Хронология одинокого человека

Появление Эйлин чуть разрядило вязкую обстановку, запнуло тот непрошибаемый паровоз эмоций, который мчался, грозя в ночи настигнуть своих потенциальных жертв, сбить их, заставить проснуться в своих темных комнатах и опустошенно уставиться в окно, раздумывая. Повторные изъяснения новостей со стороны Агаты не произвели на Эйлин положенного впечатления. Она смотрела на собеседницу и будто свысока (ростом Эйлин была выше на целую голову), и нескрываемо глупо. Северус знал этот взгляд; округлые, вечно выпученные как у рыбы мамины глаза прямо и жадно смотрели на всякого тогда, когда надо было притвориться, что она послушно и цивильно выслушает все те нарекания и нравоучения, кивнёт в знак согласия и с огромной вероятностью пропустит их мимо ушей. Новости о скором пополнении в стенах дома, явно сбившиеся по своему расписанию на пару дней, Эйлин приняла также каменно-спокойно, как и все остальные. — Тогда, наверное, надо будет убраться дома, да? — Спросила Эйлин, укладывая стопку книг на ещё чистый край стола. Естественным и лёгким движением она сняла пиджак и повесила его на спинку стула. Сумку, а точнее её остатки, сначала оперли на ножку стола, но сумка, будучи пустой, подмялась и осела на полу разноцветной мягкой лужей. — Я могу отпроситься с последних занятий и прийти пораньше, помочь… Эйлин замешкалась, некрасиво и покато согнулась, силясь вытащить все крошечные шпильки из её высоко собранных волос. В Коукворте она имела короткую причёску; длинные волосы лишь мешали в хозяйстве да приносили скромный доход от продажи отстриженных прядей. Сейчас же они вновь стали приобретать предостаточную для закалывания или собирания длину. Эдит лишь махнула на неё рукой. — Нет, не стоит тебе, — она уклончиво глянула на притихшего в наблюдении за взрослыми Северуса и добавила: — Учёба пусть будет на первом месте. — Да, — донеслось с того края стола, где замерли, погрузив венчик в миску с тестом для вафель. — Не беспокойся мам. Я могу помочь. Сова на спинке стоящего подле него стула издала странный трескучий звук в знак подтверждения. Эйлин наконец взглянула на него и улыбнулась. Улыбка вышла неожиданная, но вполне миловидная, чуть нервная. Она улыбнулась ему и отвернулась к Агате и Бёрнсу, спросила: — А вы как сегодня съездили? Нашли что-то подходящее? Агата, впавшая было в незначительное оцепенение, вмиг оживилась и принялась рассказывать о чудесном наборе мебели из розового дерева. Северус уже не слышал её щебечущего голоса; улыбка матери и её странно блестящие глаза испугали его, и он сам оцепенел. За все осознаваемые им годы взросления мама улыбалась крайне редко. Поначалу что-то такое было, но вскоре пропало насовсем; с того дня, как она вышла на несколько работ и впахивала в две, а иногда при остатках сил и в три смены, на изгиб губ, напоминающий дружелюбную улыбку, попросту не оставалось времени. В особо загруженные дни из семи часов нерабочего времени она тратила половину часа на дорогу до дома, один — на готовку, ещё один — на домашние дела, и все остальные — на сон в северусовой комнате. Отголосков её радости после получения ожога Северус также не примечал. А сейчас он смотрел на неё и тяжко, громоздко думал: что-то в ней вдруг изменилось, что-то с ней за этот день произошло. И он планировал тихонечко прижаться в уголке и подслушать, а если разрешат — то и полноценно послушать. Агата и Бёрнс вскоре удалились наверх, и позже в районе лестницы, коридора и пока еще не самой симпатичной комнаты для будущего пополнения разразились шум, команды, стук новой мебели об углы и стены вперемешку с натяжным треском бездонной зачарованной сумки, откуда вынимались увесистая кровать и широкий письменный стол. С минуту собранное на кухне семейство истинно Снеггов прислушивалось к громоздкой тираде, но по тому, как Эйлин заговорщически к ним повернулась, как поспешно отодвинула себе стул и заходила, закружила по кухне в поисках чайника, все поняли: пришло время истории на вечер. Северусу она охотно разрешила послушать. И, лишь дождавшись закипания исполинского чайника и налив всем в большие кружки крепкого, чуть кислого чёрного чая, обильно залитого молоком, села на свое место с видом воодушевленным и будто бы скрывающим какую-то тайну и произнесла: — Мне кажется, у нас в городе новые соседи. Там, в районе остановки. И я сегодня с ними встретилась. Лицо расслабленной было Эдит вдруг исказило выражение мелкой озадаченности. Сжимая в чуть блестящих от рыбы руках кружку, она задумчиво перевела взгляд на потолок. — Разве тот дом не заброшен?.. — Уже нет. Ты, видимо, слишком долго там не была. *** Дом около остановки — явление и для старых, и для новых жителей Бейквелла резонансное. Никто не понимал и особо не знал, когда он вдруг вот так взял и нагло вырос прямо подле автобусной остановки, скорее похожей на бетонную коробку без одной стенки. Некоторые, как Эдит, и вовсе не представляли, что на другом конце города что-то да такое есть. Он являл собой крайне блеклое, но геометрически чудесно выверенное здание; недостаточно ярок был цвет его фасада для будущего времени и невменяемо скучным он являлся для прошлых лет. Два этажа, большие широкие окна, через мутные стекла которых видны просторные, неправильных форм комнаты с одним особо тупым углом; истлевшие под весом времени яблони, высаженные в ряд около самого забора сбоку от дома; прямо перед входом — высокие крутые ступени и скромный исхудавший садик. Кто-то говорил, что дом однажды во времени был частным и выстроили его именно в подобном казусном месте по прихоти возможного хозяина; голоса другие вторили голосам упомянутым, что на самом деле проект являл собою нечто более глобальное: ровно напротив Бейквелла должны были выстроить еще один вот такой близкий город, и дом подле остановки — первый и последний прототип своих потенциальных собратьев. На вопрос, куда делись остальные и существовали ли они вообще в пространстве-времени, уже не знали ответа. И, кажется, Эйлин как завсегдатай автобусной остановки еще с прошлой недели начала замечать, что в доме, уже намозолившем ей глаза за довольно короткий срок, меняется одна крошечная деталька за другой. В понедельник в нём распахнулись все двери и окна, и в воздухе стоял лёгкий, еле уловимый свист от проникающего в затхлые комнаты прохладного ветра. Под яблонями аляписто пристроился старый автомобиль с покореженным боком, а из прихожей слышались возня и неразборчивая болтовня. Во вторник вместо цветов перед ступенями возникли коробки и завернутые в пленку части мебели, и даже неразобранные экспонаты гостинного и кухонного интерьера — ворота «караулили» узкая кухонная тумба, через упаковку просвечивающая своими кремовыми боками, и кресло с высокой спинкой и, кажется, сломанными ножками. А в среду автомобиль был утром, но бесследно пропал вечером. И в ту же среду местность вокруг дома окропилась музыкой. Дело было так, что в прошлую среду Эйлин вышла из автобуса и не ступила и пары шагов, да замерла в изумлении. Одно из широких окон было распахнуто, и из него на погружающуюся в вечернюю черноту траву лился лимонно-жёлтый свет. В нём, слегка пританцовывая на месте, виднелся подросток (на этом моменте Эйлин добавила, что на вид дала бы ему лет пятнадцать, хотя такого дылду можно и к совершеннолетним причислить), орудующий кухонной лопаткой в широкой и глубокой сковороде. Позади него — распахнутые навесные полки. Прямо перед его носом кроме сковороды — кричаще-красное по цвету радио, выкрученное на полную и извергающее из себя громоверзный духовой концерт, где всё трубит, бренчит, и мелодия всё накатывает и накатывает, и становится стремительнее, неизбежнее. И в тот самый момент, когда Эйлин, силясь оторвать взгляд от странного и непривычного для такого старого дома процесса готовки, видимо, ужина, наравне с остальными высадившимся пассажирами проходила мимо раскрытого окна, дылда заметил их всех краем глаза, перегнулся через оконную раму и произнёс громогласно и по-доброму: — Здравствуйте! Чем очень сильно её смутил. После этого вечера он всегда здоровался с Эйлин в будние дни; она первой, по обыкновению, приходила на остановку примерно в то время, когда дылда в окне готовил завтрак. Во время её вечернего приезда с университета он управлялся с ужином. Иногда он, надев смешные рабочие перчатки, с утра предпринимал попытки подарить саду вторую жизнь, и в прошлую пятницу, пока солнце не поднялось высоко, орудовал здоровенными граблями, собирая сухой мусор на участке. Конечно, не забывая здороваться с каждым проходящим мимо взрослым. Два постоянных спутника Эйлин, регулярно ездивших с ней утром на автобусе, украдкой посмеивались над подростком; он же сам казался невероятно довольным собой и рутинно продолжал заниматься делом во что бы то ни стало. А в начале новой недели подле дома вновь появился автомобиль с покореженным боком. И никто уже не поздоровался с утра через распахнутое окно. Зато этим вечером Эйлин встретилась лицом к лицу с владельцем автомобиля. (на этом моменте повествования Эдит налила себе вторую кружку чая и посетовала на то, что дочь долговато подходит к сути истории; Северус слушал, чуть ли не вжавшись в стул; Эйлин отмахнулась от замечания и, экспрессивно всплеснув руками, торопливо пообещала, что «сейчас всё будет!») Дело было таково, что приехала она заметно поздно по своему обыкновению. Выход остальных пассажиров автобуса чуть замедлил её, и она оказалась в самом хвосте толпы, бурно переговаривающейся и хохочущей так, что солнце от этих звуков могло обратно встать. Ещё будучи в дороге Эйлин почувствовала что-то неладное. Её сумка, сшитая ею вручную ещё в годы учебы на старших курсах, пережившая и дни экзаменов, и неудавшийся брак длиною лет в восемь (или сколько? она не помнит, Господи, она не помнит), и переезд будто бы ослабла и ручки её то и дело норовили соскользнуть с плеча. Книги, лежащие внутри, странно бултыхались, словно разъезжаясь в стороны. Дорога из-за этого всего вышла страшно нервной: желающая отдыха Эйлин, забившаяся на самое заднее из задних сидений, всё пыталась подремать, но руки её были лишь беспокойно заняты ощупыванием и поправлением сумки, отчего-то слишком вредной именно сегодня. Но Эйлин не была готова к тому, что, как только она чуть пройдет по протоптанной тропке мимо дома, из окон которого ей все эти дни слышалось приветствие, её сумка с внушительным скрежетом порвётся ровно по шву. Это было страшно. Темнота в этот момент показалась ей ослепляющей, из источника света были разве что тусклые фонари на той стороне дороги да полоса, льющаяся из-за раскрытой входной двери дома рядом. Окно тоже было открыто, и из него вроде бы да звучала какая-то тихая мелодия, но Эйлин вовсе её не слышала. Она проклинала себя в сотые доли секунды, за какие книги роем выпадали из сумки и раз за разом отбивали носы её туфель, что у неё нет фонарика (а пригодился бы), и что у неё нет палочки (она даже инстинктивно потянулась за ней, но вспомнила, что уже лет пять как выкинула последний экземпляр в мусор), и что её голова болит слишком сильно, чтобы пользоваться невербальной магией. Ей