так и говорило, кричало, визжало, что обладатель его невероятно здоров. Рыжая длинная шевелюра его горела в проникавших через оконца солнечных лучах праведным пожаром, длинная борода лежала на груди щитом, пышные усы скрывали изогнутые в вечной вежливой улыбке тонкие губы, а из-под кустистых бровей на посетителей взирали маленькие, светлые глаза. Это есть великан, взирающий на остальных так, будто они его верные гномы! Крепко сложенный и молчаливый, даже слегка угрюмый, невыразимо смешно смотрящийся в фартуке, явно неподходящим по размеру и стискивающим его на манер древних изобретений и приспособлений для пыток. В его руках мясо было что пластилин, ножи и топорики — что из игрушечного набора посуды для детей постарше. Северус увидел его из-за плеча особо низенькой плотной женщины, стоявшей перед ним в очереди, и замолк, пораженный увиденным. Воображение с удовольствием подсунуло ему новую яркую картинку: вот его отец, пьяный, чахоточный, шатающийся, и помещение, в котором он стоит, грязное и обтесанное временем, вдруг заливает горячий яркий свет, и в помещение входит высокий рыжий мужчина в презабавно маленьком для него фартуке мясника. Затем серебристая лента воображения наткнулась на пустоту, где были только шум магазина и тяжелые сумки, и в нерешительности замерла, не зная, какое еще полотно подвесить в общую гирлянду. Она выбрала апельсиновое дерево, много таких, целый сад, которого Северус ни разу в жизни не видел, но представлял, в изумлении от прочитанного прикрыв книгу и пытаясь прикинуть визуально то, что было облачено в словесную форму. Затем резко и юрко метнулась и на миг показала Северусу куст оранжевых лилий, такой красивый и душистый, некогда занимавший скромное место в темном углу сада. После перед глазами на мгновение проскакала золотистая корка абрикосового пирога, керамические браслеты его любимой учительницы по литературе, оранжевый мел и полуокружие Луны в один из весенних вечеров… Когда ему протянули набухший от опущенного в него солидного куска мяса хлипкий пакет, тоненькие края которого чудом были завязаны самим мясником, Северус будто опомнился. Его мигом перенесло в тот мир, где он стоял на ногах и держал тяжелые сумки. Мясо было ледяным на ощупь. Северус кое-как примостил его на самый верх всех покупок, и разум его примерно оценивал, получится ли спокойно пройти через стаю голодных собак с таким солидным ломтем. Он поднял голову, чтобы сказать, кажется, даже громче чем обычно: — Спасибо! Мясник лишь отмахнулся от него, как бы говоря, что «да ну, не за что», но отмах его был так велик и резок, что Снегга снова передернуло; ему вдруг показалось, что, поднимая руку, его будто бы хотели ударить, и он инстинктивно сделал шаг назад. Лишь позже, осознавая и перекручивая в голове эту мелочь, он будет чувствовать неотвратимо много стыда и неловкости. Но главное — он, этот рыжий великан, глянул на него с крохой сожаления в хитром и дружелюбном взгляде и улыбнулся. И это вселило в Северуса ту странную и непонятную радость, какую он, казалось, уже давно когда-то чувствовал, но вдруг позабыл и вот теперь вспомнил. Он еще раз кивнул мяснику за прилавком на прощание, получил ответный жест и на выход отправлялся страшно довольным, но и смущенным в то же время. Как сложно и как странно быть впечатлительным ребенком! Обратно домой Северус шёл, вовсе не думая о том, как лямки сумок отдавили ему плечи и как эти самые плечи будут ныть позже. Угловатый подросток, с которым он разделил место в тени, даже отвлекся от своих глянцевых страничек и помахал Северусу на прощание, когда тот проходил мимо. От затянутого мечтами и пестрыми несуществующими воображениями внимания вовсе ускользнуло то, что ни одна голодная собака не приблизилась к юнцу во время