не представлялось, как она утащит всё это в руках, и до дома было далеко идти, и — ох! — она рывком повернулась в сторону уходящей толпы, но её и след простыл, и улицы показались ей странными, неприятными декорациями… Когда она с отчаянием опустилась на одно колено, чтобы нашарить в траве хоть несколько книг (глаза все никак не привыкали к темноте), то вдруг услышала сбоку: — Вам помочь? Не успела Эйлин и подумать, как и что ответить на данное, как сбоку зашуршало, забрякало дверцей калитки, и за несколько широких и поспешных шагов рядом с ней оказался человек. Мужчина, какой-то весь тяжелый, глубоко дышащий. Он также опустился рядом на одно колено, правда, вытянул из кармана расхлябанных жизнью джинс миниатюрный фонарик. Без его узкого и чуть желтушного луча они бы вряд ли обнаружили чуть испачкавшийся томик сонетов Шекспира. Одной рукой незнакомец держал фонарь, второй удерживал всю кипу найденных книг, которую Эйлин складывала на его широкую и грубую ладонь, будто бы запачканную пылью и мелким мусором. Диалог их в скоротечные минуты повторного обретения престранной библиотеки Эйлин Снегг выглядел как-то так: — И вот, погодите-ка, вот ещё исть. — Да, вижу, сейчас, сейчас… — И вон, ещё, в траве, распласталвся. — Угу, подберу. — Мне, кажется, вот позади ваших туфлей… — Да, вижу. И когда наконец всё было собрано, луч миниатюрного фонарика потупился вниз, а герои внезапного происшествия не без труда выпрямили спины, Эйлин подняла голову и в молчании и удивлении уставилась на своего не менее странного спасителя. Он оказался многим выше неё, на вид угрюмым и страшно смущенным, и никак не хотел пересекаться с ней взглядами, поджимал губы, словно хотел сказать слово, да оно всё никак не приходило на ум его. Зато рыжие волосы и длинная борода, укрывавшая его грудь на манер щита, мгновенно отсеивались в её памяти как детали явно запоминающиеся. По речи Эйлин поняла, что он, кажется, несильно грамотен. Она даже услышала в ней какой-то да акцент, да не смогла определить ровным счетом ничего. А он всё продолжал держать все её книги, и представить было страшно, как затекла у него рука. — Спасибо за помощь, — Эйлин попробовала улыбнуться. Она так искренне не делала этого со времен фотосессии на выпускной альбом и, к сожалению, видеть себя со стороны не могла и не знала, дружелюбно это всё получилось или нет, — но мне всё-таки надо домой. — Может…я помогу донести? Тут тяжело, — в слабое подтверждение своих слов он чуть приподнял кипу книг, и та опасливо пошатнулась. И прежде, чем Эйлин окончательно прикинула, что от такой тяжести у неё самой скоро устанут руки, и что лямка сумки, в которой таскались эти книги и еще множество бумажных их собратьев, наверняка уже промяла в её правом плече нехилую такую вмятину своим весом, последующую её мысль ловко и востро предупредили следующие слова: — Мы можем только по оствещен-н-ным улицам пойти. Так ведь безопасней. Эйлин Снегг колебалась ровно минуту, и всё нутро её и шестое чувство не выказывали вовсе никакой тревоги. — Только если я часть книг возьму на себя. И вы калитку дома закроете. В согласие ей дан был кивок. Они отошли на автобусную остановку, где вся кипа была погружена на шаткую скамью (Эйлин никогда даже на неё не садилась, всё побаивалась, что та рухнет), и пока незнакомец немного нелепо улепетывал, чтобы прикрыть калитку да зайти зачем-то в дом, Эйлин наощупь выбрала себе горстку из книжек полегче. Незнакомец быстро вернулся. В руках у него была какая-то ткань светлая, и Эйлин сначала вообще ничего не поняла, а когда ей протянули эту самую ткань со словами следующего порядка, то в голове у неё воцарилась полная каша: — Вот, возьмите. Вам ж холодно. Незнакомец глупо ещё так остановился: шага за два от неё, будто сам её боялся. И правда: он выглядел оробевшим, а она потерла руки и поняла, что они-то у неё окончательно закоченели, и только в этот миг осознала, как больно свело от холода ноги. То, что казалось смятым куском белой ткани, оказалось шерстяным пиджаком. Большим, немножко помятым, зато тёплым. Когда Эйлин надевала его, ей вдруг захотелось похихикать; она была в крайней степени смущена таким вниманием, и пока самые глубокие чертоги её разума твердили, что надо было отказаться и бежать, бежать от странного незнакомца, что подозрительно всё это и неправильно, основная часть его молча давала на всё согласие и одобрение. Книги были вновь взяты в руки и окончательно поделены между законным владельцем и незаконным, и последний, в знак то-ли страха своего перед маленькой женщиной гораздо слабее него, то-ли в знак истинного понимания, не стал караулить за спиной и волочиться как мешок позади, а вышел чуть вперед, и уже позже поравнялся с Эйлин. Под светом уличных фонарей Эйлин ещё раз украдкой глянула на своего помощника: волосы и борода действительно прямо-таки огненно-рыжие, в тёплом электрическом свете так и горят на манер праведного пожара. Вечер благоволил путникам. — Вам далекой-то? — В меру, — с неловкостью призналась Эйлин. — Но я знаю путь покороче. — Я что домой бегал-то… У меня сына просто дома, предупредить его хотел. Эйлин не могла не улыбнуться. В этих двух немножко кривых предложениях прозвучало, кажется, чуть больше любви, чем она слышала обыкновенно от местных жителей в адрес их же детей. — А сколько лет ему? — Эйлин старалась и вперед смотреть, и на незнакомца своего глядеть, и через голос ласковость выражать. Чем пристальнее вглядывалась она в это рыжеволосое, хмурое, неловкое и неповоротливое существо, всячески красневшее при осознании, что на него смотрят, тем быстрее возможные злоба и раздражение улетучивались из её головы. Ей думалось, что он пусть и таков, но всё-таки в чем-то добр. Ей показалось, что в кармане отданного ей пиджака побрякивают забытые там часы. — Ой, нет-нет, — незнакомец опять смешно насупился, и нос его забавно покраснел, — он у меня уже больший. Пятнадцать лет ему, получайтся. М-м-да, пятнадцать. Оч-чень ему нравится здесь. Правда, из дома не выходит. Почти. — А вы, получается, не из местных? Подсознание уже заранее подсказывало ей ответ на этот вопрос, а ещё откровенно сигналило «ДУРА, ВОТ ЖЕ ДУРА, ЧТО ЖЕ ТЫ СПРОСИЛА» напополам с «КАЖЕТСЯ ВЫ ПРОПУСТИЛИ ПОВОРОТ», наперевес с «ТЫ НИКОГДА ЕГО НЕ ВИДЕЛА, НУ КОНЕЧНО, КОНЕЧНО, ЖЕ ОН НЕ МЕСТНЫЙ НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ, ДА ХОТЯ ТЫ ШАСТАЕШЬ ИЗ ДОМУ И ИЗ ДОМУ ОДНИМ И ТЕМ МАРШРУТОМ В БАШКЕ ТВОЕЙ ТУПОЙ НИЧЕГО РОВНЫМ СЧЕТОМ НЕ ОТКЛАДЫВАЕТСЯ ТЫ ЖИТЕЛЕЙ В С Е Х НЕ ЗНАЕШЬ А ВДРУГ ЭТО КТО-ТО ИЗ НИХ НУ ЧТО ЗА УЖАС…» — Нет, мы вот только недавно приехали, — торопливый темп чужого говора замедлился, зато слова стали четче. — Мне ищо придётся ездить в город, не всё забрали… Я уж с кем-то познакомилс-ся. — Говорящий повернул голову и впервые за весь их путь значительно окинул Эйлин взглядом. — Мне о вас рассказывали что-то. Кажется. Тут уже Эйлин резко замедлила шаг. Коротко скомандовала «нам сейчас направо», и они свернули налево, на улочку, в точности напоминающую прошлую. Домики с белыми заборчиками, акациями и кленами, только цифры на дверях другие — почти ничего не сменилось. Эйлин вдруг почувствовала, что кроме ласковости у неё имеется ещё и сердце: с такой силой бухыкает внутри явно не печень никогда не пившей женщины. — Рассказывали что? — Я, конечно, ошибиться могу, вы меня простите за глупости такие… — незнакомец переложил кипу в другую руку. — Я сейчас много нелепого сказать могу. — Так говорите, пожалуйста, может быть, я того знаю, о ком вам наболтали. Сама она даже не заметила, как тон её стал жестче и злее, а взгляд остекленел и прожигал дыру в чужой рыжей шевелюре. Её покоробило. Она, конечно, всегда была немного «в отрыве» от основной части населения, пусть оно и составляло в подавляющем своем большинстве её сверстников, но и подумать не могла бы, что про неё…сплетничают! Вдруг ей стало за себя стыдно, пусть собеседник ещё и не раскрыл рта. И совсем на немножко страх взял да и вернулся. В висках истерично и резко заныло, Эйлин ощутила, как в мгновения у неё намокли глаза, как с трудом стал проталкиваться в лёгкие отвратительный свежий воздух, доносящий ароматы всякой дряни… — Дело в том, что я не женат, — начал откуда-то словно из глухоты и пустоты медленный и успокаивающий говор, и Эйлин в спасении прислушалась к этому неправильному голосу, задышала глубже, и старалась не смотреть куда-либо кроме говорившего, кроме его огненно-рыжей бороды. — Соответссвенно, любой мой первый разговор с местными здесь при обнар-родовании данной детали превращается в ужасное сватовство, — по подсказке Эйлин они снова повернули, но направо, — чего я крайне н—не люблю. Не спорю, конечно: я абсол-лютно уверен, что все женщины в этом городу чудны и милы, но такие сватос-ства считаю очень глупыми. Всё это как-то берёт и уходит куда-то не туда, понима-а-аете? Такое чусство, что над тобою потешаются, и над бедными девушками, которых со смехом описывают и пытаются втюкать в жёны, тоже потешаются. Эйлин поежилась и очень даже активно (пусть и молча) с ним согласилась: сама через это прошла и была унижаемой «невестой» даже в своем последнем выходе в свет, где хвастливый и надоедливый собеседник сначала пытался выдать её за себя, а уже затем за одного из вусмерть пьяных братьев своих, лежавших в кресле гостиной в состоянии, близком к полумертвому. Она думала, что она взрослая женщина и вынесет подобное, но, будучи загнанной в угол, вовсе оробела. Ей странно было думать, что этот высокий и крупный мужчина рядом с ней может чувствовать что-то ровно такое же. — А сегодня я был на вашем, так сказать… рынке, что ли? Оч-чень запустелое место. И пока я не ушел разделывать мясо… — Как вы ушли? — Лицо Эйлин выражало крайнюю растерянность таким поворотом. — Зачем, я вот что имею в виду, я не очень понимаю… — У них в магазине мясник заболел, или что-то такое, а все люди за мясом пришли. А тот, кто его заменял, он будто заразился от него и тоже ходил как, ну, знаете, наверное, или не знаете — словом, как чахоточный. А я мясо разделывал, ну и вызвался помочь… — Это у вас способ заработка такой был, что ли? — Когда-то да, когда-то… Но суть в том, что за всё время моего нахождения там среди посетителей был мальчик один. Чуть младше сына моего — я бы лет тринадцать ему дал, больно высокий. Перекош-шенный такой чуть-чуть, у него шрам большой на левой стороне лица. Может, видели как-то его? Больно приметный мальчик. Одет ещё очень тепло — вроде жаркий летний день, а на нём водолазка или ещё что… И как только перерыв настал и людей в магазине совсем не осталось, я уж уходить собирался, со мной подошли поболтать работницы, их я не запомнил. Но о ребенке этом вдруг раз и спросил — вы меня простите, это может странно звучит, но мне пр-равда интересно было, — собеседник взглянул на Эйлин взволнованно. — У нас таких детей, в том месте откуда я приехал, называли юродивыми и как-то ещё… Считали, что они либо несчастье приносят, либо удачу, или у них способности волшебные есть. Я человек неграмотный, образования у меня мало. Мне всякие такие истории и правда нравятся. Эйлин решила не перебивать. В голове её завелся неспешный и последовательный мыслительный процесс: единственным мальчиком с ожогом на лице, по её памяти, являлся её собственный сын, и «вторую кожу» у него действительно часто воспринимали как водолазку. — Не знаю, мой такой интерес к ребёнку, может быть, неправильно истрактован, но я ничего такого не думаю. — Я про вас ничего подобного и не предполагала. Собеседник как-то тяжело вздохнул, выдохнул и понурил голову. Эйлин украдкой посмотрела на него: щёки его залились неровным ядовито-красным румянцем. — Ну так, я их про мальчика, а они мне про матерь его. Схв-ватились за то, что я вдовец, и, мол, она тож-же, престранно развелась, и как их понесло… Им это смешно, а меня смущает. И они и женщину мне ту описал-ли, и много наговорили, неодобрительно. Якобы она из колдуний и на окраине живет, и мне говорили, что она вся бледн-на, уставшая вечно, всегда в тёмном. Сказали, что я её узнаю. И мне кажется, я в вас её и узнал. Простите пожалуйста, если подобное вас задело. Что-то такое есть, мне кажется, а мы…- он задрал голову, поглядел из стороны в сторону, проводил взглядом последние пятна света от фонарей, — а у нас город-то и кончился. Он остановился, Эйлин вместе с ним. Позади них неловко и неаккуратно заканчивались ряды одинаковых домиков и оград. Впереди, криво ковыляя меж бугров, вилась пыльная, утопающая в наступившем комке мглы дорога. Робко вырисовывались где-то по правую сторону скошенные, старые поместья тех магов, что некогда соседствовали со Снеггами, неприветливо и холодно шуршала листва деревьев, поздним вечером казавшихся угрожающими и раза в три выше обычного. Далековато от переносчиков книг, с краю дороги из земли торчал уличный фонарь с полусгнившим столбом — единственный источник света после тёмного коридора из деревьев и пыли. Маленькая округлая Луна, спустившаяся к ним на Землю — вот что являл собой его скромный, далёкий свет. Путники явились на окраину города. — А мы верным путем идём, правильно я понимаю? — Верно, верно, всё правильно… — Эйлин постаралась говорить спокойно и отстраненно; сердце у нее всё ещё колотилось. Кусочки одного паззла были далековато друг от друга, но и этого призрачного расстояния оказалось достаточно, чтобы Эйлин в «уставшей и бледной» девушке взяла, да и узнала себя, а в «юродивом» — своего сына. Эдит назвала его так однажды. Она сидела и вязала, и обсуждала его без злости, так, скучающе, а затем назвала это слово. Эйлин сочла его оскорбительным тогда, отложила свою вышивку, потребовала объяснения… — А мне сказали, что ту женщину зовут Элен. Я не выговариваю правильно, прошу простить. — Да ну вас извиняться! — Эйлин, улыбнувшись, вновь посмотрела на спутника. — Эйлин, может? — Думаю, оно. Я склоняюсь к тому, что вы правы. У меня пока неважно с произношениями, — он выпрямил спину, повёл плечами и поежился от обвившего его холодного порыва ветра. — Просто судьба так сложилась, что я — Эйлин. — Снегг, да? — А они и фамилию упоминали? — Конечно. — Тогда это полное совпадение. Спутник широко заулыбался в ответ и чуть качнул головой. — Вот и будем знакомы, Эйлин. Я — Тобиас. — Отлично! Где-то она это имя слышала, но не сильно желает вспоминать, где, как и около кого. Часть воспоминаний о муже Эйлин отдала в Омут памяти лечебницы Святого Мунго, поэтому имя его, прикрепленное теперь к совсем другому человеку, не так режет ей душу. Рана, если такая и была, чуть подзатянулась за три года иной, более спокойной жизни. — Ну, так может, хоть продолжим путь? — Эйлин мотнула головой в сторону тропы. — Рукам тяжко, ногам холодно. — Конечно, конечно. Ненадолго воцарилось молчание. Оба они брели как полуслепые, ориентируясь только на огонек в конце дорожки. Иногда сталкивались локтями, самую малость вырисовывали путями своими подобие волны; никто из них не шел ровно, зато ветер подталкивал в спину и норовил опалить холодной волной обнаженные шеи. — Так значит, то был ваш мальчик? Элен? Вы ведь не против, что я к вам пока что так? Язык подучу, и всё лучше будет. Нечто, похожее на гордость и довольство, жалобно запиликало в душе спутницы его, а он и не видел в черноте этой слабовольной искорки; подобного рода фразы она слушала по обыкновению своему тогда, когда из-за проблем Северуса навещала школу: то окно в крошки разлетелось, то мяч вдруг потерял всякую волю и перелетел за пределы школьного двора, перед этим оставив на крыльце здоровенную вмятину, то загадочным образом из сумки одноклассника пропал доклад, то мел для доски изо всех сил испарился из класса именно тогда, когда Сев выходил решать алгебру — словом, с таких слов иногда начинались обвинения сына во всём, что приколочено и не пришито. А тут кое-что новое, другое. — Да, мой. Его бабушка к этому приучила. Пока я учусь летом, она за ним приглядывает, — руки у Эйлин затекли, пришлось взять книги чуть по-другому. — А что значит, что вы языки выучите? Английский плохо знаете? Где-то в подсознании она уже заранее утвердительно ответила на данный вопрос. По чужой речи понимала, что английский Тобиасу пока не пришелся на вкус. А ещё, несмотря на довольство, ей жутко хотелось перейти в наступление; как бы приятен ни был собеседник, ей страшновато было подробно распространяться о сыне, о себе и об укладе жизни в их доме. Потому что они встретились на автобусной остановке. И еще потому, что этот человек слишком подозрительно согласился ей помочь, и почему-то поддерживал беседу, и шёл сейчас рядом в темноте, непонятно зачем. Это всё оставляло престранный осадок на задворках уставшего после рабочего дня разума. — Извините, если вопрос грубый. — Всё хорошо, Элен. Когда-то я разговаривал более свободно, — голос Тобиаса зазвучал чуть впереди, Эйлин еле различала его силуэт, — но позже уехал на заработки. Это во время войны было, я м-моложе был. Для фронта не сгодился, там отдельная история, но если вдр-руг вам интересно — я расскажу. Так вот меня долго мотало по разным странам. Я там и мясо научился разделывать. Как-то и моряком был. И языки сходу учил: немного там отхватил, немного тут. Французский, немецкий будто немножко знаю, это точно, а всё остальное — это так, просто словечки. Когда я вернулся домой, то понял, что у меня всё это в речи и перемешалось. Да я эти годы и выравнивал, говор-то. — Но всё неплохо звучите, что уж я могу сказать. Свет фонаря становился всё ближе. — Благодарю. Я стараюсь. — А сюда зачем переехали? — Мы раньше с Гилбертом моим жили в маленьком городе, Элен, ещё меньше, чем этот. Он в средней школе отучился, так начали ходить раз-зговоры о том, что школу желают закрыть. Да и не любили его там особенно. Вот мы и решили, что раз нам обоим так хочется… хочется место сменить, то, видимо, вот и пришло время. Я здесь мало что знаю… Где-то внутри себя Эйлин ужаснулась и застыдилась. — Боже мой! Я вас в такие дебри веду. Вы дорогу-то обратно точно найдёте? — Не беспокойтесь. По окраине я точно ходил однажды. Может, даже ваш дом видел, не знаю. Мне здесь природа понравилась, ручей особенно. Я до него ходил. — Прогулки, значит, любите? — Почти, — собеседники миновали фонарь и чуть замедлили шаг, — просто не могу терпеть сидеть дома целыми днями. По неловкому указанию Эйлин они чуть свернули и наконец-то оба встряли перед закрытыми воротами. — Мы пришли. Тобиас не без удовольствия и попытки угодить подержал и её кипу книг, пока Снегг возилась с воротами. Она могла бы использовать невербальную магию, да только при маггле делать подобное и стеснялась, и боялась, к тому же в последнее время голова после использования невербального колдовства просто раскалывалась, а сейчас было и зябко, и как-то волнительно, и руки касались ледяной воротины — словом, всё в нынешнем вечере отрицало и отгоняло от себя попытку применения магии. По крайней мере, пока Эйлин взглядом прожигают спину. — Руки болят? — как-бы невзначай спросила Снегг, впуская спутника во двор и придерживая тяжёлую створку. — В минуте от того, чтобы отвинтиться. Эйлин в итоге увела Тобиаса не напрямую к главному входу, а вновь свернула вбок, туда, где, обрамленная бархатцами и бальзамином, в скромном цветочном великолепии теснилась скамейка. Сиденье её протяжно заскрипело от свалившегося на него непоколебимого книжного груза. А затем тут же замолкло: рядом с книжной стопкой примостился Тобиас, странно дыша и разминая затёкшие пальцы, испещренные теперь тёмно-красными полосами (на манер таких, какие по обыкновению обнаруживаются на пальцах, если долго держите ими пакет за ручки, которые впиваются в кожу). На другом краю скамьи робко присела Эйлин. — Тут совсем близко, — она нарочно заговорила чуть громче, чем планировала. Ей требовалось, чтобы Тобиас не глядел на землю, а отвлёкся на неё. — Но лучше передохнуть. Вы бы сказали ранее — может быть… — Да ну, прис-стало вам, — Тобиас всё-таки повернул к ней голову, смерил долгим, странным и любопытным взглядом её лицо, и не перевёл его. — Мне было приятно помочь. Тобиас вдруг чуть нахмурился, посмотрел на обложку самого верхнего томика. Это отвлечение Эйлин использовала, чтобы еле заметно шевельнуть пальцами; в этот же самый миг в висках всё искололо болью (таблетки тактично были оставлены на краю стола в спальне ещё утром), а окружающая среда среагировала, и то тут, то там, и на ведущей к главной двери тропке, и по всему пейзажу сада беззвучно и тепло зажглось то, что Эдит когда-то давно установила по всему двору во имя освещения — мелкие уличные фонарики, спрятанные у самой земли в густой траве. Тобиас, кажется, ничего не заметил. По крайней мере, не показал этого. — Историей увлекаетесь? Эйлин подобный вопрос застал врасплох, но собеседник кивнул на обложку самой верхней книги — на «Историю Англии: с X по XX века», — и это вмиг её сориентировало. — Да. Профессия вынуждает. Планирую преподавать историю и социальные науки. Нет, она не планировала преподавать. И в книге сверху не было ни слова об истории Англии. Заметил ли Тобиас вложенные меж страниц тонкие папки с расхлябанными по краям листами? Заметил ли он газетные вырезки около заднего абзаца, своею пухлостью чуть приподнимавшие страницы, изжелта-серые и убитые временем? Эйлин искренне надеялась, что нет. Основную часть нужных документов она зачаровала, но с формой у некоторых из них всё-таки не задалось. — Вот как, — Тобиас отвернулся, уставился в сад усталым и довольным взглядом, — это похвально. Ещё некоторое время они сидели на скамье молча, каждый в своих мыслях и каждый с осознанием отвратительной, ноющей боли в руках. Эйлин с определенным сожалением думала то о сумке (придётся чинить, а она так отвыкла от магии и так подзабыла нужное заклинание, что труд её, похоже, ждал именно ручной), то о Северусе (наверное, надо как-то подойти к нему этим вечером, надо уделить ему внимание; с тех пор, как школа кончилась и забота о нём наполовину перешла на плечи её матери, Эйлин забыла, когда она вообще оказывала сыну внимание и жутко стыдила себя за это), то о матери (ощущала Эйлин себя скованно и волнительно, и ей хотелось обо всём рассказать ей, но она не знала; вдруг они обе уже слишком стары для подобного разговора? И что ей говорить? Они обе