перехода пустыря. Неуклюжая сова вновь выследила его и выписывала в воздухе чуть позади него вытянутые круги, чёрными могучими крыльями своими распугивая стаю, с которой уже сцепилась. Занятый всякой белибердой, какой обычно бывает застлан разум при получении радостных вестей или ощущении дуновения теплого ветерка после жестокой зимы, мозг напрочь отказался признавать факт того, что солнце всё ещё не было безвредно. Северус шёл по солнцепеку, от которого изнемогали самые крошечные мошки на пару с молоденькими деревьями, его ожог был в полной мере предоставлен солнцу, которому Северус, довольный от встречи с приятным незнакомцем и осознания собственной нужности, охотно подставлял лицо. Адский зуд поначалу таковым не был, но зародился примерно после половины пройденного пути, жадно вполз под кожу и вскоре охватил лоб, щёку и шею. Это случалось всякий раз так, как если бы у Северуса вдруг началась аллергия, и он ощущал себя примерно также. Но аллергеном, видимо, было само солнце. Мир вдруг стал таким ярким, что от белоснежных бликов солнца на домах стало резать глаза; таким шумным, что перешептывание цветов на толстых стеблях в соседском саду зазвучало так громко, будто было не на расстоянии дороги, а в самой голове, в черепной коробке; таким душным, что все ощущения и осознания испепелились под всепоглощающей силой небесного светила: из головы Северуса пулей вылетели все возможные фантазии, вместо них набился пахнущий кипятком горячий воздух, казалось, проникший от мозга в вены и наполнивший всё существо человеческое одним нестерпимым, больным издыханием и желанием спрятаться в месте, больше близким по уровню прохлады к Антарктиде. Домой Северус явился в том состоянии, когда от воспаления ожог его уже заметно заалел и его хотелось снять с лица просто потому, что не родилось еще ни единого другого представления, как иначе быстро прекратить это одно огромное страдание. Эдит, как увидела его, так сразу избавила от сумок и, любезнейше пред тем осведомившись, может ли она чем-то помочь, отправила наверх. Она получила разумеющийся отказ. Наощупь поднимаясь по ступеням, казавшимися теперь непреодолимым препятствием, Северус слышал, как Эдит на нижнем этаже бормочет про себя, впрочем, довольно громко, что зря она его так нагрузила. *** — Мне было не тяжело. Но мне интересно: а зачем нам так много? — вот что Снегг младший сказал, прерывая устоявшееся в столовой молчание. Умытый, в чистой домашней одежде, держа в руках стакан с ледяной водой, Северус полулежал в кресле, наблюдая за тем, как его бабушка понятным только ей образом сортирует продукты из сумок в отдельные группы на обеденном столе, дабы потом разложить их по ящикам, полкам и тумбам. Он несколько минут назад выпил таблетки, намазал полбанки жирного крема, выдаваемого ему в лечебнице с запасом на пару месяцев, на воспаленный ожог и теперь отдыхал, завернувшись в ещё влажное полотенце, готовый уснуть после ванной. Преследующий его упитанный клубок перьев тоже был тут как тут и теперь сидел на спинке кресла, вертя любопытной и отчасти глупой головой по сторонам, оглядывая окружение. Эдит без уступок разрешила ему остаться. — А ты помнишь, как много всего было на столе в тот день, когда вы с мамой приехали? — Помню. Ну, конечно, когда живешь долгие годы, прекрасно осознавая, что купить и хлеб, и крупу, и зелень одновременно нельзя, а в маминых накоплениях, зачастую равнявшихся всему семейному бюджету, денег осталось лишь на покупку половины от чего-то указанного, но не на оплату воды или электричества — вот тогда да, в подобных контекстах сложно позабыть вечер с огромной запечённой курицей, тремя пирогами, мисочками с разного рода джемом, и еще кучей всякой съедобной всячины. — Тут всё то же, — Эдит отложила в сторону трёх глупо выглядящих и упитанных рыб. — Я, может, всё еще не до конца осознала все эти вести и новости и, кажется, устаканившиеся у меня в голове неприятные истории всё-таки берут надо мной верх, но это всё — не причина, чтобы опустить руки и не подготовить хороший приём. К тому же, до пятницы нам надо что-то есть… И она в самых распространенных предложениях описала планы на вечернюю готовку. Да, так и есть: он спустится, поможет ей, если, конечно, не будет занят (а такового особо и не случалось); они поставят в духовку рыбу на грядущие обеды и ужины; в самой высокой и большой кастрюле сварят суп, а широкое расписное блюдо наконец достанут из нижней полки, протрут, и оставят его для вафель, которые надо будет испечь этим же вечером на завтрашний завтрак… Всё это звучало в её описаниях так грандиозно, как будто в доме вот-вот должен был с треском рухнуть большой праздник, но речь велась даже не о приготовлениях к коварной пятнице, а к самым простым будням. А у Северуса оставалось еще немного свободного времени. Он провёл его в библиотеке, однако не убирался, не разбирал ничего; какая-то непонятной породы усталость налегла на него, плечи вскоре заныли и читать сидя было невозможно. Он укладывался на живот и устраивал книгу перед глазами, но и так оказалось страшно неудобно. Он выбрал диванчик со спинкой дабы у него была опора, но и при подобном раскладе не сходящие волны боли продолжали наплывать снова и снова. В конце-концов, Северус отложил чтение и свернулся на манер калачика, выбрав своим занятием теперь тупое наблюдение за неподвижными книжными шкафами. Боль поутихла, и тут среди книжных полок послышалось цокание. Затихло. Раздалось где-то на противоположном конце комнаты вновь, прервалось шуршанием, прекратилось. Как через синеву затуманенного марева Северус смотрел на то, как никудышная сова снова выследила его: сначала впорхнула на самый верх шкафа, осмотрелась по сторонам, заметила юнца, перелетела на диван и, будто кошка, подмялась ему под бок. Это была совсем уж удивительная сова, слишком уж прилипчивая и ведущая себя не совсем так, как предполагалось наверняка этим птицам. Хотя, если честно, Северус и не знал, как должны вести себя совы: эта была одной из первых, кого он видел. Он, засыпая и ощущая под боком тёплый ком перьев, еще не предполагал, что она действительно отправится с ним в Хогвартс. *** В таком положении их и обнаружила Эдит. Бесспорно, разбудила, уточнила, не стоит ли лучше для сна перелечь в свою нормальную кровать, но Северус тут же подскочил, неизвестно за что наизвинялся, и вскоре вся троица переместилась вниз по ступеням на кухню, а там уже каждый разбрёлся по тем делам, какие получались у него лучше всего: Эдит, закатав рукава и не поскупившись на то, чтобы повязать фартук, положила на стол необъяснимо большую доску и, вооружившись ножом, принялась чистить одну из рыбин, не забывая командовать Северусом; Северус на удивление быстро смирился со своей участью не просто помощника, но полноценного кулинара на данный вечер и под всенощным вниманием Эдит принялся сначала чистить овощи на суп, затем — разбирать её полный завитушек и ухищрений почерк в кулинарной книге дабы замесить тесто на вафли; сова, имя которой скоро станет известно и всем героям, и читателю, заметно притихла на спинке одного из стульев и мотала головой. Её осторожности и неподвижности с лихвой хватало на то, чтобы волею случая не бухнуться в позже замешанное вафельное тесто или не стать главной частью супа. За окном небо окрасилось сначала в лиловый, после сменилось и стало золотым. В кухне кипела работа, к потолку вздымались клубы горячего пара, запах чистоты в воздухе сменился ароматом соленых специй. Агата и Бёрнс — она — взволнованная