абсолютно потеряны). О чём думал Тобиас — загадка и тайна, скрытая за сгорбленным силуэтом мужчины, беззвучно произносящем в темноте вечера то, что он сам когда-то недавно сказал (Эйлин не умела читать мысли, но по лицу его, утопленному в осознании собственной робости и несмелости, кое-что да поняла: произношение, похоже, излишне мучало его). — А правда, Элен, вам не было страшно, что вам в помощь увязался незнакомый мужчина, поздним вечером, на окраине города, и тем более превосходящий вас физически? Взгляды их снова встретились, и во взглядах этих читалась одинаковая сконфуженность, вызванная данным вопросом. Эйлин даже не успела ответить. — Хотя, по правде говоря, я вас сам побаиваюсь. Так что вопрос, мне сдаётся, сходит на нет. — Всё-таки считаете меня за колдунью? — На половинку. А мне кажется, вам бы пошло, вот что я скажу. — Тогда я приму это за комплимент. В этот самый момент за оградой прогрохотало. Судя по звукам, приближалась машина, причем ничуть не новая и предательски рассекающая громким звуком устоявшуюся, вполне мирную благодать заканчивающегося дня. Она притормозила перед воротами, и вскоре послышался новый лязг: Агата и Бёрнс, известные читателю и Эйлин, но представляющие для Тобиаса довольно забавную контрастную пару (подумать только, она еле достает ему до плеча), входили на участок, обсуждая что-то своё. Как нарочно, даже сидящим близко Эйлин и Тобиасу ничего не было слышно: громкий голос Агаты звучал на манер неперевариваемой белиберды, слишком торопливой и чуть картавой. Снегг первым делом подумала о чарах. Агата всегда была предельна осторожна относительно всего, что касалось публичного использования магии, даже в границах домашнего участка. Хлопнула входная дверь; за преодолеваемым незнакомой парой путём с некоторой жадностью вовсю следил Тобиас. Они с Эйлин ещё немного посидели в молчании. — Думаю, стоит и вправду расходиться по домам. Гилберт… он вас заждался, — с некоторой напряженностью произнесла Снегг, вставая со скамьи и зачем-то оправляя никак не помятую одежду. — Всё верно вы говорите. И ваш мальчик… А как его по имени? — Эдмунд. Тобиас хмыкнул. Эйлин же вновь частично соврала ему, а сама с невероятным облегчением заметила, что теперь это даётся ей гораздо легче, и она не чувствует, как к щекам приливает жар (это обыкновенно и выдавало её) — Любите книжные имена? — Можно сказать, что да. Это семейная традиция. Тобиас ничего не ответил, встал, поправил волосы, и вновь взял книги со скамьи, только на этот раз всю стопку, и та угрожающе зашаталась, пока не съехала и не оперлась о его плечо. Они довольно быстро распрощались на крыльце, уже очень тихо и смущенно, как это случается, когда и момент расставания близок, и переговариваться уже некогда и незачем, а само расставание это не может всё никак произойти. Тома были в самый последний момент переданы Эйлин, и Тобиас как-то ловко обогнул её. — Погодите, техничес-ский момент. Он открыл ей дверь. Эйлин прошмыгнула (насколько это было возможно с той тяжестью, что она неосознанно всё это время планировала таскать в бедной сумке) внутрь, а когда обернулась, то успела лишь напоследок кивнуть ему. И когда Эйлин, «Элен», с непосильным грузом прошла на кухню, так и не снимая уличной обуви, со ступеней поместья Снеггов с явной легкостью на душе и совести спускался Тобиас, совсем не чувствующий будто своего озноба и того, что совсем скоро, кажется, он с лёгкой простудой сляжет уже в своём доме. *** Всё это, пусть и исключая некоторые крошечные эпизоды (Северусу, например, знать о некоторых из них не надо) или странные переглядки и молчания, Эйлин как смогла кратко изложила своему семейству под аккомпанемент буханья и стука мебели, дополнявшийся клёкотом совы и тем маленьким, неприятным звуком, каким обозначается соскальзывание ложки на дно миски с тестом. — Это правда было…необдуманно, — наконец, спустя некоторые мгновения тишины, проговорила Эдит. — Хорошо, что всё обошлось. — Шестое чувство, я считаю! — чуть усмехнувшись, провозгласила Эйлин и отпила из своей кружки. На белой керамике, на её внешней стороне остался розоватый след, по форме точно повторяющий контур нижней губы Эйлин. — А мне кажется, я видел того «дылду», про которого ты сказала. В начале, — робко добавил Северус, чем обратил на себя всенощное внимание. Не уступая матери в краткости, Северус изложил свой поход в магазин так, как мог, но получалось всё равно длинно; мать и бабушка не возражали по этому поводу. Пока говорил, он то и дело теребил или поправлял крестик, даже если в последнем не было особой необходимости. Говорить сильно быстро Северус вроде умел, но тогда получалась совсем невразумительная чепуха. Его несимметричный, будто слишком широкий для его узкой челюсти рот обрамляли не менее неровные губы (на стороне ожога их словно и не было), и это уродство поспособствовало развитию речевого дефекта, который в лечебнице Святого Мунго всё не могли исправить: чем быстрее Северус разговаривал, тем сильнее выпячивались некоторые шепелявость, неумение договаривать окончания, и тем заметнее было то, что в какой-то из моментов его мозг и тело друг с другом конкурируют. Поток речи шёл, но губы открывались всё с большей и большей неохотой, погребая все невысказанные слова под неповоротливым языком. «Динамика средняя, но он у вас молодец. Хорошо, что выжил — это уже удача, между прочим, огромная», — сказал Эйлин один из лекарей года три назад. — Это я, получается, единственная не в курсе дел? — Эдит, как только Северус закончил свой рассказ, развела руками. — Будешь, — заверила её дочь. Они перекинулись взглядами, и затем Эйлин резко встала из-за стола. — Полагаю, чаепитие подходит к концу, так что… лучше закончить все дела, правда? Мне всё ещё надо избавиться от своей уличной обуви, — тут она посмотрела вниз, на облезлые носы своих ботинок, — и найти книгам, так сказать, место… А потом я обязательно вернусь к вам! — Тебе помочь, мам? — Да ну, не стоит, — Эйлин отмахнулась и поправила волосы. — Сама справлюсь. И весь последний относительно спокойный вечер Снеггов прошел в умопомрачительном умиротворении, таком, какое обычно настаёт перед заклятой, страшной бурей, но эта буря будет позже; сейчас же ничего не имеет значения кроме домашней рутины и окутывающего её мягкого света лампы. Эйлин вскоре и вправду вернулась на кухню, уже одетая в домашнее (обычно у неё сохранялась дурная привычка торчать в платье, в котором она и пришла с лекций, на кухне до поздней ночи, особенно если получается лишний раз поболтать с матерью), и помогала всем, чем только могла. Северус же в какой раз (второй в его жизни, на самом деле) возился с неповоротливой, пережившей пару десятков лет вафельницей, отчего-то ледяной даже в том случае, если её упорно раскалили. Эдит чудесным образом успевала и командовать ими, и управляться самой, и работа кипела до самой поздней ночи. *** С кухни Северус, казалось, и не желал уходить. С одной стороны, что-то тревожило его, и он ощущал, что ему сложно сказать об этом, с другой — уже наводили окончательный порядок и выключали свет, и темнота своими настигающими волнами толкала его к лестнице (темноты Северус отчасти боялся), а оттуда — в комнату его, в кровать. Он укладывался спать, выполняя действия механически. Он не знал, какая суматоха ожидает его в следующий день, и поэтому предпочёл думать, мол, завтра утром — важная поездка. Да, важная поездка. Как в лечебницу Мунго в конце каждого месяца. Надо рано встать, умыться, хорошо позавтракать… Все эти действия, регулярно заставляющие Северуса ощущать себя хоть немного лучше, откликались в его разуме сейчас неловкой, неприятной, обязательной рутиной. Зато сову разрешили оставить на ночь (а кто-то протестовал разве?). Она устроилась на изголовье кровати, нахохлилась, и издалека стала похожа на маленькую Чёрную Дыру, и Северус ещё долго сидел подле изголовья, смяв все подушки и гладя птицу по тёмным, гладким перьям. В эту ночь именно она охраняла его сон. *** И какая трескотня и какая беготня поднялись на следующий же день! Все были дома, кроме Эйлин, а Северус даже не помнил, нормально ли он умыл лицо, не голоден ли он, и, наконец, проснулся задолго до рассвета, не мог заснуть, и ворочался, ворочался… Агата была занята в своей комнате и в комнате нового жильца — всё громыхало и ухало там, и она постоянно бормотала себе под нос. Бёрнс ушёл приводить в чувства подвал, и конкретно свой кабинет, пусть Северусу и казалось, что он попросту хочет отвадить себя от всякой работы. Сколько Северус себя помнил потом, в тот день самый все окна были распахнуты, и особо сильные порывы ветра взметали полы штор к потолку; со всякой полочки и из-под каждого шкафа сокрушительно выметали исполинские клочья пыли; от влажного, впервые за лето помытого пола, чуть веяло запахом домашней химии (такой в будущем привлечёт множество юных токсикоманов) и чем-то лимонным; убрались в давно закрытых комнатах для гостей, оживили все готовящиеся к увяданию цветы, избавились от царапин на столешнице, смазали петли; выстирали ковры и половики, и длинную дорожку, покоящуюся на лестнице, и все они теперь лежали под палящим солнцем снаружи, сохли, словно совсем новые, и сверкающие богатым, витиеватым рисунком… Под внимательным присмотром Эдит Северус уже после полудня вновь оказался в её кабинете. Уникальное место! Комната, в которую не попадёшь никак, кроме как с помощью двери в спальне Эдит, очень схожая в чём-то с гнездом: все стены заставлены стеллажами, высокими, подпирающими потолок, а в центре ютятся массивный рабочий стол и такие же массивные останки от котла, за которым Северус не уследил. Содержимое теперь оказалось убрано, а вот то, что некогда было котлом, намертво приклеилось к полу, поглотило под собой чугунную когтистую подставку и разверзлось пятью «лепестками», покрытыми мелкими буграми. Окон нет, а воздух наполнен лёгким жужжанием старых настенных ламп. Вооружившись тряпкой и лестницей, похожей на библиотечную (Северус), толстым журналом со страницами, разлинованными так и эдак, и перьевой ручкой (Эдит), Снегги принялись за наведение следующего, довольно простого порядка: все полки необходимо было протереть, а ранее стоявшие на них колбы — пересчитать, подписать если надо, и, в случае крайней необходимости, закрыть поплотнее. Затем прервались на обед, чуть передохнули. Снова взялись за работу. До позднего вечера в поместье скоблили, тёрли, мыли, подметали, переставляли, поправляли, подготавливали, вычищали, вытирали, задвигали, крючились, выбивали, выставляли, и иногда всё снова, а иногда — и всё заново. К приходу Эйлин дом выглядел кукольно-милым, всякая деталь его теперь была такой же чудесной, как и три года назад, когда они вместе с Северусом впервые переступили его порог; такой же чудесной, как и ещё около тридцати шести лет назад, когда Эйлин уже ходила достаточно смело, чтобы обследовать все его уголки, чтобы навечно запомнить это угрюмое с виду жилище ярким и по-скромному роскошным внутри. Таким оно и отпечаталось на задворках её разума, в той мелкой клеточке, где хранятся чистые детские воспоминания, редкие и оттого более ценные. За ужином по большей части молчали. Агата не спустилась к ним, Бёрнс смутился от приглашения и, словно боясь теперь привычной ему компании, пробормотал что-то про документы и ушёл в кабинет. А когда все уже разошлись по комнатам в ожиданиях грядущего сна, а Северус уже в своей кровати отвернулся лицом к стене и замер, отчётливо осознавая, что сна у него ни в одном глазу — что в видящем, что в невидящем, — и организм весь измождён и требует нормального отдыха, то он вдруг услышал, как открывается дверь в его комнату. Сова, занявшая место у изголовья, встрепенулась и пару раз неловко хлопнула крыльями. Северус же прикрыл глаза и постарался притвориться спящим. Материнская прохладная ладонь легла ему на плечо, и он лишний раз поёжился, пряча лицо в подушку. Он чувствовал, как матрас чуть прогнулся под её весом, как она сидит рядом и, кажется, смотрит на него, а у него предательски дрожат ресницы и подрагивают пальцы. Пару раз она погладила его по плечу, неловко и криво, как если бы это движение было ей чуждо, и она не до конца осознавала смысл производить его. Северус чувствовал, как ему с лица убирают пряди волос, выбившиеся из хвоста, за ухо, как вдруг мать прильнула к нему, обняла поперёк живота и поцеловала в щёку. Затем — тут же укрыла его одеялом по самый подбородок, встала, поправила плед в ногах так, чтобы полностью укрыть их, и торопливо вышла. Место поцелуя — где-то чуть ниже внешнего уголка глаза — ещё долго жгло Северусу щёку. Он уже и подзабыл, каково это — чувствовать вот такую нежность. Он уже и подзабыл, что это был их привычный ритуал. Это был их привычный ритуал, но в Коукворте. *** Среда была последним днём пути, и данный факт не вызывал у путешественниц из седьмого купе особой горечи: они обе заметно устали от изматывающей и монотонной дороги, а от свежести их платьев и сладости духов той, что постарше, постепенно не осталось и следа. Купе они почти не покидали, с другими пассажирами обычно не виделись, а если вдруг и пересекались в коридоре, то женщина постарше отворачивалась в сторону и делала вид, что не пялится на оказавшегося рядом мужчину, в то время как девочка, ехавшая с этой самой женщиной, вставала как вкопанная и не стесняясь во все глаза смотрела на других людей как на диковинки из музея. Женщина всем особо любопытствующим и попросту вежливым представлялась Дианой, и из-за её тощего лица с вечно недовольным, надменным выражением, и тяжёлых украшений на шее и руках, а также длинного тёмного платья, скрывающего фигуру, она прослыла среди небольшого количества сплетников своего вагона «вдовой». Из данной небольшой группы нашёлся как минимум один доктор, напророчивший сопровождавшей «вдову» девочке «проблемы с гормонами», ибо та была сильно высоковата для своего явно младшего подросткового возраста: внешне в ней не было ни единого острого угла или неказистости, и всякому зрителю виделось лишь объективно неразвитое пухлое тело, неловко передвигающееся вдоль окон с глупеньким выражением лица сомнамбулы. Она боялась мужчин и остерегалась шумных мальчишек, постоянно тревожно мяла пальцы или край рукава длинного свитера. Крупный нос и большие, вечно поддернутые влагой глаза делали эту девочку похожей на рыбку. Симпатичную и милую, правда: всё-таки было что-то в длинных светлых волосах, обрамляющих розовощёкое и веснушчатое лицо и закручивающихся кончиками кверху, и в аккуратных платьях, делающих эту юную пассажирку героиней иллюстрации с открытки, поздравляющей о первом дне весны. Но в её глазах, тёмных и пустых, оставалось что-то угрожающее, странное и не вписывающееся в сложившийся хороший образ. С усталым взглядом этих глаз Диана, взявшая на себя и вправду неведомый и труднопроворачиваемый обман, встретилась, когда до пункта назначения оставалось всего два часа. Снаружи тянулись монотонные поля с редкими деревьями, солнце понемногу подползало к горизонту, а лицо Дианы сверлило чужим взором. — Мы скоро приедем, — Диана попробовала быть невозмутимой и привычным движением перелистнула книжную страницу. Она не сменила и позы и продолжала смотреть в книгу, бегло прочитывая строчки. Сюжет ей был уже известен, и чтение лишь бесполезно занимало время. — Я знаю. Девочка с ногами (непозволительная грубость, за которую Агата бы не преминула шлёпнуть по лодыжкам, но на которую Диана не видела смысла обращать ни единой доли внимания) забралась на полку и легла, подмяв под бок подушку. Край её длинной, расшитой созвездиями юбки с множеством подъюбников задрался и оголил пространству купе её ноги по колено. Длинные носки. Чуть поцарапанные носки туфель на невысоком квадратном каблучке. Выше — бледные следы от шрамов и еще меж них — парочка круглых, уже почти заживших ожогов. — А у семьи, куда ты меня везёшь, есть хозяйство? — Сад считается за хозяйство? — Может быть. Не знаю, я никогда не ухаживала за садами. И она смолкла. Диана глубоко вздохнула и нетерпеливо поджала губы; все эти вопросы дитя задавало ещё в начале пути, и она уже могла предсказать, какой будет следующим… — А семья большая? — С людьми, которые живут с ними в одном доме — да. — А дети у них есть? — Маленьких — нету. — А кто-то, за кем надо присматривать? Ухаживать, например, ну, знаете, кормить, помогать подняться… — Нет, они все там предельно самостоятельны. Со стороны полки напротив послышалось неопределенное хмыканье. — А я почему-то думала, что буду жить у тебя. Правда, так и думала, и, кажется, думаю до сих пор. Ещё одна непозволительная грубость: обращаться к женщине многим старше на «ты». И снова Диана не могла ей высказать замечание по данному поводу. Она знала гораздо больше обо всем происходящем, чем её юная спутница, и вся курьёзность получавшейся ситуации заставляла её идти на некоторые уступки. Со строгостью девочке еще придётся свидеться. Диана резко закрыла книгу, и этот звук заставил девчонку напротив вздрогнуть. — Мне незачем удочерять тебя, правда. Я просто помогаю своим давним друзьям, у них нет никакой возможности посетить приют… И у меня таким образом появится возможность и самой их посетить. — Два зайца одним выстрелом? — Именно, милая, именно так. Воцарилось неловкое молчание, сопровождаемое лишь мерным стуком колёс. — Милая, они совсем другие люди; не из таких, к кому ты попадала раньше. Они живут в хорошем месте, в большом доме. Тебе будет хватать всего и даже больше, я уверена, — Диана отложила книгу в сторону и подалась вперёд, положила руки на колени. Она постаралась улыбнуться, но из весёлого и ободряющего в её облике был только случайный отблеск солнечного луча, словно резанувшего резко по измождённому, уже покрытыми морщинами лицу. Какой бы подругой Диана ни была бы будущей родительнице этого ребенка, одно было ясно сразу: они не из типажа подружек-сверстниц, которые сдружились во время учёбы и с тех пор вечно вместе и вечно в переписке, где ими обгладываются самые гадкие сплетни в форме самого наиприятнейшего почерка. Диана заметно была старше на десяток лет. Юная спутница смотрела на неё, не моргая. Её полка осталась в тени, и чем больше затягивалось молчание, тем пристальнее Диана вглядывалась в девочку, а девочка — в неё. — Мне придется всё самой проверить. — Конечно, конечно, без этого никак! — Диана всплеснула руками и попыталась улыбнуться, хоть чуточку, но её лицо, не привыкшее к подобной мимике, свело будто судорогой. Она проиграла битву в «гляделки» и поспешно встала, отряхивая и оправляя длинную юбку. — Я останусь гостем на несколько дней, так что ты в любой момент сможешь обратиться ко мне, если что случится… Диана сделала несколько шагов к выходу. — И уехать с тобой обратно? Диана уже повернулась к ней спиной и резким движением открыла дверь купе, но тут чуть обернулась, посмотрела снова по-пренебрежительному холодно и остро. — Да. Со мной обратно. И вышла. Но по залившему её щеки румянцу, по тяжелому дыханию её спутница знала: то было не явление истинного самообладания вечно непоколебимой и вышколенной женщины, а знак совсем другого — её лишний раз подвергли самому настоящему волнению. Вполне обоснованно, впрочем. Оставшись одна, девочка села и долго смотрела на то место, с которого ушла её вот уже как без трех дней наставница. Затем встала, поправила юбку теми же движениями, какие видела у неё, заправила локоны за уши, как делала это Диана, и вновь уселась, устремив на этот раз взгляд в окно. Вид снаружи был ей крайне неинтересен, собственное отражение надоело. Во многом поэтому, когда путь был окончен и она вместе со всеми пассажирами (и Дианой под руку, конечно) вышла на станцию, волоча за собой свой личный саквояж, ей стало в разы легче. Они с Дианой отошли в сторону, дождались, пока основная толпа людей пройдёт мимо. Минуты спокойствия и умиротворения показались вечностью. Солнце уже медленно скользило всё ближе к горизонту по безоблачному небу, прохладный ветер надувал тяжелый подол юбки и обвивал юные ноги, уставшие от ношения каблучка и духоты поезда, и даже багаж казался легче. Ни одной птицы вокруг, ни одного момента суеты; вечер только начинается, но всё окружающее уже заранее будто готовится ко сну… Ледяная хватка Дианы, вновь взявшейся за запястье девочки, вывела последнюю из спокойного состояния вовсе. — Не могу не напомнить: твои родители — Агата и Бёрнс, Бейкеры. Они должны встретить нас. Присцилла, нам надо идти. *** В поместье же настало затишье перед бурей. Стол уже заранее был накрыт, Эйлин отпросилась с занятий и явилась домой раньше, и наступила та пора ожидания, когда ожидаемого не ждёшь, а делать тебе ровно нечего и ты бесцельно скитаешься лишь в целях провести необходимое время хоть как-то. Снегги все вместе устроились в гостиной, овальном помещении, где всё нарочито-уютно имело жёлто-оранжевый цвет в самых разных его проявлениях, обивка кресел гордо являлась полосатой, книги с позолотой на корешках хранились за стеклянными дверцами, подставка под допотопный телевизор хранила на себе непосредственного представителя данной технологии, а на всех возможных поверхностях удостоились места всякого рода безделушки: в основном фигурки зверей, одни большие песочные часы с золотистыми змеями да рамки с приколотыми под стеклом бабочками, иногда — с высушенными листьями деревьев. Большой жёлтый гобелен с барсуком, под которым на вышитой ленте крупными буквами читалось «ПУФФЕНДУЙ», висел под самым потолком, а подле его закрученного, как свиток, конца, висел скромный фотопортрет супружеской пары. Самая яркая комната во всём доме. Сразу понятно, что обстановкой занимался дедушка. Сбоку от телевизора, в глубоком кресле расположился Северус. Он влез на это кресло с ногами, и при большом желании мог бы хоть комком в нём свернуться, но не стал; сова устроилась у него на руках, и так они сидели в обнимку. Их посадили подглядывать, но они — оба в крайне сонном состоянии — ещё и подслушивали, и конкретно Северуса еле слышная болтовня мамы с бабушкой о том, как прошёл их сегодняшний день, утомляла в разы сильнее обычного. Эти двое редко сидели вот так рядом и занимались одним делом — рукоделием: Эдит взялась за спицы, Эйлин же вооружилась иголкой и множеством тонких