чем-то и мнущая в аккуратненьких тонких руках повидавшее многое за всего один день письмо в конверте, он — безэмоциональный и незнамо отчего раскрасневшийся — вошли в прихожую и скинули обувь тогда, когда снаружи на город опустилось покрывало тёмного безжизненного неба. Невероятно быстро потемнело в этот день. Эйлин всё ещё не было; Эдит беспокоилась относительно этого мало, так как дочь в понедельники задерживалась допоздна, а Северус попросту привык к этому её графику и не задавал лишних вопросов. По довольному лицу Агаты было видно, что она хочет что-то сказать. Презабавная получилась сцена: они вошли, обменялись со всеми посетителями кухни дежурными скудными фразами, Бёрнс ушел к себе в кабинет, а Агата так и зависла подле Эдит. Ничего не говорила. Просто стояла, глупо смотрела на то, как она чистит уже третью жирную рыбину за вечер, то и дело оглядываясь на Северуса. Наконец, устав от сверлящего её взгляда, Эдит отложила в сторону нож, отошла от доски, вытерла руки и именно сейчас глянула на Агату как бы невзначай. — Ты будто слова проглотила, а сказануть что-то хочешь, — медленно растягивая слова и на ходу подбирая следующие, проговорила Эдит Снегг. — Вон улыбчивая какая. — Да! — короткий подобный ответ Агата проговорила с таким нетерпением и трепетом, будто учила это словцо последние вечера три и смогла его в кои-то веки втулить в разговор. Она с дрожащими руками подошла к Эдит и зашуршала конвертом. — Диана, подруга моя, что согласилась помочь нам в выборе… в выборе ребенка… из приюта, вы, надеюсь, помните, да? — Агата с неизвестного рода надеждой быстро взглянула собеседнице прямо в глаза и тут же отвела взгляд. — Так вот, она прислала письмо, совсем… совсем свежее, сегодня. Тут она так глубоко вздохнула, как если бы вдруг собралась заплакать, и заметно дрожащими пальцами выудила заветную бумажку. Отбросила конверт на стол; мягкая бумага попала в лужицу рыбьей крови и тут же усеялась розовыми крапинками. — Она меня обрадовала: не знаю, что за чудо произошло с их рейсом, но… Северус в этот краткий миг до катастрофы поднял голову и увидел скучающее, еще ничего не подозревающее выражение лица Эдит, отчаянно желающей узнать томившую её развязку. Скрипнула тяжелая дверь в подвал: это Бёрнс только переступил порог и вышел. — …Но они прибудут уже в эту среду! Чудно получается, неправда ли?! Голос Агаты, чем дольше она говорила, тем сильнее всё повышался и повышался. Последние слова она почти провизжала, и вся аж запунцовела от радости, превысившей в ней определенную границу. Опустошенное лицо Эдит Снегг не стоило и видеть: оно выказывало крайнее разочарование. На явно смущенное лицо Бёрнса не нужно и обращать внимания, его обладатель скромно подошел и привстал рядом с женой. Произнесенные слова произвели эффект явно не тот, который от них ожидали, и в кухне повисла отвратительная, всепоглощающая тишина, и даже кипящий бульон в высокой и широкой кастрюле притих. Как раз в это время хлопнула входная дверь. На кухне появилась Эйлин, немногим растрепанная, с огромной кипой своих учебных книг в руках, в чьём-то чужом, слишком уж большом ей по размеру пиджаке кремового цвета поверх платья, какое она надела утром перед уходом, и с безжизненно висящей на руке явно пустой сумкой. Испуганно оглядывая всех членов и своей кровной, и не очень семьи, она произнесла тихо, но так, что услышал это даже сидящий довольно далеко от неё сын: — А вы чего все так замолчали-то? Как в замедленном действии, остекленелый взгляд на неё перевела уже её мать, где-то глубоко внутри себя и от души посмеялась, и испугалась, и возмутилась, но словесно высказала только вот что: — Господи! А с тобой-то что произошло?! Маггловского Бога бабушка, по памяти Северуса, упоминала крайне редко.