ниток, и теперь лениво вышивала, то и дело втыкая иголку куда-то не туда. Чай на низком столике подле их кресел стыл, и к нему не прикасались вовсе. Поэтому, когда перед домом послышались возня и какой-то шум, все вмиг оживились; в одну секунду не стало ни единого останка рукоделия и его ловко упрятали в выдвижную полку, поднос с чаем оказался подхвачен и ловко унесён на кухню, защёлкали выключатели и кухня вместе с прихожей озарились электрическим светом. Северус заметил и тот самый крохотный жест со стороны матери: лёгкое движение пальцами — и скатерть на столе поправлена, стулья задвинуты пуще прежнего, окно прикрыто, шторы чуть съехались вместе, закрывая пространство кухни от слепящих солнечных лучей. Он также видел, как Эдит поправляет прическу у зеркала в прихожей, как сова выпархивает из рук его и усаживается на спинку массивного стула, стоящего во главе стола — места Эдит Снегг. А затем дверь открылась. Мама поспешила к ней, на ходу поправляя неправильно завернувшиеся рукава её платья, в то время как Северус поспешно пристроился подальше чуть позади неё, и выбрал своей верной опорой стену. На пару секунд он забыл, как дышать — это вдруг стало трудно и непонятно, а ещё он ощутил, как жаром опалило щёки. Ещё рано утром он как мог выскоблил и умыл ожог как только мог, и вещи выгладил, и вообще в своём внешнем виде он не сомневался ни в коем случае, но тело вдруг так сковало страхом… А затем Северус поднял голову, и они встретились взглядами. Агата и Бёрнс привезли девочку. Говорили о мальчике. А за преградой из Эдит и мамы, из чемодана и сумок перед ним стояла в абсолютной степени девочка, так ещё и на голову выше. Удивленный и поражённый, Северус сначала буквально прикипел к своему месту у стены, и только затем напрочь прослушал, как гостью (гостью ли? Она ведь теперь, получается, навсегда с ними?) представили поочерёдно женщинам семьи Снегг, как ей указали, где находится её комната и куда ставить уличные ботинки. Не забыли и поухаживать за некоей Дианой — с нею Северус поздоровался чисто автоматически, и то искренне впечатленный её угрожающим внешним видом. -… Северус поможет тебе с вещами. И тут-то он и очнулся. В нём заново родились и возможность нормально разговаривать, и подвижность, и страх затолкался куда-то в глубину сердца, под крестик на серебряной цепочке. — Да, я помогу, — и он как можно тише подошел и осторожно встал подле матери. Чуть подрагивающие руки выдавали его с головой. А потом вновь поднялся вокруг Северуса и гостьи обыкновенный шум, сопровождающий всякую компанию взрослых в такие разы, когда они уже проходят вглубь дома и собираются самую малость поболтать о делах ненасущных и бесполезных, и всё чтобы не кидаться тут же на еду, а передохнуть с дороги и поделиться впечатлениями. — Извини, что отмолчался… Вообще-то мне хотелось сказать привет, просто я, правда, немного стесняюсь, — начал Северус первым, стараясь привыкнуть к тому, что ему впервые приходится говорить со сверстницей (наверное?) чуть приподняв голову. Последние слова сформировались в предложение будто против его воли — он думал об этом, и вовсе не ожидал, что вот так напрямую скажет. — Я Северус. Он знал только одну форму взаимодействия и приветствия в подобном случае, установленную ещё со школы — рукопожатие. И сейчас он, объятый всею происходящею неловкостью протянул ей руку. — Класс! — гостья тряхнула головой и смущённо заулыбалась. — Я Присцилла. И на удивление (очень запоздало Северус вспомнил, что девочки обычно рукопожатий чураются) Присцилла со всей готовностью пожала его руку в ответ. Ведомый волнением, Северус снова сглупил: протянул левую вместо правой, здоровой, и его как льдом обдало от чужого прикосновения к больной, медлительной ладони. Он во все глаза поглядел на Присциллу, но у той и мускула не дрогнуло на лице, и вся она была, кажется, одновременно и испугана, и довольна происходящим. — Так, с какими сумками помочь? Ему указали на узкий высокий саквояж и набитую чем-то мягким застегнутую сумку на плечо, и со всем этим невероятным содержимым Северус начал восхождение наверх. — Честно, мне обычно тоже всегда немного стеснительно, — произнесла где-то позади него Присцилла, подобравшая длинную полу своей юбки и шедшая следом. — Просто я устала с дороги, и у меня открылось «второе дыхание», я думаю. Мы ехали на поезде и это было ужасно, мне раньше нравилось смотреть на природу в окно или, не знаю, читать например — но в поезде было вовсе нечего делать, и мне теперь так осточертело вот это всё что… Ой, погоди, это твоя комната? Под аккомпанемент речи Присциллы они добрались как раз до её комнаты, а вот приоткрытая дверь в место обитания Снегга младшего не могла быть ею не замечена. — Да, моя, — он занёс сумки в уже по-новому обставленную комнату, которая всего пару дней назад представляла из себя самый настоящий чулан, оставил их около одного из кресел и развернулся к Присцилле. — Так мы, получается, будем соседями?! — в голосе «соседки» Северус услышал то, что в быту у людей называется «радость». А затем она разом приободрилась, встрепенулась и пару раз хлопнула в ладоши. Щёки у неё порозовели, губы изогнулись в улыбке — слишком резкой, казалось бы, а оттого и некрасивой, от уха до уха, но этим и выдавалась её естественность и правдивость. — Получается так, — в спасительном жесте Северус вновь поправил крестик под тканью домашней рубашки и ощутил, как сам пытается улыбнуться в ответ. Кожу на левой стороне лица нещадно стянуло. — Так это же здорово! Она крутанулась на месте, и её юбка красивыми тяжелыми складками описала кривоватый круг. И её, кажется, вовсе не интересовала её новая комната — Северус на её месте бы взял да и минимум получил помутнение рассудка при одном только взгляде на кровать с тонкими ножками, возвышающуюся над полом как облако зефира своею толщей белых простыней и подушек, или на широкий рабочий стол с множеством лакированных ящичков и аккуратно подкрашенными ручками… — У меня, по правде говоря, никогда не было таких соседей… — Присцилла качнулась взад-вперёд, заложив руки за спину. — Обычно мы все жили в одной большой комнате и у меня не было своей, и обычно в семьях, куда меня брали, были маленькие дети, — она вдруг посмотрела прямо на него, — мне кажется ты первый сверстник, которого я встречаю под одной крышей. Присцилла отвлеклась от него, задумчивым взглядом обвела комнату, и в глазах её читалось столько откровенного отсутствия всякого яркого впечатления, что не заметить данное оказалось бы делом и впрямь сложным. — Но не первый сверстник вообще, так ведь? — Северус спросил это сам не зная почему. Он давно не знакомился с детьми своего возраста, почти все его сверстники в городе так или иначе были ему знакомы — в основном по школе, а поэтому совсем не знал, что и как говорить. Северус ощущал себя оробевшим от одной только разницы в росте между ним и Присциллой. Из-за этого она казалась ему не только ментально, но и физически очень далекой. Присцилла ещё недолго помолчала, прежде чем ответить. — Не знаю, — она как-то виновато пожала плечами и потупила взгляд. — В семьях я обычно была средней. И я только два года как отходила в школу. Там все девочки были младше меня, ничего интересного. — Я отходил больше, чем ты, и тоже ничего интересного там не нашёл, — Северус, кажется, наткнулся на общий камень на их уже общем с Присциллой социальном дне. — Они шутили над тобой, да? Я им всем там не нравилась, так как высокая была. И нудная, может быть. Меня они всегда звали «дылдой». Большой несуществующий камень с грохотом упал с плеч Северуса от одной этой фразы. В ином бы контексте то, с какими любопытством и простотой это сказала Присцилла, испугало и насторожило его. Но в данном временном отрезке и этой странной квадратной комнате с кроватью на тонких ножках он вдруг ощутил нечто, похожее на надежду. Губы сами собой изогнулись в кривоватой улыбке; мозг в это же время наиболее скоротечно провернул всю плёнку школьных воспоминаний сверху-вниз и обратно в поиске того же, как Северуса называли. Эти глагол и ситуация, интонация и словно выплывший из тумана тоненький мост для дальнейшего взаимодействия привели к большому переполоху в разуме еще раннеподросткового молодого человека, который никогда подобным не делился. — Не могу сказать, что шутили. Я всё ещё не понимаю, что было смешным. А меня они никак не называли. Просто игнорировали и молчали, если я заходил в кабинет. — Я тоже не понимаю, над чем смеяться, — Присцилла подвыпрямилась и поглядела на него смелее, пытливее, и Северус мог чувствовать, как её взгляд вперился в его левую часть лица. — В обычную школу я больше не попаду в этом году. — Я тоже. Может, оно и к лучшему? — Я хочу так думать. Присцилла наконец отлепила от него взгляд, правда нацелила теперь его на коридор и так заманчиво приоткрытые двери ещё незнакомых ей комнат. Северус увидел в этом выход. — Давай я покажу тебе библиотеку? Присцилла удивленно округлила глаза. Медленно, будто нехотя, она неловко зацепилась правой рукой за юбку и чуть смяла. Северус глядел на неё и ощущал себя глупо: он, кажется, впервые поступал подобным образом. — У меня никогда — да что там библиотеки, — в домах, где я оказывалась иногда, и кухонь не было… Пошли. Лишь бы нас не потеряли, правда… Они оба ещё постояли около лестницы вниз, прислушиваясь к шуму; всё в них в этот момент было от ягнят, стоящих над пропастью: сгорбленные спины, блестящие на манер стекляшек глаза и ещё неловкие, дёрганные движения. Северус еще стоял, о чем-то задумавшись, как вдруг почувствовал чужое прикосновение — это Присцилла максимально осторожно дотронулась до его руки (как по проклятью, именно левой) и мотнула головой в сторону библиотеки. «Пойдём» Этот простенький язык жестов Северусу был известен ещё с Коукворта, с тех тёмных вечеров, когда мать перешагивала порог дома глубоко за полночь и вовсе переставала использовать слова для общения. А внизу, на кухне, рассказ Агаты только-только добрался до того, как они с мужем собрались только ехать на станцию, и суждено ему было длиться вполне продолжительное время… Присциллу возмущало (в хорошем, конечно, смысле) всё наполнение этого большого пространства, заполненного книгами. Пока взрослые болтали, а время текло до ужасающего медленно, Присцилла прошла библиотеку вдоль и поперёк, до этого успев застыть как поражённая молнией уже около входа в неё: массивные створки из тёмного дерева, на которых рукотворной резьбой были рождены цветущие луга с крупными цветами и великолепные дали, заметно впечатлили её. Еле-еле считая древнее поместье новообретённым домом, Присцилла осматривала его внутренности с вниманием юной принцессы, ныне обрамленной властью над данным ей королевством (правда, именно эта его северная часть пока не принадлежала ей полностью). Не без робости и неуверенности, конечно. К удивлению Северуса, на полках она с одного только взгляда находила давно прочитанные ею произведения. Список получался примечательный и шедший ей как скромное полотно в роскошную раму: разум Присциллы рос под сюжеты Монтгомери и Олкотт, а моральную передышку находил в сказках, особенно в «Алисе в стране чудес», или в чём-то более близком к историям про Нарнию. Присцилле нравилась лестница, с помощью которой можно было достать до более высоких полок, и в ещё больший восторг и смущение её приводили доживающие свой век в библиотеке цветы и растения. Она всё ещё чувствовала себя чуждо и нелепо, а потому не знала, стоит ли ей упоминать, что половину всего этого «сада» она знает как свои пять пальцев на одной руке и три на другой, и что её последняя родительница (право, милая женщина) обучила её всему этому. Зацепившись за Северуса, Присцилла завороженно смотрела на лепнину на потолке, и всё время про себя бормотала озадаченно «никогда…у меня такого никогда не было…», правда, она всё ещё была на самом краю от того, чтобы не нырнуть в воспоминания: какая-то похожая лепнина была в не менее древнем особняке её прошлой родительницы, и эти два дома теперь от одного данного факта казались ей связанными хитроумной полупрозрачной нитью… Комната Северуса понравилась ей не меньше; он же даже сопротивляться как-то не стал, когда она попросила «глянуть одним глазком», ибо знал, что там придраться не к чему. Несмотря на сильный контраст, Присцилла что там что тут ходила как фарфоровая кукла в музее жёстких щёток — словом, очень осторожно, искренне боясь задеть лишний предмет своим неосторожным движением. Привстав на цыпочки, она с любопытством изучала самые верхние книги всех стопок, что находились внутри. Так, на практике, Северус узнал и прикинул, что Присцилла так и не прочла до конца всё, посвященное Муми-троллям, что Достоевский её также «вгоняет в тоску», и что «Маленький принц» оставил очень странные впечатления». Насчёт последнего Северус ни в коем разе не сомневался и не собирался перечитывать, чтобы подкорректировать ощущения. Эпизод с пьяницей ему уже года два как не нравился. Наконец, эту двоицу, стоящей подле одного из портретов в коридоре, обнаружила Эйлин. Они находились в одинаковых позах (заложили руки за спины) и оказались одинаково тихи. Мягкое покрытие приглушало чужие шаги, и за мнимые мгновения до обнаружения Эйлин могла наблюдать, как Северус и Присцилла ещё о чём-то полушепотом переговаривались, чуть склонившись друг к другу. Ей же предстояла нехитрая задача: унять разгоревшееся румянцем от услышанной внизу драмы лицо и искренне сделать вид, что ничего сверхъестественного не произошло и не узналось. Минут пять от силы назад ей закончили рассказывать историю о невероятной случайности относительного выбранного ребёнка. И Эйлин ни в коем случае этому не верила, пусть та же Диана показалась ей вполне неплохой лгуньей. — Нравится? — Эйлин бесшумно подошла сзади. Северус заметил её боковым зрением раньше. — Очень, — Присцилла повернулась к ней и расплылась в неловкой, но искренней улыбке. Девочка не переставала мять длинный рукав кофты. — Вы нас там уже потеряли? — Даже если теряли — вы всё равно нашлись. Стол накрыт. Пойдёмте. И она быстро развернулась и ушла вперёд, на первый этаж, и так она старалась скрыться, что не услышала, как Присцилла шепнула её сыну: «Это твоя мама?» «Да» «Вы с ней очень похожи» *** За столом Присциллу усадили напротив Северуса. Эдит — как всегда — оказалась на своём почетном месте в торце. Новоиспеченным родителям нашлось место около своего не менее новоиспеченного отрока, а Эйлин предстояло весь ужин вовсю глазеть на Диану. Диана же, к незнанию остальных жителей особняка и самой юной своей спутницы, где-то внутри себя в рукопашную сражалась лишь с одной агонией: ей страшно хотелось закурить, а социальные обязательства только и делали, что запирали её внутри помещений. Поднялся чуть заметный, формальный шум: сам ужин чисто в теории (и по правилам семьи Снеггов, а огромная часть приемов пищи регулировалась именно ними) ещё не начался, но по тарелкам уже раскладывали еду, а соком, или, если угодно (обычно было угодно только Эйлин) чаем наполняли бокалы и кружки. С огромного блюда вмиг исчезли две жирные запеченные рыбины, заранее лишенные голов; вполовину уменьшилось картофельное пюре, за минут десять до этого возвышающееся над поверхностью стола великолепной золотистой шапкой; маленькие мисочки с грибами, горохом, и бобами, причем последние безмятежно громоздились в томатном соусе, оказались в фокусе внимания взрослых; пирог с абрикосами лишь самую малость разрезали, чтобы было удобнее поддеть нужный ломоть лопаткой и переложить в тарелку, а его собрата, с курицей и овощами, и вовсе не тронули. Где-то за спиной Эдит маячили пока что накрытые салфеткой баночки мёда и клубничного джема в компании наполненного до краёв чайника, но до них было ещё ужасно далеко и тем не менее опасливо близко… А затем Эдит откашлялась, одним ловким движением подцепила со стола вилку и ровно три раза постучала по своему бокалу, до краев наполненному янтарной жидкостью. Северус выпрямил спину и мгновенно перестал быть похожим на одиннадцатилетний вопросительный знак, положил руки на колени. Ему вдруг захотелось улыбнуться; он вспомнил, как около трёх лет назад Эдит проделала все те же самые действия, и прекрасно знал, что последует дальше. Присцилла кинула на него обеспокоенный взгляд (такого у нее скорее всего тоже никогда не было), нервно заправила выбившуюся прядь за ухо и тоже подсобралась, обратила всё своё внимание на возвышающуюся над столом Эдит Снегг. В комнате будто вмиг стало чуть темнее и заметно тише. Бёрнс, правда, и когда подавал жене тяжёлое блюдо с рыбой, и когда передавал Диане корзинку с нарезанными ломтями хлеба, не переставал что-то активнейше и шёпотом обсуждать с женой — вот и сейчас он довольно запоздало замолчал. Эдит смерила его таким недовольным взглядом, какой она припасала для особо глухих учеников. Сбоку от Северуса хихикнула мама. Вот кто чувствовал себя последние дни точно в своей тарелке! — Уже не первый год это место притягивает к себе тех, кто в нём нуждается, открыто или втайне, — серьёзно, скрывая колкую тревогу за лёгкой улыбкой, начала Эдит, обведя всех присутствующих взглядом. — На месяцы или на года — всё это крайне неважно. Мы все, как жители этого дома, едины, пусть и бываем не слишком сходны в некоторых решениях или оценках, пусть и бываем слишком стереотипичны даже друг о друге. Тем не менее, пополнение в лице тебя, Присцилла — большая радость. Эдит склонила голову и теперь вовсю глядела прямо на Присциллу. Садить новоприбывшего члена семьи прямо подле матриарха было одной из множества традиций, всё ещё соблюдаемых Снеггами. Несколько лет назад на месте Присциллы сидел Северус. — Мы пока слабо тебя знаем, а ты слабо знаешь нас, но я уверена, что знакомство выйдет чудесным. — Эдит перехватила приподнятый бокал другой рукой, а свободной мягко, очень осторожно погладила сидящую так близко девочку по голове, провела по светлым, чудесного цвета волосам… — Добро пожаловать в семью! Присцилла смутилась и порозовела в тон своей кофты окончательно, но свой стакан с соком всё-таки подняла синхронно вместе с остальными. — Я рада, правда, очень рада, — смущённо и торопливо проговорила она, как только Эдит с лицом, чуть-чуть что светящимся от осознания выполненного долга, опустилась на своё место. Самым что ни на есть нервным движением Присцилла ухватилась за вилку и попробовала отчеканить себе белой рыбьей мякоти, но вот Эдит, кажется, и не думала оставлять её в покое. — Ты уже ознакомилась с особняком хоть немного? Как тебе твоя комната? Эдит не поднималась наверх с того самого момента, как в обиталище Присциллы добавили последний штрих в виде премилых кофейного цвета штор и заперли дверь на ключ, как если бы там хранилось запамятованное сокровище. Увы, оно туда только недавно переехало и еще даже не обжилось, но это уже совсем другой хвалебный и пространный рассказ. Агата пихнула мужа локтем под бок, и её заметно осунувшийся внешний вид так и говорил «мы разберёмся с этим позже», но при этом она уже была на половине пути до того, чтобы как ни в чём не бывало выглянуть из-за Присциллы с самой обворожительной улыбкой из своего армированного запаса и перетянуть разговор на себя. Однако девочка, незаметно для большинства и крайне заметно для Северуса, повернулась к Эдит и, видимо, решила «заговорить» споры своих новообретенных родителей. С ними она провела уже предостаточно времени в пути от станции до входной двери поместья, и пусть этого пока не знал Северус, но щебетанье Агаты промяло ей определенную выбоину в нейронах головного мозга. — Комната чудесна, правда, — Присцилла отправила в рот желанный ей кусочек рыбы и проглотила, видимо, даже не пережевав, — это уже слишком много для меня. И Северус показал мне второй этаж. Библиотека пока что интересует меня более всего, я не могу не признаться. И сад, пусть я его пока и не видела, но тоже… Стоило только новой жительнице поместья набрать побольше уверенности в свои слова и стройность в то, как она складывала предложения, так нужное слово вылетело из головы со скоростью дротика для усыпления диких кошек. Рука, держащая вилку, дрогнула. — Занесла в список достопримечательностей? — абсолютно ровным тоном спросила Эдит, поддевая комок пюре в своей тарелке. Присцилла облегчённо выдохнула и кивнула. — Вы оба — прям два сапога пара, — в разверзнувшейся тишине тут же добавила Эдит, а когда все присутствующие едоки обратили на неё недоумевающие взгляды, указала вилкой сначала на белокурую Присциллу, затем — плавно, ровно по траектории на Северуса. — Надо, чтобы в гостиной пушку разорвало, дабы вы заговорили. Эйлин снова как-то тихо хихикнула про себя, и стоило только ей сделать одно лишнее движение… — И ты тоже. Немудрено, одна кровь. Зубец вилки Эдит указывал дочери ровнехонько в лоб, а потом резко опустился и надвое расколол несоленую горошину. — Я просто стесняюсь, послушайте, — призналась Присцилла. Она попыталась взглянуть на Диану во имя спасения, но ту вовсю загораживал новый опекун, широкий, как каменная плита. — Если будешь стесняться — тебе ничего не оставят, — отрезала Эдит. — Просто обычно… — Присцилла не обнаружила одного своего мающегося от желания закурить спасательного круга, поэтому вовсю уставилась на второй, сидящий ровно напротив. — Обычно семьи, где я была, либо не просили хоть что-либо рассказывать, либо просили и потом сокрушались. Я хотела посмеяться и поведать забавный случай, а они начинали причитать мол какая я бедная-несчастная! Она обессиленно откинулась на спинку стула, и та протяжно скрипнула. — То-то я смотрю, что ты скоро посыпешься, — добавила с того края стола Эйлин и сделала большой глоток чая. Всё на её тарелке безвольно стыло. — Ну так, что? Вид Эйлин, закатывающей рукава по локти, как если бы она собиралась отменно надрать буйному пьянице в общественном месте лицо, и то, что она придвинула стул поближе, ободрили Присциллу. Она скромно повернулась к Агате, одними лишь губами спросила: «Можно я?..» И полуласковый хлопок по плечу со стороны Агаты значил лишь одно: можно. Нужно. Так за поздний вечер было выяснено, что Присциллу за всё время её пребывания в приюте относили к категории «работных детей» — т.е. таких, которые здоровьем крепче остальных и которых особо заприметили все семьи, владеющие хоть клочком плодородной земли. Присцилла была нянькой (она поведала историю о том, как жила в семье с двумя парами близнецов и еженедельно наблюдала, как их неимоверно юные мозги догадывались до больших вещей и пакостей: они обманывали родителей, притворяясь друг другом, на протяжении месяцев и даже полугодий; когда Присцилла это обнаружила, ей не поверили, а когда правда вскрылась на юбилее главы семейства, её отослали обратно; уже давно прошлая «мать» стеснялась смотреть ей в глаза и почти не разговаривала после «инцидента»), кухаркой (она не преминула поделиться случаем, согласно которому её упахали на кухне на весь день, дабы она приготовила обед на троих человек, матерь и двух её дочерей, если точнее, а в итоге оказалось, что хозяин дома назвал свою собаку и двух её детенышей именами членов покинувшей его семьи; без черного контекста: все эти женщины при дальнейших разбирательствах нашлись живыми и бодрыми) и уборщицей (однажды Присциллу взяла к себе чопорная «милая дама», тут же скомандовала ей выдраить лестницу, а затем совершила снисхождение по ещё не высохшим ступеням и завершила его крайне неудачно: сломанной ключице обычно никто не рад, в этом её конёк) — всё в одном лице. Иногда ей выпадала удача побыть и членом семьи (однажды её приставили к младшей дочери опекающей её семьи на каком-то из званых ужинов, и в итоге перепутали с этой же дочерью), и разгильдяйкой в школе (из-за высокого роста не самый умный секретарь директора прибавил Присцилле парочку ненужных лет и соответственно отправил в класс постарше, так что она около полугода «варилась» в программе, до которой еле дотягивала), и чудесным компаньоном (ввиду того же высокого роста присутствие девочки при краже соседских яблок через отнюдь не низкий забор было очень кстати). Такое откровение запустило общий ворох историй схожего склада. К собственному смущению, героем подобных ситуаций зачастую становился Северус — впрочем, он, кажется, осмелел и впервые за долгое время решился поддержать болтовню за столом, а не сидеть и нудно наблюдать за остальными. Так, Присцилла не без удовольствия захихикала после краткого пересказа того случая, когда Северус во время одной из магических вспышек (тут ему понадобилась некоторая помощь в этом определении, так как обсуждали это дома крайне редко) не сыскался ни единого кусочка мела, когда его вызвали к доске; всё дошло до того, что его отправили в медпункт, ибо думали, мол, он его съел до звонка (шутки-шутками, а этот случай был подробно описан и уже вклеен в его личное досье в маячащем на пороге сентября Хогвартсе). Эйлин как-то слишком уж просто поделилась тем, как в одиннадцатилетнем возрасте во время уборки пришкольной аудитории услышала от болтающих неподалеку одноклассниц страшно привлекательную сплетню и настолько ей возмутилась (кажется, тогдашняя школьная подружка начала общаться с такой вредной одноклассницей, что Эйлин её на расстоянии пяти морей переносить не могла), что доживающие свой век тоненькие деревца во дворе потеряли всю свою листву, как только юная Эйлин прикинула масштабы подобного «предательства». Убирали всё это чудо ещё два вечера, столько оказалось листьевого мусора. — Нет, всё-таки мне сдаётся, что стоит даже в подобном возрасте…регулировать свои эмоции, — чопорно отрезала Агата, всем своим видом будто показывая, что с ней таких всплесков отродя не случалось, ибо она выросла нормальным ребёнком. — Разве я не права, Диана? Диана в тот момент прыснула от её слов и закашлялась, подавившись соком. — Ни в коем случае, — ответила она, придя в себя, чем явно огорчила Агату в три раза сильнее обычного. — Когда я была вашего возраста… Диана кивнула в сторону Северуса и Присциллы. — …Моя сестра страдала этими всплесками, как чумой. На любую её легкую грусть или раздражение лопался минимум стакан, а максимум — разрывалась вся полка с посудой, включая деревянные полки. И мы часто проводили время вместе, правда из нас двоих самой неловкой была я, — Диана вновь отпила сока. — И если я ломала что-то, то прикрывалась магическими выбросами сестры. — Это помогало?! — Эйлин как единственный ребёнок в своей семье ощутила, что определенную хитринку в жизни она этим положением навсегда потеряла. — Конечно, — Диана пожала плечами и чуть улыбнулась. С её-то вечно хмурым лицом это действие и вправду походило на случайное искривление в пространстве. Аномалию. — Правда, уже свой развалившийся брак я не смогла на неё спихнуть. Я в Англии, она — в Штатах. — Если ребёнок волшебник, то всплески магии, увы, либо не унять, либо не вызвать, Агата, — с заметной скукой в голосе продолжила Эдит. Её тарелка, как и у всех остальных за прошедшую основную часть ужина, заметно опустела. Всё то, что специально подогрели и расставили на столе, уже остыло до такой степени, что греть заново попросту никому не хотелось. Эдит заговорщически склонилась к Присцилле: — Знаешь что-нибудь об этом? И она удовлетворённо улыбнулась, увидев, как девочка закивала в ответ. — Меня уже даже обследовали в Мунго несколько раз этой зимой. Моя последняя родительница была волшебницей и ей не было понятно, почему все мои всплески направлены на физическую силу, — и затем пояснила, — за один только январь я случайно сняла с петель три тяжёлых двери, и ей это показалось странным. Или однажды я погнула ручку у чугунной сковороды. Много такого было. — Точно два сапога пара, — Эдит красноречиво глянула на Северуса, и тот вновь стушевался. — За этот учебный год я примерно пять раз взрывал стёкла в классах, — сдавленным голосом добавил он. — Директор пытался закрывать их тяжёлыми шторами, но даже в меня после этого попал осколок. — Ну и ну! — донеслось со стороны Дианы. Потом заторопились, начали накрывать чай, и провели весь оставшийся вечер в беседе и разговоре. И то ли Присцилле и Северусу налили меньше других, то ли ещё что, но дно их чашек показалось одним из первых. Отставляя в сторону кружку, Северус словно случайно глянул на свою нововыбранную «соседку», и она посмотрела на него, и, кажется, оба подумали об одном: «Уходим!» Учтивые вопросы о том, могут ли они помыть посуду, например, споткнулись о безразличный взгляд Эдит и покатились далеко и надолго. Последняя с молчаливого согласия матерей обоих детей буквально выпроводила их из-за стола, торопливо согласившись на то, что да, Присцилле можно показать сад, да, им можно задержаться сегодня и не быть дома ровно в десять вечера, и нет, им ни в коем случае нельзя выходить за пределы участка (об этом они даже не спросили), и да, всё хорошо, просто им, взрослым то есть, надо обсудить кое-что. Мгновения Северус и Присцилла стояли на крыльце, как два суриката. Снаружи было восхитительно прохладно, и серебряные гвоздики звёзд на чёрном-чёрном небе обещали раскрыть множество обитающих в их пыли мифических существ, стоит только приноровиться и разглядеть хоть одно. Свою утешающую мелодию шуршали розовый бальзамин и бегонии, мягко склоняемые к земле ветром, на удивление тёплым и осторожно забирающимся за воротник. Робко, то тут, то там позажигались уличные фонарики сада — маленькие солнца в толщах чернильно-синей полутьмы высокой и густой травы. Присцилла зацепилась за Северуса, как и тогда, в библиотеке, и с этого началась их своеобразная экскурсия. Ей понравилась сирень, взращиваемая Эдит, и она с удовольствием попыталась уколоть палец о немощные шипы кустов её малины, но с успехом провалила эту миссию. И ещё стоило ей увидеть тюльпаны, которые тщательно выращивала Агата, как она не могла не рассказать о своей прошлой родительнице: та также увлекалась садом, и у неё были такие же тюльпаны, и точно такие же розы… Правда-правда! И так они сделали круг по саду, где Присцилла уже успела приметить пустующее местечко среди яблонь и акаций — оно предназначалось для Эйлин, однако той подобный вид досуга оказался ой как далёк… — Ты, я смотрю, не особо разговорчивый, да? — Да, бывает такое. Я просто к тебе не привык. Они дошли до той части участка, где начинался старый яблоневый сад. Пришлось расцепить руки, чтобы протиснуться. Северус уже и забыл, когда последний раз заходил в него вот так, а не через крыльцо. Из столовой доносились какие-то споры и иногда — повышенные голоса. Попадаться взрослым на глаза не шибко-то и желалось. — Это нормально, — доносился откуда-то сбоку голос Присциллы. — Ко мне иногда и по полгода не привыкали. Ты только пообещай, что у тебя получится. — А как иначе? Конечно, конечно, — Северус попытался пройти меж двух деревьев, стоявших особенно близко, и ему почувствовалось, будто его сдавили меж двумя слоями чистого бетона. Единственный его видящий глаз не видел в темноте и не желал к ней привыкать. Северус впервые за долгое время ощущал, что это такое — наверное, быть по-настоящему, полностью ослепшим. Никакой конкретики, не на что ориентироваться; теперь руки были его глазами, и он обратился во весь слух, что у него был. Присцилла шуршала юбкой сбоку, и ничего больше не говорила, и когда они наконец вышли к покосой скамье, то оба оказались взлохмаченными и чуть припорошенными листьями. До скамьи доносились звуки из оставленной этими юными (пока что не очень) приключенцами столовой, и падал желто-оранжевый прямоугольник света. Вокруг блюла свои границы почти ночная тишина, но такая, очень произвольная и вечно меняющаяся: шелест листьев, треск в тишине за оградой, шум машин будто издалека, из другого измерения… — Я постоянно смотрю на твой шрам, и он мне что-то напоминает, — выдала Присцилла, как только они сели. Она — с ногами, по-турецки, Северус — как обычно, двумя ногами на земле, чуть сгорбившись. Не дожидаясь вопроса, Присцилла задрала рукав и оголила правую руку по плечо. Ближе к запястью на её предплечье зиял длинный, кривой ожог с рваными краями. Гладкий, отвратительно-розовый, облепивший руку как надоедливая плёнка на молоке. Кое-где виднелись мелкие бугры. В чувстве, приближенном к удивлению и восхищению, Северус машинально коснулся своей левой стороны лица. Тот скромный мотор, что торчал некрасивым куском на месте его сердца, вдруг вспомнил о своем предназначении и с рывком принялся вовсю качать кровь. Он визуально понял, что это за кожа, что это за ожог. — У нас больше общего, чем я думал, правда. — Ага, — энергично закивала Присцилла. — Я не знаю, кому ты так не понравился, но мне эту штуку оставили мальчики семьи две назад, — она обратно закатала рукав. — На солнце жжёт? — А? Да, когда перегреюсь — так ноет. — У меня если что мазь есть. Если обожжёшься — с удовольствием поделюсь. Присцилла хихикнула в ответ. — Мне кажется, будет лучше, если ты будешь обращаться ко мне просто как «Прис». Что думаешь? — А мне-то что? Я ни в коем случае не против. Он вновь поправил крестик на шее. Это обязано было стать следующим предметом явно наблюдательной Присциллы, но, увы. В короткие мгновения молчания, в полумгле, сгорбившись на покосой скамье, Северус вдруг на миг вспомнил о странной вещи: а ведь настолько не понравился он собственному отцу, не то что каким-то мальчикам. И Северус тут же отогнал эту пренеприятную мысль. Не до неё сейчас.